СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5218 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Ричеркар
Дата публикации: 07.04.2012
Купить и скачать за 30 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Ужасы и привидения, Религия и вероисповедания, Конкурс
Аннотация:

Отрывок:
Ричеркар (фантастическая повесть) Как мало взрослым побывал И снова вниз к ногам владыки. Корою лица оползли, Чтоб засиять сумели лики… Кто знает, зачем они выстроили это общежитие. Причина была, конечно, но зачем они выстроили его именно так. С самого начала на это было страшно смотреть. Они нагнали столько техники, что от вибрации у нас стали желтеть цветы на подоконнике. Но самое ужасное, это был котлован. День ото дня он превращался в отвратительно-бездонную пропасть с глинисто-рыжими краями. - Еще немного и они доберутся до ада, - задумчиво заметил Эдик. В душе я согласился с ним. Но никто и не думал из нас тогда, чем действительно все это закончится. * * * В полдень солнце едва-едва заглядывало в наши окна, а потом исчезало вовсе. Нас было пятеро в одной комнате, и целый день на плитке что-нибудь кипело. Тогда все так жили. Наше общежитие мы называли Старым домом. Оно и было таким, но всем хватало места. У нас были самые длинные коридоры и самая лучшая в мире читалка. Ее разрисовывали, как могли, пока не нашелся один художник и не сделал все по-своему. Но это произошло не сразу. Он как-то долго не мог решиться на это. Так, рисовал что-то по ночам для души. Но однажды днем попал под машину. Ему переехали обе ноги. И потом, когда на костылях стало возможно кое-как передвигаться, он взялся расписывать нашу читалку. Это было не просто. Читалка уже видела многое и каждый раз выворачивала свои стены наизнанку, если что-то на них попадало не то. Но этот мальчишка на костылях сказал, что знает как надо. Эдик спросил у него: - А как надо? – спросили мы. - Надо так, чтоб вам не мешали углы. Вы все время стараетесь занять их и отгородиться книгами. Я эти углы выброшу. Вот только с материалом надо будет помочь. Так оно и вышло. Ребята раздобыли фанеру и укрепили ее в углах. Теперь прямоугольная читалка стала похожа на яйцо. Он много чего знал, этот художник. Еще он насыпал мелких камней в железные карманы. Эти карманы варили полдня, задыхаясь от едкого дыма сварки. Здесь он даже не объяснил, для чего именно это нужно, но все как-то послушались. Его с самого начала стали слушаться, хотя ничего существенного он сделать не мог, а только прыгал, как заяц, на своих стареньких костылях. Железные полукруглые карманы создавали иллюзию объемных иллюминаторов. Читалка плавно и безвозвратно переходила в космический корабль. Я понимал, что как только он напишет вид из этих иллюминаторов, то назад дороги уже не будет. Это понимали все, и вечерами у нас становилось все тише и тише. Со временем, художник заставил нас укрепить дверь. Мы закрыли ее оставшимися листами фанеры, а он расписал ее тяжелой и массивной, проклепанной по периметру болтами, с винтовым засовом. Было очень спокойно за такой дверью, и мы знали, что войти сюда могут только свои. Постепенно корабль-читалка набирал силу. Уже никто не сомневался в правильности того, что знал художник. Понемногу мы уже сами дополняли наш корабль разными деталями. Девчонки развели цветы и рыбок. Мы ночами подрабатывали на разгрузке вагонов, чтоб собрать деньги на масляные краски. Наш художник сказал, что писать будет самыми лучшими, художественными, одна коробка которых стоила половину стипендии. Краски испарялись на глазах, а мы по очереди грузили из вагонов картошку. За это время никто не возразил ни слова. Все видели, как один за другим оживали наши слепые иллюминаторы, и загадочная энергия метагалактик просачивалась к нам прямо в зрачок. Только один раз мы услышали голос: - А ты знаешь, куда мы летим? Последней сдалась комендантша. С самого начала она знала, что происходит наверху, но делала вид, что не замечает. Ей все равно надо было делать летом ремонт, и она разрывалась на части. В конце концов, оценив наши затраты на краски, она поднялась на корабль и подала нам зеленые штора: - Вот, возьмите. Сделаете себе полумрак. Вам ведь света теперь не надо. Шторы были красивые и очень дорогие. Но никто ничего не ответил ей. * * * У нас в комнате все было по-прежнему. Эдик и Пашка каждый вечер маялись дурью. Даже ночные смены на разгрузке вагонов на них не действовали. Но в таком недоумении они были и от меня. Во всяком случае, Пашка не забывал время от времени вставлять что-нибудь по поводу моих цветов. Я разводил их на подоконнике, притесняя продукты, банки и всякий хлам. - Да, ты же бот! – не унимался Пашка. Но это так, в шутку. Ботаником я по сути не был, как впрочем и атлетом, хотя слишком много времени тратил на спорт. Я не мог признаться себе, зачем я это делал. Такой рисунок давал калейдоскоп. Похоже, и цветы, и спорт помогали мне скрыть то, самое главное, что в последнее время подарила мне судьба. Я медленно умирал. И об этом никто не знал. Это случилось в один миг. После тревоги мы все бежали в укрытие. Это был приказ. Я бежал последним и чувствовал, что специально сдерживаю себя. Нам некуда было бежать. Это было понятно сразу. Но все неслись из последних сил, пытаясь хоть в этом найти спасение… Четвертым в нашей компании был Астафий. Молчаливый парень из глубинки. Учеба ему давалась нелегко , но и он ей не поддавался. На все у него было свое житейское суждение. Так что Пашка