СЕЙЧАС обсуждают
Не указано 
02:09 14.11.2017
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5208 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Синдром зародыша
Дата публикации: 23.05.2012
Купить и скачать за 30 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Рейтинг  синопсиса: 0
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Рассказы. Короткие истории, Конкурс
Аннотация:

Оформление: Авторское
Редактура: Авторская
Корректура: Авторская

%Когда думаешь, что счастье – это обретение родственной души, которая извлечет тебя из хронической неудачливости, то вдруг сталкиваешься с ситуацией, когда тебе самой нужно кого-то вытащить. И приходит понимание, что это и есть счастье. Парабиоз существования. Тот самый, которого добивается, в конечном итоге, каждый внедрившийся в материнский организм человеческий зародыш. Синдром зародыша – это одновременно и болезнь одиночества, ищущего защищенности. И способ лечения этой болезни, позволяющий обрести гармонию в мире замкнутых в себе индивидуумов. Мир не делится на мужчин и женщин, особ и особей. Он вообще не делится. Он существует в симбиозе всего и вся. И заставляет нас сосуществовать в единстве, зависеть друг от друга и находить в этом счастье.

Отрывок:

У жизни очень длинная история, но у каждого из нас есть крайне точное начало жизни – это момент зачатия.
Жером Лежён (французский генетик, профессор, первооткрыватель хромосомной природы синдрома Дауна)

Конец лета

Странное состояние природы – конец лета. Уже прохладен ветер и задумчивы темные от пыли деревья, но солнце расточительно и щедро сыплет на землю свои ослепительные монеты. Будто сопротивляется времени полутонов, той срединной неопределенности межсезонья, за которой приходит пора увяданья.
Вчера, когда Лиза брала билеты на московский поезд, в Киеве еще сияло лето, и в щедрости августовского солнца не чувствовалось ни тени прощания.
А сегодня в Москве над перроном висит мерзкая осенняя морось.
Воздух, густой, липкий, навязчивый, цепляется за одежду, путается в волосах.
Состав будет стоять еще полчаса, но они не стали растягивать прощание: махать друг другу руками, придумывать натянутые фразы, ловить во взгляде ускользающую тень возможного продолжения. Два соприкоснувшихся на пару часов одиночества молча поцеловались на прощание и разошлись.
Чуда не произошло.
То, что много месяцев неспешно вызревало в них, оказалось обычной интрижкой.
Теперь поскорее забыть. Встретились, прикоснулись, присмотрелись.
«Как хорошо, что он ушел, - думает она, сквозь мутное стекло цепляет взглядом сырые фонари. - А все-таки, если бы остался, банально и глупо торчал на перроне, посылая эсэмэски и пытаясь постучать в окошко, было бы здорово. Так все влюбленные делают, когда прощаются. Все. Влюбленные. Хорошо, что он ушел».
Чтоб отвлечься и чем-то себя занять, раскрыла прихваченный в дорогу романчик в мягком переплете и долго смотрела на цифру -115- в низу заложенной страницы. Буквы расплывались, не желая складываться в слова.
«Быть может, Бог сотворил пустыню для того, чтобы человек улыбался деревьям...», - она перечитывала эту фразу несколько раз, как заклинание, вылавливая из нее ускользающий куда-то смысл.
Как-то глупо все получилось.
«Приезжай, я больше без тебя не могу! - написал он в последнем письме. И она помчалась, как сумасшедшая. - Ночь туда, ночь обратно, не так уж это далеко, только посмотреть друг на друга, а вдруг, это судьба...», - уговаривал он ее. На один день. Точнее, на несколько часов, которые должны были решить все вопросы их полугодового виртуального общения.
Тоскующий художник, от которого сбежало вдохновение, и бывшая училка, умеющая разговаривать стихами.
Ну, разве не парочка? И чем, по-вашему, это могло закончиться?
Лизе вдруг захотелось, забившись в темном углу вагона, тихонько, по-щенячьи поскулить от обиды. Изголодавшийся по женскому телу, одинокий художник овладел ею прямо в мастерской на окраине Москвы, среди запахов пыли и красок, золоченых рам, каких-то старинных предметов, наполненных смыслом и древними тайнами. За темными, наглухо зашторенными окнами. На старом диване. Просто и грубо. Без всяких романтических арабесок.
Это случилось.
Как можно было отказать, ведь она сама к нему приехала.
Наверное, это была бравурная мелодия. Лиза не помнит. Ее душа сначала играла на одной струне, а потом та оборвалась и повисла, звякнув напоследок пронзительно и тонко.
Прощаясь, художник суетился и спрашивал, сколько стоит билет. Неловко сунул ей в ладошку сто долларов и, конфузясь, улыбнулся: «Прости, я не знал, что ты в первый раз. Возьми на мороженное». Она в ответ так же отвратительно усмехнулась и пробормотала: «Я его не люблю». Стыдно было возвращать деньги. Бедняжка с ужасом представила, как он будет ее уговаривать, засовывать деньги в карманы, и машинально взяла новенькую купюру, решив, что потом, когда все это, наконец, закончится, отдаст первому попавшемуся нищему. Получается, он ее купил.
«Быть может, Бог сотворил пустыню для того, чтобы человек улыбался деревьям...», - сквозь слезную пелену настойчиво читали ее глаза.
Как больно разбиваются мечты…
В сумочке зазвонил телефон.
«Неужели он?» - мелькнуло в голове.
Нет. Звонил Юра. Когда-то он был влюблен в Лизу. Но давно попал в статус простых друзей, с которым иногда перезваниваются и шлют дежурные новогодние открытки.
Юрка милый. Но совершенно без претензий, талантов и перспектив. Ничем не выдающийся программист в сервисном отделе небольшой компании. Ничего серьезного. Запасной вариант судьбы. Куда ему было тягаться с великолепным московским художником, без сомнения гением и без пяти минут лауреатом Нобелевской премии.
- Привет, Лиза. Ты не отвечаешь на мои звонки. Очень хочу тебя увидеть! – голос так близко, будто звонит с соседней улицы. – Ты где?
- Я в Москве..., – растерянно пробормотала Лиза. - Здесь, на самом краю лета...
Ей невольно хотелось схватиться за его голос, как за соломинку, способную вытащить из отвратительного душевного межсезонья.- Юр, ты знаешь... Я тоже очень хочу тебя увидеть, - как эхо, повторила она.
- Когда ты приедешь?
- Завтра.
- Номер поезда, скажи, - заторопился он, - я тебя встречу.
- Поезд 18, вагон 5, - почти прошептала она.
- Ты что плачешь?
- Да нет. Это просто ветер…
Через час поезд выскользнул из сумрака Подмосковья, и ему открылось ослепительное солнечное небо. Неумолимо набирая ход, он возвращался в родное и теплое украинское бабье лето.
Как хорошо, что в Киеве, осень наступает только в октябре.
Колеса уже отстукивали новую бравурную мелодию. Все дальше и дальше. Боль, пустота и морось остались там, на перроне московского вокзала, превращаясь в очередное жизненное воспоминание.
Завтра в семь утра Юра будет встречать ее у пятого вагона с букетом любимых ею маленьких красных хризантем. И все будет хорошо.
Улыбка скользнула по её губам и рассыпалась тысячью солнечных зайчиков на треснутом в уголке окна вагонном стекле.
До нее, наконец, дошел смысл вертевшейся на языке фразы модного современного писателя:
«Быть может, Бог сотворил пустыню для того, чтобы человек улыбался деревьям...»

Давайте знакомиться


Как вы догадались, мою героиню зовут Лиза. Это невысокая худощавая женщина средних лет с выразительными голубыми глазами. Пожалуй, ее можно было бы назвать красивой, если бы не тонкие губы, жиденькие волосы и веснушки на носу. В порыве дружелюбия я говорю ей, что веснушки - это отметины солнца, но Лиза все равно старательно замазывает их тональным кремом. Таких женщин вокруг миллионы. Стандартные серые мышки, несуразные и сомнительно симпатичные.
Именно так Лиза думает о себе. Но я считаю, что в ней есть изюминка.
«Ау? Изюминка, где ты?»
Она тебя в упор не видит. Но верит! А куда денешься. Действительность не позволяет ей предаваться унынию и ставить точку в жизненной драме. Даже если кажется, что на лбу написано: «одинокая разведенка».
А впрочем, в разводе она уже три года, но пока, вопреки предсказаниям Юрки об её скоропостижной смерти и нищенском полуголодном существовании, живет, развивается, растет, и умирать, соответственно, не собирается. Не дождетесь! И на лбу у нее написан совсем другой текст: «свободная женщина».
Я увидела этот сияющий лозунг феминизма в то утро, когда она вернулась в Киев после развода, с двумя малолетними детьми и парой чемоданов в руках. Как раз в конце лета, в период межсезонья, как несколько лет назад, когда вдруг сорвалась и метнулась на встречу со своим виртуальным художником.
Теперь она вновь расставила точки над і, развелась, поэтому издалека показалась взъерошенной какой-то, как наседка, удерживающая возле себя разбегающихся цыплят.
Мы стояли, обнявшись, на перроне киевского вокзала и не смели взглянуть друг другу в глаза.
У каждой из нас теперь была своя женская история.
Я готовилась утешать бедняжку, полночи зубрила вступительные фразы ободряющей речи. А когда увидела, поняла, что это ни к чему. Бьющее в глаза сияние вновь обретенной свободы делало ее и без того величественно неуязвимой.
Я вдруг почувствовала, как не хватало мне Лизы все эти годы.
Украдкой вглядываясь в ее лицо и отмечая на нем следы времени и опыта, с радостью поняла, что она осталась такой же. Несгибаемой скрепкой, которая умела соединять несоединимое.
С обывательской точки зрения, моя подруга была странным человеком. Порой предельно нудным, мелочным и даже скупым. А спустя минуту могла спустить все свои сбережения на восстановление старинного Храма или лечение одинокой соседки.
Была душой компании, извергающей вулканы идей, и одновременно отшельницей, надолго впадающей в меланхолию. Она погружалась в себя, как батискаф в бездну. И в эти периоды её выпадения из жизни Лизу лучше было не трогать. Она умела кусаться, иногда достаточно больно. Каким-то образом умудряясь помирить непримиримых и оправдать тех, на ком уже некуда ставить клеймо, она хотела найти золотую рыбку в мутном потоке будней. Для этого с энтузиазмом выдумывались какие-то душеспасительные теории, законы и правила: «Инструкции по правильному жизнеупотреблению» (как она их называла).
«Нет, вы только подумайте, - говорила неисправимая оптимистка, когда её фонтан вдруг мощно и неудержимо вскрывался, - как удобно, знать лекарства от всех жизненных болезней! Появится проблемка, а ты ее хлоп – и готовым рецептом по темечку. Даже если не помогает, то утешает как факт, что подобные тараканы водятся в голове у большинства жителей нашей планеты!»
Лиза умела слушать. И слышать. Чем-то другим, кроме ушей.