не зря его прозвал бригадиром. И даже пояснил при этом: - Директор брига. Чем тебе не так? Вернешься в свою редисовку, станешь председателем и вытянешь колхоз в миллионеры. У тебя получится. Вон лоб, какой могучий, ильичевский. Астафий усмехался, но все же один раз спросил у Пашки: А сам-то кем будешь, знаешь? - Знаю. Пашкой. Ко мне и прозвище никакое не липнет. - Ко мне тоже не липнет, -вставил Эдик. - А зачем оно тебе? У тебя имя хуже всякого прозвища. Эдик, он и в тундре Эдик. - Ах, ты гад! Эдик срывался с места и вцеплялся в хохочущего во все горло Пашку, приговаривая при этом: - Ну, все, кришна тебе пришла, молись! И начиналась возня, пока кто-нибудь из них не задолбит другого подушкой. Астафий вздыхал иногда: - Кровати бы надо в два яруса поставить, места будет больше. Толкутся, как кони в стойле. - Ишь ты, мерин деревенский, - тут же откликался Пашка, - Я этих ярусов в армии нахлебался. Хочу жить на своей земле и с видом на море, а не твое рыло. На все это спокойно взирал маленький и щуплый монгол Гонзарик, наш пятый обитатель, совершенно незаметный и молчаливый. Правда, это была лишь верхушка айсберга. Гонзарик молчал по особенному. Он вообще жил не здесь, а где-то там, между Малой и Большой медведицей. И сидел он, по мнению Пашки, тоже не просто так, а гонял психическую энергию туда и обратно. Астафий рядом с хрупкостью монгола смотрелся, как кувалда рядом с иголкой. - Да, форма-то у них разная, да суть одна - стальная, - заметил как-то Пашка и оказался прав. Иногда я сам не понимал, почему мы так долго смогли жить все вместе. - Знаменатель у нас общий, - предположил Эдик, -высшее образование. - Это не мой знаменатель, - уточнил Пашка, - у нас у всех бедные родители, вот и вся разгадка. - Почему же, у Гонзарика отец-вождь или как там, никак не запомню. Сына вот заграницу отправил учиться, - возразил Астафий. - Да, Гонзарик у нас сила! Дома у него Тадж-Махал белокаменный посреди пустыни стоит, а он у нас пятым на кровати в позе лотоса сохнет. Пашка никогда не мог вовремя остановиться, о чем бы ни говорили. Аcтафий как-то заметил, что это у него от какой-то беды. Он рассказал, что в деревне у них мужик один был, который во время пожара спасся. Семья его вся сгорела, а он выжил. Так после этого, он много говорить стал. Не то чтобы ерунду какую-нибудь, нет. Все по делу и с юмором иногда, но беспокойно как-то, ровно прикрыться речью своей, хочет, а все не может. Мне было трудно, с ними со всеми. Но еще труднее было с самим с собой. Может, поэтому я почти каждый вечер спускался в подвал на тренировку. Я знал, что скоро спорт не сможет помочь мне. Наоборот он станет опасным. Однажды утром я заметил на расческе слишком много волос. Мне предстояло пережить и это. Тогда я просто сбрил весь волос и надолго забыл, что такое расческа. Еще у меня был пропуск в одну клинику. Я ходил туда незаметно для других, но в глубине души почему-то знал, что придет время и она тоже не сможет помочь мне. Теперь я уже не знал, что в этом мире могло бы спасти меня. Я схлопывался внутрь. Сворачивался спиралью в ноль, как галактика, получившая зов на сверстку. Только там, в спресованной точке я видел свою силу. А пока мне приходилось многое терять в этом мире. В других комнатах было еще хуже. Некоторые вещи никак не приводились к общему знаменателю, и тогда начиналась давка. Один мир надавливался на другой, и хрупко ломались жизни. Это всегда случалось не заметно, как смерть только что сорванного цветка. * * * Однажды я пришел домой раньше обычного и застал Пашку, лежащим под одеялом. Это было неестественно. Днем он не ложился никогда, если не считать возню на кровати Эдика, чтобы позлить его. Но чтобы среди белого дня лечь под одеяло... Я подошел к нему и иронически потрогал лоб. Его лицо горело. - Ты заболел? - удивился я - А ты думал, что я из фанеры? Вот так началась пашкина болезнь. Вечером пришли девчонки и принесли каких-то таблеток. Пашка выпил две и послал нас к черту. Мы тоже не сильно беспокоились. Такое иногда случалось почти с каждым. Но на третий день мы почуяли неладное. Температура никак не спадала и стойко держалась на 390 ,к вечеру перевалила за 400, и Пашка начал бредить. Он мучительно выходил из какого-то одному ему ведомому тоннелю: то сжимался в комок, то отбрасывал одеяло и мучительно вытягивался, ища руками кого-то. - Все, хватит, его надо отправить в больницу. - Действительно, сколько можно это терпеть. Еще нас всех заразит, - Эдик беспокоился больше всех. - Нет, мужики, тут надо подумать. Он нам не простит, если в больнице очнется. Давайте врача сначала вызовем, пусть решит, что делать, - рассудил Астафий. - Правильно, - согласился я, - Эдик, иди на вахту, позвони. - Подождите! Гонзарик быстро подошел к Пашкиной кровати, взял его запястье, нащупав пульс. Потом приложил свою руку к Пашкиному животу и резко нажал. Тот дернулся и, похоже, пришел, в себя. Он уставился на нас воспаленными глазами и еле выговорил: - Врача ждете? Убью, если в больницу. - Ой, как страшно, - пропел Эдик. Астафий тоже с ним согласился. - Ты, Павел, зря так. Это игра какая-то, глупость. Мы же не знаем, чем тебе помочь. Зачем ты так маешься, ради чего? - Дайте таблетки, - еле слышно попросил Пашка, - все. Он немного отдышался. - Гонзарик, вождь, иди сюда, - Пашка протянул к нему слабую руку, - наклонись, я что-то скажу тебе. Монгол присел к. нему на кровать и нагнулся. Пашка прижал его голову к губам, что-то прошептав. - Скажи