Внимая моим телефонным монологам о любовных катастрофах, которым в юности хочется придать максимум трагизма, она терпеливо покашливала в такт причитаниям, шумно дышала в трубку. И всегда находила какое-нибудь короткое и порой резкое слово, попадающее прямо в суть и действующее наверняка. Словно извлекала его из сердца.
Казалось, что Бог ошибочно скроил её из совершенно несовместимых лоскутов: романтичности и прагматизма, язвительности и ранимости. Как это способно уживаться в одном человеке? Иногда мне кажется, что при запуске её бортового компьютера просто сдвинулась какая-то программка. И Лизка получилась именно такая.
Как тосковала я по ней в часы мучительных женских сомнений, которые случаются с нами так некстати и требуют обязательного свидетеля. Как сердилась на скупые строчки ее стремительных электронных писем. И как радовалась теперь воинственному блеску ее глаз, обещавшему нам эйфорию нового совместного моделирования жизни.
Слава Богу, Лиза осталась прежней! Тут же, не выпуская их рук детей и чемоданов, она заявила, что знает, чего нам не хватает для счастья. Решительно подтягивая штанишки разбегающемуся в разные стороны трехлетнему сыну, она самозабвенно призналась, что намерена добыть это прямо сейчас. Вот только ванну с дороги примет!
Удивила! Как будто это и так не ясно.
Тоже мне первооткрыватель.
Все едва покончившие с прошлым неудачницы, еще дымящиеся от пыла страстей, обжегших их радужные крылышки, полны решимости, тут же сдвинуть планету с катушек и доказать, что достойны счастья.
Прямо сейчас! Завистникам и осуждающе качающим головой морализаторам, соседям и родственникам, самой себе, наконец, доказать, что затеяли все это ради одной великой и замечательной цели. И все жертвы, которые пришлось принести на алтарь сумасбродной идеи, оправданы и закономерны. Как закономерно вечное движение перемен.
Ну, и что. Кому из них удалось это сделать прямо сейчас, едва приняв ванну с дороги?
Да никому!
Это ведь не шишки в лесу собирать.
Вот и у Лизы не вышло.
Оказалось, что сначала, как минимум, нужно выжить и встать на ноги.
Не мудрствуя лукаво, она придумала оправдание своему прагматизму. И, пытаясь примирить прозу и поэзию своего многодетного существования, отправилась продавать французскую посуду.
Иногда это у нее даже получается.
День ее заполнен до отказа квалифицированным сопровождением продаж: телефонными звонками, встречами, переговорами, отправкой факсов и прочей коммуникативной ерундой. А вечером ее ждут дети. Думаете, легко?
Но что поделаешь? Юрка остался в Нижнем, где под крылышком его суровой мамы, они с Лизой пытались построить когда-то семейное счастье. Он больше не звонит и не пытается героически вытаскивать её из жизненных передряг, поняв однажды, что она из тех женщин, которые предпочитают выбираться самостоятельно.
Теперь ей приходится жить одной с двумя малолетними спиногрызами.
«Легкомысленная дура», - говорит себе подруга в минуты прозрений, но возвращаться назад не собирается.
- Только в единении с другим человеческим существом возможно обрести гармонию существования! И если это существо не твое, то гармония попахивает дурдомом! - горько и высокопарно иронизирует Лиза, когда заходит ко мне, чтоб отвести душу и заглушить свое вечно бодрствующее чувство вины.
Она любит говорить красиво и отравлена совершенно сумасбродной идеей - научиться так же красиво жить.
Но, с гармонией существования у неё есть пока определенные сложности.
Естественно, она не собирается вечно ходить в одиноких разведенках. И теперь, как никогда, ей нужны правильно сформулированные законы существования. Как там она их называет?
«Инструкции по правильному жизнеупотреблению». Вот!
Пока все наладится.
Главное, правильно задать вектор. Для этого она лихорадочно отыскивает рецепты в мудрых книгах и напрягает мозги размышлениями.
Все это в перерывах между торговлей и выживанием в условиях сурового безмужнего быта. Её семейство обитает по соседству со мной, в небольшой двушке на Позняках.
Этот спальный район Киева давно побил все рекорды по количеству кирпичей и бетонных панелей на душу населения, но его продолжают настойчиво застраивать, словно соревнуясь за обладание последним сантиметром свободной землицы. И улицы при этом не стесняются называть красиво и загадочно, например, Княжий затон. Вот на Княжем затоне Лиза и живет.
С наличием князей тут, понятное дело, сложно. А вот самые разнообразные чудаки, заселяющие густо посаженные каменные колоссы, наличествуют в избытке.
Нос к носу.
Но каждый в своей наглухо закрывающейся камере внутреннего сгорания.
И это не способствует, увы, Лизкиным поискам и не внушает особого оптимизма по поводу устройства личной жизни. Но выбирать пока не приходится.
В ее приоритетах нет, кажется, ничего особенного. Как у всех. По неистребимой женской привычке она мечтает о любви, нормальной семье и работе, приносящей удовлетворение.
Конечно, это кажется банальным. Поэтому Лиза никому не признается в своих простых мечтах. А сама потихоньку, тайком от всех, извлекает из сердца самое главное, что должно оттуда извлекаться.
Хорошее дело браком не назовут

- Привет, Лиза, - он стоял на перроне, как и ожидалось, с букетиком красных хризантем и смешно жмурился то ли от солнца, то ли от смущения. А может быть просто от радости, что выудил, наконец, беглянку из времени и пространства и может воочию наблюдать симпатичные ямочки на ее щеках.
Эти ямочки вытворяли с Лизкиной невзрачной внешностью что-то невероятное. Стоило ей улыбнуться - и моя бледнолицая подруга вдруг начинала светиться, будто кто-то зажигал внутри её головы маленький фонарик. Именно на это предательское свечение неопытный программист и попался когда-то, как мотылек.
Заменяя коллегу из сервисного отдела, он пришел устанавливать у Лизы Интернет. Они разговорились, а потом оказалось, что он снимает квартиру на той же лестничной площадке, у соседки. Пока все это выяснялось, Юрка уже понял, что пропал. Его вдруг осенила безответственная уверенность в том, что Лиза и есть ТА ЕДИНСТВЕННАЯ, о которой мечтает каждый уважающий себя подпольный романтик. Предназначенная только ему, главная женщина всей его жизни. Бывает…
Он, бедняга, и не предполагал, как может быть коварна судьба.
Это как гипноз. Гипноз, гипноз – хвать за нос! Мозги, уши, глаза и другие участки тела бедного компьютерщика попали под власть тотального заблуждения, которое практически у всех лечится одинаково: необдуманным браком и несколькими совместно проведенными годами взаимного приоткрывания тайн.
Ему казалось, что он полюбил Лизу. Смотря на неё сквозь розовые стекла своего желания, Юра принял этот подарок судьбы и начал готовить почву для совместного счастья.
Стал заходить под предлогом проверки коннекта, напрашивался на чай, познакомился с будущими тещей и тестем, вошел в доверие к коту Тимофею. Короче, наступал по всем фронтам. Она, конечно, догадывалась о причинах столь пристального внимания, особенно, когда он, наблюдая за метаморфозами ее лица, глупел на глазах. Нажимал не те клавиши, путал регистры и клал в чай столько сахара, что жидкость начинала переливаться через край.
Лиза предпочитала всего этого не замечать, чтоб не усложнять. А сама бессовестно использовала добродушного парня то на подсобных работах, то для похода в кино или прогулки в парке. Но в душе.
Ах, что там говорить, Юра не был птицей её полета.
Мечтавшая о космонавте или покорителе глубин, Лиза продолжала искать журавля в небе. Нашла. Среди живописцев. Но во время памятного посещения российской столицы этот журавль так явно сменил оперение, что в отношении к ординарному программисту наметился заметный перелом.
«Эгоистка», - скажете вы.
«Эгоистка, ты Лиза!» - сказала я, когда узнала о намечавшейся свадьбе и всех предшествовавших этому решению событиях.

***
Он стоял на перроне с букетом маленьких красных хризантем. Ну, кто мог против этого устоять?! Тем более что все так отвратительно складывалось в осенней Москве.
Лиза медлила, втягивала голову в плечи и, словно улитка, ползла по тесному проходу вагона, нарочно пропуская пассажиров вперед и пытаясь оттянуть встречу.
Именно тогда она впервые почувствовала, как внутри заскреблись мерзкие монстры, подобные лангольерам Кинга. Кто-то интеллигентно называет их внутренним голосом или вторым я.
Конечно, Юра не мог знать, что она вытворяла в Москве на старом диванчике в мастерской художника. Но ей-то от этого не легче.
«Нет никакого сомнения, что Бог создал пустыню для того, чтобы мы умели улыбаться деревьям...», - старательно утешала она себя, перефразируя полюбившегося автора. Увидев в окно бордовые головки хризантем, смущенную улыбку ничего не подозревающего друга и сияющее по-летнему солнце, поклонница «Алхимика» вышла из вагона, словно горькую микстуру, одним глотком вдохнула прелесть киевского бабьего лета, предательски упрощающего жизнь. И решительно заткнула рот своим лангольерам.
Она старательно растянула губы в улыбке и нагло уткнулась в его плечо, чтобы спрятать всю правду о своем падении. Нет сомнений, он именно то, что ей нужно!
И только где-то глубоко в желудке тихонько шевельнулись муки совести…
Лизка глотнула еще немного воздуха и подумала: «Я привыкну».
- У тебя все в порядке? – участливо спросил между тем парень, осторожно заглядывая ей в глаза.
- Да. Просто я устала, - грешница подняла на него покрасневшее лицо и с благодарностью посмотрела на ежики хризантем.
Она опустила голову в терпкую свежесть букета, еще раз вздохнула. И глухая внутренняя боль, которая обручем сковывала ее внутренности, вдруг лопнула, как мыльный пузырь, окончательно вернув Лизку к жизни.
***
Прошло два месяца, они поженились.
А потом уехали в Нижний Новгород.
И Лиза на какое-то время совершенно выпала из поля моего зрения.
Объявилась подруга только через полгода. Задышала радостно в трубку, сообщив, что у нее родилась дочь Виктория.
- Виктория - это значит победа! – орала она мне в ухо, как будто я могла этого не знать.
Она, казалось, была счастлива этой своей победой: тараторила без умолку, шумела, глотала слова, словно торопилась на уходящий поезд.
Потом пропала еще на год, путешествуя на своем глубоководном батискафе по запутанному форватеру жизни.
И вдруг как раз перед Рождеством снова вынырнула из времени и пространства и сдержанно объявила о новой своей победе: «Я родила мальчика!»
В этот раз подруга больше молчала, задавала вопросы и слушала.