им, скажи. У тебя получится. Монгол улыбнулся. - Ну, - не выдержал я, - что он тебе ляпнул? - Он сказал, что снизу вы все похожи на стадо жирафов, только шеи длиннее. - Ясно, - выдохнул Эдик, - это не белая горячка. Это хуже. Нам тоже не хотелось сдавать Пашку в больницу. В последнее время оттуда не возвращались. Нашему художнику повезло - он хоть калекой остался. Но остальным везло все меньше и меньше. Это происходило оттого, что больные лечили больных. Лучше всего в больницу было идти уже мертвым. Тогда у тебя появлялся хоть какой-то шанс выжить. Но там старались не брать таких, и потому в душе мы все понимали Пашку. Единственое, чего боялись мы, так это пропустить переход. То исходное состояние, из которого тебя могли вытащить только в больнице. Со стороны это проследить было практически невозможно, а изнутри Пашка уже не контролировал себя. Я посмотрел на Гонзарика и спросил: - Ты можешь ему помочь? - Сейчас нет. - А что с ним будет дальше , ты знаешь? - Он будет спать несколько часов... - Ладно. Давайте и мы попробуем уснуть. Несколько часов это большой срок. * * * Ночью мы проснулись от крика. Кто-то кричал и бился о панцирную сетку кровати. Это был Эдик. Его голову, как тисками сжимал в бессознательном бреду Пашка. Яркий свет испугал его, он отпустил свою жертву и свернулся в комочек. Эдик свалился вместе с матрацем на пол, быстро вскочил на ноги и завыл. - Идиот! Ты меня чуть не задушил! Их кровати стояли друг за другом, и спали они голова к голове. Пашка снова выбирался из какого-то тоннеля. То ворочался вокруг своей оси, словно ввинчиваясь во что-то, то хватался за железные прутья своей кровати, и потягивался. Глаза его были плотно закрыты, и он часто дышал. - Что это с ним....- обалдело прошептал Эдик - Это роды, - тихо с мягким акцентом сказал Гонзарик. И мы все обернулись к нему. - Чего?! - переспросил Астафий и замер с открытым ртом. Я смотрелся примерно так же, потому что Гонзарик твердо пояснил: - Это роды. Он вернулся назад в свое рождение. Выйдите все. Его нужно принять. Мы не двинулись с места. - Выйдите все! Он умрет, если родится на пол. В глазах монгола блеснула молния. Я смутно начинал догадываться, но боялся верить еще и потому спросил: - Ты знаешь что делать? -Да. - А если не получится? - Приходите, когда встанет солнце. Гонзарик сделал рукой резкий жест, как будто провел черту между Пашкой и нами. И теперь переступить ее было невозможно. Похоже , это поняли все. - Пошли ребята. Пусть попробует. Я направился к двери, и все потянулись следом. Когда мы вышли, за нами щелкнул замок. - Слушай. Что происходит? Какие роды, а? Эдика просто распирало. Астафий тоже был озадачен. - Зря мы ушли. Тут надо доктора позвать. - Ты имеешь в виду врача? - уточнил я. - А какая разница? - Очень большая для знающих. * * * Пашке с армией тоже не повезло. Он служил в грязном месте. И чтоб вернуться сильным, он ослаб изнутри. Это очень дорогая цена. Я узнал об этом в его глазах. В них остались осколки. Похоже, он так и не научился правильно убивать людей, а делал это так же, как все: тяжело и по приказу. Однажды мы смогли поговорить с ним об этом. Это случилось отвратительно быстро, сразу же после нашего знакомства в Старом доме. Я уже начинал сталкиваться с этими людьми. Мы узнавали друг друга по взгляду и притягивались неизбежно, как два огромных куска магнита, резко вдавливаясь друг в друга. В свое время я тоже пришел сильным, но пустым. Пашке повезло больше. Он вернулся раздвоенным. Это и увидел внимательный Астафий. Он почувствовал Пашкин страх ,но не понял, что за этим кроется. Я же знал больше. Этот разговор случился насухую и потому обрезал нас обоих болью. Он попросту содрал с нас то, что уже успело, кое-как нарасти в этой иной жизни. Тогда Пашка как-то особенно пристально посмотрел на меня, а потом, в течение дня я ловил на себе этот же взгляд, но уже разбитый на порции. Я выдержал его, потому что знал, это - пароль. Вечером мы вдруг надолго остались одни. Мы почему-то сразу ни о чем не могли говорить с ним. Те слова, что легко выходили в присутствии остальных, словно застряли внутри. Я очень боялся ошибиться. Я знал, что значит в этой, жизни сказать не то. Пашка начал первым. Он доверил мне самое главное и самое сильное: - Они заставили меня это делать. - А ты? - Там все не так, как ты думаешь. - Я знаю... Они не говорят ничего. Просто удлиняют твои руки железом. А потом... на них оседает грязь. - А ты сказал им об этом? - Нет. Меня убила радиация... После этого наше напряжение ослабло, но я стал единственным, кто понимал всю целостность Пашки. И эта ноша была очень тяжелой. То, что произошло со мной, не знал никто. Конечно, где-то в военных архивах хранилась серая карточка, где в наборе цифр и скупых фраз было, как в склепе, похоронено мое будущее. Эту карточку я видел неизменно серой и шершавой. Они прицепили ее ко мне, как бирку к ноге трупа. Опознавательный знак. Я знал все, что они там написали, но не верил ни одному знаку. Однажды в детстве я целое лето жил у бабушки в деревне. И как-то к вечеру к нам заехали цыгане. Они остановились за деревней, но ненадолго, видно спешили куда-то. Через некоторое время у нас во дворе появилась старая цыганка. Она тут же стала предлагать свое гадание и долго нахваливала хозяйку и дом, но все мельком поглядывала на меня, словно я мешал ей в чем-то. - Я сама умею гадать, - недовольно сказала ей бабушка, - чего тебе надо, яиц, хлеба? Цыганка на минутку