Кто их разберет, этих лангольеров. Иногда они являются и ко мне, когда я вовсе не расположена к созерцанию рассвета. Толкают в пропасть отвратительной меланхолии. И ни с кем, абсолютно ни с кем не нужно говорить об этом, потому что стираются расстояния, стены, заборы и разделяющее нас пространство становится проводником невидимых внутренних движений. Ты чувствуешь их как импульсы: страхи, скрытые мотивы поступков, обиды, зависть, боль, плохое настроение. Все это наслаивается друг на друга, слепливается в огромный ком и надвигается на тебя, как проклятье. И ты напрягаешься, пытаясь защититься от собственной отзывчивости на чужую боль.

В поисках мужчины
Зачем люди знакомятся? Мужчины и женщины, я имею в виду.
Нет, ну, конечно, понятно для чего... Сексуальное влечение, притяжение противоположностей, зов природы, стремление к продолжению рода.
Мне так хочется верить, что мы ищем в простом знакомстве еще чего-то. Например, родственную душу или утерянную половинку, любовь.
Странно устроен человек. Для полного счастья ему вечно кого-то не хватает.
По статистике мужчин на свете меньше, и некоторые женщины просто обречены на одиночество.
Лиза не могла себе представить, что личное счастье может зависеть от статистики. Как ее душе, жаждущей любить и быть любимой, втолковать, что половинок на всех не хватит, и что можно остаться с носом? Она хотела любви! И ей было наплевать, что пророчит безжалостная реальность жизни, в которой порядочных мужчин, без проблем, неизлечимого алкоголизма и легкой шизофрении не просто мало, но вообще практически не существует. Она в это не верила! Мужчина, как вымирающий вид! Чудесная глупость!
"Не хочу верить и не буду! Это мне жить мешает, понимаешь?!!!» - вопила она на моей кухне темными ночами, куда, больше не умея справляться со своим одиночеством, прибегала через два квартала, принося все свои нехитрые коммерческие и личные тайны.
Теперь мы поменялись местами, это я теперь шумно дышала в трубку, нервно раскачивалась в такт ее причитаниям о горькой бабьей доле. И пыталась найти для нее какое-нибудь короткое и простое слово, попадающее прямо в суть и действующее наверняка. Пыталась извлечь его из сердца.
- Я точно знаю, что моя душа пришла в этот мир, чтоб научиться любить. А если у нее есть такая высокая цель, значит, и средство достижения предусмотрено небесами! - Лизка волновалась, нервно вышагивала меж испуганно расступившихся табуреток и, как мельница, размахивала руками, грозя что-нибудь уронить и перебудить весь дом. Она волновалась, потому что процесс латания душевных дыр неумеренно затянулся.
А помнится, ей хотелось исправить все «прямо сейчас»!
Я зорко и сочувственно следила за ее порывистыми движениями и пыталась успокоить.
Конечно, в ожидании индивидуального счастья, можно любить свою работу, Бога, детей, природу, Родину, человечество, наконец. Для Лизки все это было не то.
Она вбила себе в голову, что ЕЙ обязательно нужно найти ЕГО!
Быть может, она и права. Близкий человек – единственное, ради чего можно было бы поставить на кон свою свободу.
Но как?
Не выйдет же она улицу и не заорет во всю свою кошачью мощь: « Ау, мужчина моей мечты, ты где? Я вот тут жду тебя, не дождусь, где ты, любимый, дорогой, единственный. Вынь, наконец, из ушей бананы, морковки, наушники или «что ты там еще себе засунул». И услышь меня! Я тут!»
Во-первых, не выйдет и не заорет, это ясно. Хотя, с нее станется. Вот прибежала же среди ночи. Руками машет, о любви вопит. Припекло, значит.
А, во-вторых, на такой умопомрачительный призыв могут сбежаться вовсе не те, кого рисует её воображение в качестве прекрасного принца.
А что собственно рисует её воображение? Ну-ка, ну-ка....
Призрак возлюбленного маячил туманным облачком на самой окраине Лизкиного сознания, не желая обретать зримые черты реального мужчины.
- Как же искать, если толком не знаешь, кто тебе нужен? - спрашиваю я.
- Да, я как-то об этом не подумала, - сразу успокаивается она и, схватившись за чашку с остывшим чаем, громко втягивает в себя жидкость.
- Так, спокойно. Начнем с роста. Мужчины, какого роста тебя привлекают? - говорю я хладнокровно.
- Конечно, высокого, - не задумываясь, отвечает Лизка, и тут же поправляется, - хотя, зачем мне высокий, еще шею сверну. Я ведь сама метр шестьдесят с кепкой.
- Хорошо. Дальше. Телосложение?
- Конечно, хотелось бы что-то покрупнее. Шварценеггера, конечно, я не потяну, но Кевина Костнера вполне... Да... Фантазия у меня... Жаль только, что сама я не Клаудия Шифер, - она ухмыляется, не найдя доводов в пользу своей привлекательности, и обреченно плюхается на жесткий кухонный диванчик.
- Так. Медленно спускаемся на землю. И думаем, думаем, мыслями шевелим.
Волосы на голове шевелятся от напряжения.
- Ну, ладно... Собственно телосложение не так важно. Лишь бы человек был хороший, - примирительно говорит подруга и включает чайник, словно ей наскучило выдумывать то, о чем она не имеет ни малейшего представления.
Но я не унимаюсь.
- Глаза? Глаза, конечно, только голубые, как у тебя. Волосы – русые. Потому что и у тебя русые. Были когда-то, - внимательно присматриваюсь к остаткам последнего мелирования на Лизкиной голове. - Правда, чем же плохи черные или седые? Бывает, что и волос-то нет.
Господи о чем мы думаем, разве внешность имеет какое-то значение? Главное душа, точки соприкосновения, характер, взаимное влечение.
Мы понимаем, что наши черепушки до отказа набиты стереотипами, далекими от реальных Лизкиных потребностей. А ведь и, правда. Кто ей нужен? Порядочный неглупый мужик с добрым характером, который подружился бы с её детьми.
Но разве найдешь все это в одном флаконе?
К тому же планка у неё после развода поднялась. Она не хотела больше «удивляться простым деревьям». И вновь увлеклась поисками журавлей.
И чего ей не хватало? Схватилась, детей сорвала, бросилась сломя голову в самое пекло неизвестности с горьким названием свобода. Теперь вот принца ищет, Кевина Костнера. Вечно ее тянет не туда. Научена ведь. И художники, и космонавты, и даже конструкторы мостовых переходов когда-то давным-давно уже промелькнули яркими элементами в эпизодах жизни.
- Слушай, Лиз, тебе нужно попробовать все сначала. Как будто бы ты совершенно ничего не знаешь о мужчинах. С белого листа. Налегке. Без груза времени, опыта и плохих воспоминаний. А? Ложись-ка спать, утром разберемся.
***
С утра пораньше неугомонная искательница проблем на свою голову решила подробно изучить рынок.
Котируются ли сейчас голубоглазые? В ход пошло все женское любопытство собирательницы информации по курилкам, женским тусовкам и в мутной среде прочей неформальной общественности. Результаты были ошеломляющими.
Наивное умозаключение: «Лишь бы человек был хороший», - вообще оказалось не в тему. Представляете себе! Цвет глаз и прочая ерунда не упоминались даже вскользь! В приоритетах нынче оказались хорошая профессия, место под солнцем, наличие недвижимости и движимости (лучше японского производства) и отсутствие криминала.
Боже мой, как все запущено! А мы-то, дурочки, надеялись, что голубоглазые шатены с добрым сердцем еще хоть кому-то из женщин должны нравиться.
В полном расстройстве от результатов опроса, Лиза решила провести разведку боем. Собственно в бой ей идти пока было не с кем. Но ознакомиться с театром военных действий не мешало. Не отставать же от жизни.
И она стала наблюдать за мужчинами... Везде: в метро и на улице, в очереди и офисе, в статике и динамике, под дождем и в испепеляющую жару – в радиусе её внимания мог оказаться любой случайный субъект мужского пола, не успевший вовремя раствориться в толпе. Иногда она так пристально смотрела в их сторону, что они либо и, правда, рвались в бой, и от них приходилось активно ускользать, либо смущенно отводили глаза. Это было сродни откровению!
Лиза давно не флиртовала с посторонними мужчинами. Все как-то недосуг было. То замужество, то развод, то дети, то новая работа... Как-то все впопыхах. Одни незрелые мечты.
Оказалось, это довольно забавное занятие – ловить на живца, наблюдая за мужчинами с нуля впечатлений, словно видишь их впервые в жизни. При детальном рассмотрении, они такие разные. И такие милые попадаются. И сердитые, и раздраженные, и даже растерянные. Здорово! Правда, содержание их душ, равно, как и уровень жизни, так и остались для Лизы полной загадкой.
Впрочем, если они ездят в метро, то... движимости у них, похоже, не наблюдается.
«Наверное, это подпольные миллионеры, решившие от скуки прокатиться в общественном транспорте? А может быть все дело в пробках на дорогах? Говорят, сейчас в центр легче добраться подземкой, чем на собственном автомобиле», - утешала она себя, едва сдерживая алчное желание тут же стать счастливой обладательницей состоятельного и самодостаточного мужчины с большим и добрым сердцем. А вдруг кто-то вот так просто на взгляд и клюнет.
До сих пор удивляюсь, как она успевала строить планы параллельно с домом, детьми и работой. Но, по большому счету, это и спасло её от уныния. Лиза не чувствовала себя загнанной клячей, вынужденной в одиночку справляться с трудностями. У неё была великая и благородная цель. Любовь!
А разгадывать ребусы и расставлять сети можно и по пути на работу и обратно, как бы, между прочим. Это развивает способность замечать детали, гасит усталость, отвлекает от тяжелых житейских перипетий и даже затягивает.
Однажды подруга так увлеклась целенаправленным созерцанием противоположного пола, что пропустила станцию пересадки и прокаталась в метро до последней электрички. Сегодня спешить домой ни к чему. Дети в деревне у бабушки. Можно с чистой совестью предаться безделью и поразмышлять о перспективах.

Светлячок
А впрочем, перспектива не заставила себя ждать. Прямо в тот же вечер.
Перед сном Лиза погрузилась в изучение увлекательной книги, будто случайно купленной ею в переходе.
Бестселлер назывался гениально и просто: «Как найти мужчину своей мечты». Как раз то, что надо каждой женщине, даже если она открыто об этом говорит только ближайшей подруге. Погрузившись в чтение, Лиза почувствовала, как пространство вокруг волнующе завибрировало, очерчивая перспективы - силуэты невидимых мужских фигур, сотканных из невесомых нитей послушной фантазии...
В этот самый момент раздался звонок в дверь. "Кто это так поздно?" - недовольно подумала она и осторожно глянула в дверной глазок.
В длинном коридоре стояла кромешная тьма. Звонок повторился.
- Кто там? – робко спросила Лиза.
- Откройте, пожалуйста. Это ваш сосед из 26 квартиры. Я уронил ключ. А тут такая темнота. Обшарил все вокруг. Ничего не могу найти. Вы не знаете, кто это стащил лампочку?