застыла и снова посмотрела на меня. - Ничего не надо, - задумчиво нараспев произнесла она и медленно подошла ко мне. Она присела передо мной на землю и заглянула в самые глаза - У тебя две жизни. Отдай мне одну. Я удивился, но не двинулся с места. Она очень не нравилась мне и притягивала одновременно. Все замерло, словно в стоп - кадре: бабушка на крыльце, цыганка, я, даже ветер затих, и ни одна травинка не шелохнулась за это мгновение. - Тебе не унести их, пока не отдашь одну кому-то. - А тебе зачем? - спросил я, еще ни о чем не понимая. - Не для себя прошу, для рода. Родишься среди нас, бароном будешь. - Нет, - тут же сказал я, - я не хочу быть цыганом. - Ну, тогда неси их, если сможешь, - с грустью сказала она и немного погодя добавила: - Все будет так, как ты захочешь... -Что она сказала тебе, что?! Бабушка плакала и трясла меня за плечи, также заглядывая мне в самые глаза. Но я ничего не видел, и, все еще стоял, не мигая словно тень. Это событие неожиданно выплыло из детства и замерло путеводной звездой. Есть что-то во мне такое, что позволит вырваться и оторвать от себя любые бирки. Но как эхом догоняли загадочные слова старой цыганки: - Тебе не унести их две, пока не отдашь одну кому-то... -Вы как хотите, а я иду звонить на вахту. Эдик тронулся с места, но я резко схватил его за штанину. -Стой! Мне почему-то захотелось врезать ему как следует, но я сдержался. - Ну и что, мы так и будем здесь стоять? Два часа ночи! Наконец Астафий принял решение. - Пойдемте, найдем ключи от дискотеки, там и переночуем. На том и порешили. По дороге Эдик что-то бурчал себе под нос. Потом увидел, в холле диван кастелянши и завалился на него с большим удовольствием. - Идите куда хотите. Сумасшедший дом, а не общежитие. Мы с Астафием переглянулись и пошли искать ключи. * * * В маленьком подвальчике Гаудеамус, где проходили наши дискотеки, было все, что угодно, кроме кроватей. Потому, осмотревшись по сторонам, Астафий улегся на бильярдный стол, а я смастерил себе лежанку из стульев. Выключив свет, мы попытались уснуть. Сейчас в тишине я снова смог вернуться к тому, что случилось с Пашкой. Как быстро мы его кинули на Гонзарика. Даже сейчас в душе все трое были спокойны. Так бывает всегда, когда кто-то берет всю ответственность на себя. Мы же могли привести ему только врача, пусть даже самого лучшего, но не доктора. Я им почему-то не верил, хотя это мог быть один и тот же человек, только в разном состоянии. Я знал, что так бывает... эти роды. Я что-то слышал о них. Да, это случалось, но не со всеми и не всегда. Если человек не может жить и не может умереть, то он попадает в состояние ноль. Он как бы возвращается назад в свой золотой кокон, состояние ДО рождения. Это больше, чем смерть и сильнее, чем жизнь. Твой мозг отказывался сознавать все то, что происходило с тобой в этой жизни, и оно стиралось, как со старой пленки. Нет, оно не исчезало. Оно оставалось, но уже было не твое. Взамен ты получал невероятную боль каждой клетки. Она была настолько сильна, что ты просто не чувствовал ее. Как правило сходили с ума. Это второе рождение не выдерживал почти никто. Об этом мало что знали раньше. И диагноз ставили всегда разный: менингит, кровоизлияние в мозг, горячка. А человек пытался вернуться в точку ноль, чтобы придти в этот мир заново, ввинчиваясь по родовым путям в свои три с половиной оборота. Но единственное, что могло спасти ребенка – это любовь. Кто-то должен был ждать его в этом мире. Быть может, чтобы быть ответственным за его приход. Больше об этом я ничего не знал. Постепенно я уаснул… Я проснулся резко, как от крика. Это был снова жуткий сон. Он вцепился в меня несколько лет назад, после взрыва, и все время втягивал меня в какой-то полутемный сужающийся тоннель. На этот раз я спускался в подвал. Ступени были очень крутые, и было, похоже, что я опускался в какой-то липкий колодец. Постепенно становилось все темнее и темнее. Я шел, медленно и против души, что-то страшное заставляло меня все время спускаться вниз. Вдруг я заметил, что ступени стали какими-то непонятно мягкими и ноги немного скользили, когда я переминался с ноги на ногу, прежде чем спуститься еще на одну ступеньку вниз. Я никак не мог понять, отчего это, пока не остановился и не попытался рассмотреть причину этой тревожной мягкости. Приглядевшись, я онемел от ужаса: вся поверхность ступеней шевелилась живым ковром черных тараканов. Мои ноги как мхом были облеплены этой массой. Еще немного, и все это хлынет мне в лицо. Я дернулся, пытаясь выскочить из этого колодца, но, неловко поскользнулся и полетел еще дальше вниз, проваливаясь с головой в эту шуршащую мягкую массу... Резко проснувшись, я вскочил на ноги, всем телом ощущая нервную дрожь от брезгливости. Мне не хватало воздуха. В комнате было по-прежнему тихо. Лунный свет освещал квадратное пространство подвальчика. Я посмотрел на Астафия. Он ровно спал, раскинувшись, его сон был обрамлен зеленым фоном бильярдного стола. В этот момент я почувствовал спиной взгляд, как не чувствовал еще никогда. Что-то сильное разворачивало меня назад. Я повернулся и увидел Гонзарика. Он стоял в дверном проеме и казался призраком в этом безмолвии. Его лицо-маска не выражало ничего. Это было самое невероятное в этой жизни - иметь лицо бога. - Тебе надо идти, - сказал он. - Куда? Я боялся пошевелиться, чтобы все это не растаяло и я не остался снова один. - Наверх. Он ждет тебя. - Пашка? Что-то происходит там с ним, и