- Это не я! – поспешила оправдаться её внутренняя школьница.
За дверью послышался смех.
- Разумеется, не вы. Откройте, пожалуйста. Я попробую его найти, - нетерпеливо отозвались за дверью.
- Не открою. Я боюсь. А вдруг вы не сосед. Я вас не вижу.
- Конечно, не видите, я же не светлячок. Но вы же меня слышите. Меня зовут Сергей. Я живу напротив, с мамой. Мы несколько раз виделись, вы должны помнить. Я знаю, что вас зовут Лиза, - монотонно и старательно, как ребенка, попытался он её успокоить.
- Мне не интересны все эти подробности. Мне надо одеться. И вообще. Может, вы меня сейчас прирежете и квартиру ограбите. Не стану я вам открывать, - отрезала Лиза.- Вы знаете, который час? Половина первого.
- Вы правы, конечно. Но что же мне делать? Я уже подмел руками тут каждый сантиметр. Метро закрылось. Вы не бойтесь. Я вас не задержу, только ключ найду.
Ну, что тут поделаешь. Оделась. Нашла лампочку. Взяла в руки самый большой кухонный нож. Сказала: «Ух, была, не была!» И резко распахнула дверь.
Он стоял на карточках возле двери в свою квартиру и шарил руками по полу. Простенькие джинсы, кроссовки, свитерок с троещинского рынка. Совершенно очевидно, движимости у него не наблюдается... Растерянное добродушное лицо, зажмурившиеся от яркого света глаза - сосед совсем не походил на ночного вора, замыслившего коварный план ограбления её квартиры. Она протянула ему лампочку и для строгости сухо сказала:
- Лучше найдите, где вкручивается.
- Спасибо вам огромное. Я так вам признателен, - затараторил он и понимающе улыбнулся, оценивая величину ножа в её руках. – Вы здорово вооружились, но это совсем ни к чему...
- А еще у меня разряд по каратэ, - поспешила прибавить Лиза, чтоб он не сомневался в её способности к самообороне.
Но он, видимо, и не думал сомневаться, и молча пошел искать патрон. Лиза вынесла ему табурет.
Когда свет загорелся, она оставила соседа наедине со своими поисками. И отправилась спать.
Через несколько минут в дверь опять раздался звонок. За дверью вновь звучал голос соседа:
- Лиза, простите, а вы не поможете мне поискать ключ. Понимаете, я забыл свои очки у приятеля. Ничего не получается.
- Послушайте, может, вас еще раздеть и спать уложить? В конце концов, нельзя же быть таким беспомощным! – в сердцах воскликнула моя самостоятельная подруга и, уже ничего не страшась, вновь распахнула дверь.
Он стоял на пороге в очках (какая наглость!) и с цветочным горшком в руках. Это были, кажется, фиалки.
- Я вас обманул. Просто хотелось еще раз увидеть и поблагодарить. Боялся, не откроете. Возьмите. Это вам. Моя любимая фиалка. Я назвал ее «Лизавета». Это удивительный сорт. Он не боится сквозняков и устойчив к засухе. Фиалки очень капризные..., - он улыбнулся и протянул Лизе горшочек.
Вот чудак! Полпервого ночи, а он фиалки дарит.
- Спасибо, - на мгновение ошарашенная, она, наконец, догадалась улыбнуться, но тут же наставительно добавила. - Не теряйте больше ключи в темных коридорах, иначе вам, действительно, придется превращаться в светлячка. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, Лиза. Вы смелая…, - вспомнив кухонный нож, добавил он и улыбнулся.
«Смелая» соседка немного постояла у закрывшейся двери и почувствовала, как в её мозгу совсем чуть-чуть, на каких-нибудь пару миллиметров, что-то сдвинулось. Будто в стройность рассуждений об искомом мужском объекте вползло едва уловимое ощущение нелогичности.
«Все-таки удивительные существа эти мужчины. В них определенно что-то еще осталось!» - подумала она и отправилась спать.
***
На следующий день Лиза проснулась от странного ощущения. С самого начала, как только открыла глаза.
Ей приснились стихи. Так ясно и отчетливо выстроенные в четверостишья рифмованные строчки. Подруга вскочила с кровати и торопливо набросала их на телефонном счете, валявшемся на столике в прихожей. А вдруг что-то стоящее?
Она сочиняла стихи с детства. Несчетное количество маленьких и больших «шедевров», спешно начертанных на обрывках газет и тетрадных листах с закрученными краями, терялись среди старых бумаг, квитанций и книг. Сдавались в макулатуру и бесследно исчезали вместе с далекими розовыми временами, когда еще позволительно летать во сне и говорить направо и налево несусветную чушь. Потом по привычке студентка филфака пописывала стихи в институте. Они были наивными и подражательными, не выдерживали никакой литературной критики, но приятно грели самолюбие, относя Лизу в разряд возвышенных и неординарных натур.
Став женой и матерью, подруга забросила поэтические упражнения. Не найдя восторженных поклонников и убедившись в своей бездарности, она оставила творчество гениям и занялась земными заботами о выращивании потомства.
Но, то ли солнышко светило сегодня иначе, то ли лето, наконец, иссякло, и тени на потолке нарисовали совершенно невероятную картину. Нечто таинственное и волшебное вместе с поэтическими мыслеформами золотыми нитями свисало с потолка и запутывало её, словно куколку, в кокон особенных, чудесных ощущений.
Как в детстве накануне Дня рождения, когда в ожидании гостей и подарков ты погружаешься в предчувствие счастья. Волнуешься, поминутно бегаешь на кухню, чтоб проверить, как там все кипит и пенится, распространяя по дому волшебные ароматы праздника и хорошего настроения.