монгол решил позвать меня. Но почему я, может нам всем надо идти к нему. - Нет. Ему не нужны все. Ему нужен ты. - Хорошо, я сейчас, только... - У нас мало времени. У нас его почти нет. Гонзарик медленно повернулся и исчез. Я опомнился. Что-то странное было во всем этом. Что-то не то. Я снова представил лицо Гонзарика, такое ровное, без единой ненужной линии эмоций. Этого не может быть! Весь наш диалог происходил без слов. Ни я, ни он не открыли рта, но при этом слова отчетливо звучали в пространстве, оставляя после себя эхо. Я опомнился и бросился бежать за ним. Бесконечная длина ночных коридоров и лестниц сжималась упругой пружиной, и я разворачивал ее, набирая скорость. Гонзарика нигде не было. Похоже, он растворился на атомы, с тем, чтобы собраться в нужном месте. Но я знал, где он. Он тоже сейчас ждет меня. * * * Дверь нашей комнаты была чуть приоткрыта. Я немного отдышался и тихонько толкнул ее. Все погрузилось во мрак... То, что я увидел за ней, было настолько невероятно, что я даже не смог удивиться. Прямо передо мной открывался широкий хрустальный коридор. Его стены были сотканы из мерцающего кристалла и в полумраке отсвечивали серебристо-сиреневым цветом. Я медленно вошел в это великолепие, и под ногами у меня нежно хрустнули мельчайшие кристаллики. «Это соль, - почему-то подумал я, - Это все соль». Я двигался по таинственному коридору и, наконец, очутился в ослепительной солевой зале. Величественное сверкание устремлялось вверх, где куполом сходилось в одну точку. Особенный воздух наполнил все. И тут, в самом центре этого огромного пространства, я увидел живой комочек. Это был маленький голый ребенок. Он лежал на сверкающем престоле и шевелил ножками. Я в недоумении потянулся к нему и вдруг увидел Гонзарика. Он как сфинкс сидел на прозрачном солевом троне. Причудливые столбы кристаллов окружали его трон, и я не сразу заметил его в этом блеске. - Сейчас ему предстоит родиться.Ты хочешь помочь ему? - Что я должен. сделать, - спросил я, глядя на сфинкса. - Отдать свою силу. Я замер. - Отдать вторую жизнь? - - Нет. Отдать свою силу. У тебя нет второй жизни. Есть только сила. - А что останется у меня? Я чувствовал, что сейчас смогу потерять все. И это все требовал маленький беззащитный ребенок. Он имел право на это, а я…. Я внутренне протвился тому, что монгол выбрал именно меня. - Я болен, причем смертельно. Ты не можешь не знать об этом. Они облучили меня, и мне осталось совсем немного. Монгол молчал. - Почему ты выбрал меня?! - взорвался я - У тебя есть сила. - Она есть у каждого! Давай мы все сбросимся понемногу, но останемся живы. - - У ребенка может быть только один отец. Ему нужна твоя сила. Я не верил своим ушам. Именно сейчас, когда я так нуждался в этой жизни, у меня решили забрать ее .Ну почему мне никто не хочет помочь. - Если я отдам силу, я умру. Монгол молчал. Он медленно сошел с трона и подошел ко мне. Полы его белых одежд величественно следовали за ним. Он подошел совсем близко и внимательно посмотрел на меня. Я опустил глаза. Тогда он дотронулся до моей руки, поднял ее и приложил к своему сердцу. - Я не могу отдать ему свою силу, потому что во мне есть лишь мудрость. Поэтому я стою здесь. И я знаю, ЧТО НАД0 ДЕЛАТЬ. Я поднял голову, и посмотрел на него , пытаясь прочесть в его лице ответ. - У тебя есть право выжить. Любой другой, отдав свою силу, тут же умирает. Но ты … Он сделал паузу и задумался. - Что…я…,-почти выдохнул я - Ты имеешь в себе лучи. Монгол улыбнулся и отпустил мою руку. - Это не лучи! Это радиация! - Это твой шанс выжить. Обрати радиацию в силу, и ты сможешь жить. Он медленно удалялся от меня и одновременно таял... Теперь я остался один в этом огромном соляном пространстве. Ребенок возился сам с собой, и казалось, не замечал нашего присутствия. Он лежал на прозрачной соляной глыбе в форме престола и тихонечко дышал. Я наклонился к нему, но он не заметил меня, а только ловил пальчиками воздух. Сердце сжалось, и я не выдержал. - На, бери. Может тебе она принесет счастье. Я осторожно коснулся указательным пальцем его правой руки. Он тут же ухватился за мой палец и крепко зажал его. Все его крошечное тельце вызывало беспокойство. Он повернул ко мне свое маленькое личико, сморщил его и тоненько заплакал... * * * Утро выдалось тихим. Это был выходной. Старый дом отсыпался. Техника, что рыла котлован, замолкла. Странно, мы начинали привыкать к. новым вибрациям и отвыкать от тишины. Мы собрались в коридоре этажом ниже нашей комнаты. Никто не хотел торопиться. Эдик угрюмо молчал и дрожал от утренней сырости. По утрам в коридоре всегда было холодно. Астафий уселся на подоконник и сказал: - Нам будет трудно жить всем вместе. Но если надо, я это вынесу. Эдик сразу проснулся. - Если он родился, то ему нужно жить отдельно. Откуда мы знаем, какой он! - Замолчи. Астафий подобрал ноги и уперся ими в раму окна. Он словно вписался в оконный проем, и я теперь не знал, а существовал ли Астафий вообще, сам по себе, без рамы. Мы с Эдиком стояли друг против друга. Никто из нас не был в состоянии нарушить это равновесие. - А ты? – СПРОСИЛ МЕНЯ Астафий. - Я вынес и не такое. - Понятно, значит, все будет, как и раньше. - Ну, уж нет! – взвился Эдик. - Все будет, как и раньше, - зловеще подтвердил Астафий, и слез с подоконника. - А Гонзарик? Вы не спросили у Гонзарика. Эдик все время пытался обогнать нас, но мы поднимались по лестнице и не говорили ему ни слова. Возле двери мы остановились. Она отворилась сама, словно давно ждала нас и первое, что я увидел – это была рука Пашки. Она выбилась из-под одеяла, резко выделяясь на темном фоне комнаты. У меня кольнуло сердце. Это была рука младенца, забытая им в безмятежном сне. Как много еще предстояло ей сделать, этой руке. Но самое главное – она никогда не держала оружия. * * * Новая жизнь начиналась по-старому. Мне все время казалось, что мы все дружно шли через поле, потом подошли к реке и, не сбавляя темпа и не задумываясь, перешли ее в брод. А потом нам сказали, что это было единственное место, где ее можно было перейти и что если бы мы сбились хоть на один шаг, то нас снесло бы течением, не оставив и следа. Пашка понемногу начинал осваивать эту жизнь. Спал и ел, как все младенцы. Его сон был тем равновесием, которое неожиданно выхватило его из схемы буден, а еда стада эквивалентом учебы. 0н начал учиться. Однажды он просидел в читалке целую ночь. Что-то посетило его, но он с нами не поделился. Эдик по-прежнему дурачился, придумывая всем смешные прозвища, но Пашка не заводился уже с полуслова. Он стал прозрачным. - Сегодня вечером будут распределять этажи, - сказал однажды Астафий. Он ходил в студсовет и все всегда знал. Строительство выходило из нулевого цикла и то, что должно было заменить нам Старый дом, получило право разбега. Это было похоже на хаос гигантских лабиринтов. Кто бы мог подумать, что все это когда-нибудь займут и обживут своими телами люди. Нам предстояло соткать в этом месиве из бетона, свои мирки. Когда я думал об этом, мне становилось плохо. - Хороший хирург никогда не станет, есть мясо, - сказал как-то Гонзарик, и звук его голоса повис в пространстве. И вот сегодня Астафйй принес весть о распределении этажей. Мы имели право выбрать. Собственно, речь шла не об этажах. Никто точно не помнил, сколько их будет. Речь шла об уровнях. А их было три: нижний, средний и верхний. У каждого были свои достоинства и недостатки. Мы решили обсудить все это, чтобы принять решение. Слово взял Астафий. - У нас есть выбор. Конечно, не все его имеют, но у нас он есть. Сейчас вам надо решиться на что-либо, но так, чтобы потом не бегать с места на место. Кроме нас есть люди, готовые просто купить себе это жилье за любую цену и комитет должен точно знать, кто где будет находиться. - Говорят, в городе растут цены, особенно на верхний уровень, - вставил Эдик - Нам надо выбрать свой. Мне показалось, что Астафий все время что-то не договаривает. Он что-то никак не может передать нам. Быть может, не хочет. - Главное сейчас не в этом. Они все притихли и стали каждый по-своему смотреть на меня. Краем глаза я следил за монголом и чувствовал, что он тоже смотрит на меня, но не глазами. - Сейчас мы должны решить вот что. А стоит ли нам вообще переходить в Новый дом. Вы действительно готовы к этому? Прошло неуловимое движение, как будто сменили кадр. Я знал, что все ждали именно этого вопроса, но больше всех его боялся я. - Хорошо..., - задумчиво изрек Астафий,- давайте поговорим и об этом. Он взялся за самое противное - стал вести протокол. - Тебе нужны признания? – спросил Пашка. Я молчал. - Ладно, могу начать с себя, - медленно начал Астафий, - мне Новый дом нужен. И дело не в том, что впятером в этом кармане невыносимо. Дело даже не в том, что у меня, наконец будет что-то свое, сокровенное. Просто я готов к Новому дому и приму его любым. Скажу сразу: я не люблю гостей и первое, что сделаю - это поставлю железную дверь. Вы меня знаете, а до остальных мне нет дела. Им ведь тоже до меня нет дела. Ну, что, сильно разочаровались? - Нет. Просто я думал, что ты вернешься в деревню,усмехнулся я Астафий тоже усмехнулся. - А я из нее не уезжал. Ты это хотел добавить? - Ладно, хватит. Мы сейчас не об этом, - Пашка провел рукой по столу, медленно разглаживая выцветшую скатерть. - Мне тоже нужен Новый дом. Только я его ненавижу. Теперь я точно знаю, что ненавижу, а раньше сомневался, Гонзарик мне мешал. Он знает почему, а вы потом поймете. Ведь, мне очень важно как ты ,вождь,сейчас ответишь. Нам без тебя будет очень трудно. Это и было самое главное. Я боялся, что монгол вообще промолчит. Конечно, рано или поздно мы узнаем о нем, но то, что для него значит Новый дом, он может не сказать. Каждый из нас имел право на это молчание. - Давайте я сначала скажу, - тихо попросил Эдик, - хотя вам все это и не - интересно. Вы думаете, что вам и так про меня все известно. Может и правда. Да, мне тоже хочется жить в Новом доме. Только чем же я от вас отличаюсь в таком случае?! просто тем, что не разыгрываю здесь никаких трагедий. - Нет, номером квартиры, - ответил ему Астафий, - от моей тебя будет отделять три десятка. - Хватит. Мы сейчас действительно не об этом. Это сказал Гонзарик. Его мягкий акцент убрал все углы. Комната округлилась и стала похожа на большую пещеру. Мы сидели кругом возле небольшого костра, а монгол тихонько ворошил в нем прогорающие ветки. Где-то за его спиной мерно капала вода. - Я буду жить с вами. Это не моя воля. Мне так назначено. С самого начала мне было назначено учиться здесь. Я делал это по мере своих сил. И не учить мне вас никогда. Он помолчал, задумавшись о чем-то своем. - Мой этаж будет последним. Это единственное, что я попросил. Дальше будет только небо. Чаша опустела, но в ней осталась последняя капля, самая тяжелая и горькая. Это было мое покаяние. - Все это время мне было трудно любить Старый дом. Это нелепо - как можно не любить самого себя. Он был таким, каким мы его сделали. А потом стали строить этот - другой. Его строили не мы, хотя кирпичи Старого дома тоже не знали наших рук. Но, наверное, я уже не смогу начать все с начала. Здесь мы расстанемся. - Старый дом снесут, - Да, я знаю. Буду искать квартиру. Что-нибудь придумаю. Потом. * * * Мы расстались поздней осенью. Гонзарик уехал домой и сказал, что вернется позже, когда закончится великое переселение народов, и все встанет на свои места. Трое из нас: Эдик, Пашка и Астафий получили жилье и были довольны. Целый день я помогал им переселяться. Вещей почти не было. Так, одни коробки. У них был средний уровень, более того, у все оказался один этаж. Правда, это ничего не значило. Новый дом, удивительно путанный и странный, вместе с тем создавал иллюзию пустоты. Его бесконечные переходы, маленькие пустые залы, площадки, чтоб разминуться после тесноватых коридорчиков оставляли впечатление заброшенного города. Это предполагало изолированность друг от друга, где каждый мог обжить ему отведенное пространство, не натыкаясь на соседа. - Это не архитектура, - задумчиво сказал Астафий, - это целая философия. Первое время все трое никак не могли привыкнуть к своему одиночеству, Они и есть не могли одни, все время звали друг друга в гости. Но постепенно жизнь осваивала новую форму, и они научились великому искусству не натыкаться друг на друга. Правда, взамен пришлось проверить на прочность внутреннюю самодостаточность. И , похоже каждый как сумел, выдержал это. Эдик развернулся вовне и завел много новых компаний. Астафий свернулся вовнутрь, укрепил дверь и занялся обустройством квартиры. Пашка прошел по середине, и все очень долго выверял. Со временем и я перестал бывать у них часто, и наши встречи ограничились лишь невыдуманными причинами или насущной необходимостью. Первое время я старательно изучал пространство Нового дома, и много размышлял над тем, как оно использовалось. Похоже, все сводилось к тому, чтобы не навредить. Сначала я только и делал, что сравнивал Новый дом со Старым. Это было огромной ошибкой. Эти вещи были несопоставимы. Но тогда я даже не догадывался об этом. Прямой и широкий коридор Старого дома стоял в основе моего мироздания. Там ты никогда и нигде не был один, даже туалетная комната не давала тебе такой возможности. В конце концов, ты начинал как-то незаметно уходить в себя. Сужение внешнего пространства позволяло расширить внутреннее. Я понял, что нам удалось это сделать максимально. Наши миры, расширились, до уровня Вселенной. Художник увидел это и сложил наш потенциал. Так мы смогли построить наш корабль. Он показал нам направление и возможно, только благодаря этому мы заслужили Новый дом. Многие спрашивали потом, а будет ли в новом доме читалка? Странный вопрос. Конечно же нет. В Новом доме не может быть корабля, потому что он сам уже есть изначально корабль. Мы сами построили его и именно таким, каким он проявился. Теперь мы могли увидеть себя воочию и во всей красе. Каждый из нас нарабатывал полноту, и она раздвигала пространство. Мы наработали столько, что смогли уместить целый город. Небоскреб Нового дома громоздился как гора над равниной. Но это было особое пространство. Его пытались купить за любые деньги, и многие просто мечтали оказаться в нем. Но мало кто понимал, что за страшную возможность давал этот дом - корабль. Он позволял остаться наедине с самим собой. И если ты был не готов к этому, то никакие двери и компании не могли уберечь тебя от этого сурового взгляда своего Я. То, что мы так долго жили в нашей тесной комнатушке, имело свою причину. Это была точка отсчета нашего будущего. Растащи нас всех пятерых в разные стороны раньше времени, и мы тут же увязли бы в хаосе причин и событий. Скорее всего, это было необходимо. У всех нас внутри сидело огромное желание измениться. Оно и сконцентрировало необходимое пространство, создало оптимальное поле. А наше внутреннее напряжение давало огромную энергию для толчка вовне. И чем сильнее было напряжение, тем больше становилась скорость движения. Некоторые не выдерживали этого и уходили в город. Еще какое-то время они двигались по инерции, но постепенно их время останавливалось, и они погружались в дрему. Со стороны это было почти незаметно. Они, как правило, обзаводились семьями, чтобы хоть чем-то имитировать это внутреннее напряжение. Но чаще всего, они просто уходили навсегда, так и не успев чему—либо научиться. Нас отличала скорость течения времени. Способность изменять ее было одной из основных наших задач. Пока нам был известен лишь один способ - внутреннее напряжение. Но был еще и другой, о котором никто из нас даже не догадывался. Ровно до тех пор, пока был не вырыт этот ужасный котлован. Когда мы столкнулись с идеей Нового дома, то каждый поспешил сшить ей свое платье. Не все представляли себе это новое, но то, что мы, наконец, увидели, выглядело несколько иным. Прежде, чем воспарить над землей, Новый дом решил пустить корни вглубь. Свое долгожданное строительство он начал не вверх, а вниз. Я думаю, испугала нас не глубина этой дыры, а сам факт ее. Хотя кто говорил, что все будет именно так, как представляли мы. Этим и отличается любое новое от старого. Его конструкция такова, что мы почти всегда не готовы к его восприятию. Мне запомнилось, как однажды сказал по этому поводу Гонзарик: - Новое предназначено для того, чтобы понять, где у тебя старое. Может, поэтому я так долго живу здесь... Устройство нашей жизни было одной из свербящих проблем наших учителей. Они не могли не знать всего того, что из года в год происходило в нашем Старом доме, но изменить что-либо пока не могли. - Скорее не хотели, как-то высказался Эдик, - на их месте так сделал бы каждый. Хотя мне больше понравилось пашкино объяснение. - Чтобы научить, надо сначала подчинить, А подчинить нас можно лишь нами же самими. Вот тебе и роль студсовета в системе самообразования. Нет, похоже, все было намного сложнее. Учителя давали нам возможность, но научиться чему-либо мы могли только сами. Сначала никто почти не мог делать это самостоятельно, вот тогда и создавалось то внутреннее напряжение. Собственно, мы его и создавали, каждый себе сам. Ведь никто не понимал сначала, что время учебы не есть отдельное от самой жизни и что, обучаясь чему-либо, ты не можешь не жить в этот момент. Это станет неотделимо от твоей сути, когда ты научишься сочетать в себе самом две удивительно несовместимые вещи: быть и не быть. И, прежде всего, мы учились именно этому. Знание лишь проливались на землю или собирались в сосуды в зависимости от того, насколько ты был готов к их приему. Долгое время я обходился лишь двумя ладонями, пока не понял, что изначально они есть две самостоятельные половинки и уже по этой причине обречены на течь. Интересно, но Гонзарик тоже не пользовался сосудами. Он обращал жидкость в твердь, и она глыбами укладывалась у его ног. Но задача была испить, и в конечном итоге нам доставались лишь капли. Похоже, Новый дом стал одной из попыток помочь, и потому он был задуман совсем иным. Но то, что получилось, не могло быть приемлемо мною. Когда я видел эту непонятную пустоту со всеми ее лабиринтами лестниц и переходов, эти индивидуальные туалеты, но почему-то общественные кухни, отдельные квартиры, но уложенные в секции, все это напомнило мне цветастое бабушкино одеяло, способное лишь на время прикрыть неизменную твердость полатей. Они прикрыли нам новизной самое вечное и невероятно трудное - путь к самому себе. Я не отказывался от самого пути, но и не мог принять его в заданной плоскости. Теперь я попытался выбраться на самую нехоженую тропинку: перейти на личную траекторию. Мне помог в этом котлован. С самого начала в своей губительной глубине он уже предполагал все хитросплетения условно обозначенных уровней. Говорили, что только последний этаж будет свободен, но в чем проявится эта свобода, никто не знал. * * * Пришло лето. После сессии многие возвращались на Родину, Это были необходимые передышки. Прелесть их была в краткости, как в паузе между предложениями. Длительность означала лишь обрыв в повествовании. Родословный корень неизменно требовал свою часть преобразившегося тебя. В начале мы все делали эти встречи слишком долгими. Эти обстоятельные рассказы кто и как, бесконечные чаи с домашними булочками и со всякой снедью, сладкий утренний сон почти до обеда и многое другое, что могли подарить тебе при возвращении домой. По мере роста сознания, время передышек сокращалось. Твое время уже не замедляло ход, закругляясь в прошлое. Ты учился использовал его на нужные поездки, путешествия и встречи. Родным уже вполне хватало разноцветных открыток или с любовью сложенных посылочек из различных частей света. Они как-то быстро примирялись с твоей обособленностью, храня в душе единственную надежду, что после завершения всего им тоже достанется своя законная доля твоего совершенного Я. К осени я нашел себе сносное жилье. Я снимал комнату у одной хозяйки в ветхом доме на самом конце города. Хозяйка оказалась молчаливой, почти немой. Казалось, она совсем не замечала меня, но все пространство, которое окружало нас, принадлежало ей. Она никак не хотела делиться, хотя сдавала большую комнату. В душе я только посмеивался, потому что давно уже научился управляться с любым пространством и внешне не претендовал ни на что. Теперь я начинал понимать преимущества Старого дома. Его пространство могло делиться до бесконечности. Кроме того, Гонзарик научил нас увеличивать его до необходимых размеров, и мы уже не сталкивались друг с другом. Осень была тяжелой. Все время лил сильный холодный дождь. Бревенчатый домик промокал. Его внутренность отсырела, и я подолгу не вставал с постели, кутаясь в старенькое одеяло. Здесь я хранил свое тело. Другая моя часть где-то скиталась, но чаще всего она стояла под мокрым деревом неподалеку, из последних сил пытаясь научиться не принимать этот мир таким, каким он умел казаться. Мне стало трудно учиться. Ничего не входило в меня просто так, всегда надо было что-то вытолкнуть лишнее, прежде чем впустить. Первой ушла размеренность, вернее некая однородность меры. Теперь мой ритм уже не зависел от всевозможных случайностей извне. Еще я перестал читать. Это было единственным, что хоть немного обрадовало меня. Я все время ждал этого момента и пытался предугадать причину. Более всего мне подходила внутренняя наполненность или желание состояться, ведь что ни говори, а всю культуру можно сравнить лишь с молоком матери. Можно всю жизнь упиваться им, оставаясь младенцем. Я же начинал взрослеть. Но, похоже, истинная причина была совсем в другом: старуха экономила электричество. Так пережил я год. Все это время уместилось в скорлупе орешка, который незаметно закатился в одну из широких щелей хозяйкиного дома.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/ePtycNC4xfa
Ричеркар - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...