Запах детства, ванили, шоколада… и тайны…
Странно, день рождения у нее только через два месяца.
На тумбочке возле кровати стояла фиалка. Хороший знак.
«Доброе утро, милый цветок ... », - радостно подумала Лиза. И зажмурилась от удовольствия, вспомнив бедного чудака, который посеял в коридоре свои ключи. Ей вдруг захотелось прямо сейчас позвонить в соседскую дверь и спросить, как ему спалось. Одинокому, близорукому любителю фиалок - растяпе из 26 квартиры.
Но он её опередил.
- Лиза, извините, что я бужу Вас с утра пораньше. Но у меня нет другого выхода. Я срочно улетаю в командировку, только что позвонил шеф. Представляете, на целый месяц. А мама в деревне. Не могли бы вы поливать иногда мои фиалки. Я оставлю вам ключи. Выручайте, мне больше не к кому обратиться. Я в долгу не останусь, - добавил он и виновато посмотрел на ее халат и тапочки.
- Прекратите говорить глупости. Конечно, я не дам погибнуть вашим фиалкам, тем более что сама их очень люблю. Лучше заходите ко мне через двадцать минут, если не очень спешите. Я умоюсь, оденусь. Попьем чаю, и вы расскажете мне, как за ними ухаживать, - совершенно неожиданно для себя предложила Лиза.
Что-то невероятное с ней сегодня творится. Не иначе фиалок нанюхалась.
Через двадцать минут Сергей принес печенье, и они уселись на кухне под низким абажуром.
Стоп! Не спешите. Вы что подумали? Что вот так начинаются любовные истории? Что вот это именно ОН и есть, тот самый любимый, дорогой и единственный, о котором мечтает моя героиня? Нет, ну вы даете? А где же долгие поиски, внутренние сомнения, страдания, наконец, разочарования, хрестоматийно сопутствующие любым амурным похождениям литературных героев? Нет, без них никуда!
Во-первых, сосед был абсолютно не в ее вкусе. Коренастый блондин с карими глазами, в тонких очках, совершенно не подходивших к его широкому рабоче-крестьянском носу. Лицо простака. Смущенная улыбка! Нелепое сочетание: атлетический торс, очки на носу и улыбка Джоконды, светлые волосы, карие глаза - все в нем было какое-то неправильное. Безнадежно далекое от нарисованного в Лизкином воображении образа возлюбленного, поисками которого она так активно занялась.
Беспомощного очкарика из соседней квартиры моя неординарная подруга ни за что не желала примерить на роль единственного мужчины своей жизни.
Почему?
Правильно! Обычный! И даже нелепый отчасти.
Во-вторых, она совсем не робеет в его присутствии. Даже не пытается ему понравиться, и вовсе не горит желанием увидеть еще раз, как положено по протоколу о брачных играх человечества.
Просто они разговаривают о погоде и ничего не значащих глупостях. И он рассказывает Лизе, как правильно поливать цветы.
"Вот он, типичный представитель сильного пола. Беспомощный, наивный, близорукий мичуринец, скрестивший фиалку с дикой грушей и получивший новый сорт пушистых цветочков под названием «Лизавета», - уничижительно думала подруга, мысленно абстрагируясь от его лекции по ботанике.
- Скажите, а имя для своей новой фиалки вы прямо вчера в коридоре придумали? – совсем обнаглев, спрашивает она насмешливо.
- Нет, - он, похоже, смутился, - просто мою дочь зовут Лиза.
- А-а-а… А я уж думала, вы в мою честь..., – разочарованно протянула юмористка.
Но Сергей посмотрел на нее внимательно и каким-то "другим" голосом добавил:
- Это тогда я назвал ее в честь дочери. А теперь понимаю, что она похожа именно на вас, Лиза.
О, Господи! Как все запущено!
Бдительные лангольеры, почувствовавшие едва заметную тень её участия к белобрысому чудаку, тут же завопили:
«Не отвлекайся, Лизавета, тебя ждет великое будущее! Женщине всегда приятно вызывать симпатию! Лестно созерцать на тумбочке его фиалку, вспоминать, как он ползал на четвереньках по коридору в поисках ключа. Смешной человечек. Разве может быть мужчина твоей мечты СМЕШНЫМ и ЖАЛКИМ? Чушь какая-то!»
Лиза уже несколько раз нетерпеливо взглядывала на часы, но Сергей, похоже, так увлекся рассказом о разновидностях диких груш, что совершенно забыл о своей командировке.
- А куда вы едете? - перебила она, чтоб сменить тему разговора и направить его в русло прощания.
- В Копенгаген, - неожиданно просто ответил очкарик, будто ехал в какую-нибудь Закукуевку. – Да, похоже, мы засиделись. С вами так приятно говорить. Вот мой ключ. Можно, я позвоню вам?
«Зачем?» - подумала она.
- Конечно, - ответили непослушные губы. И Лиза протянула ему свою новенькую визитку, как будто случайно оказавшуюся под рукой.
Она еще неделю назад нарочно положила на тумбочке в коридоре несколько новеньких блестящих картонок, ещё пахнущих типографской краской, и будто невзначай вручала их случайным гостям. Маленькая человеческая слабость.
Её вечно работающие мозги на какое-то мгновение остановились на слове «Копенгаген». Страна ветряных мельниц и велосипедов с самым высоким в мире уровнем жизни!
Счастливчики, патологически помешанные на экологии. Но что там будет делать её несуразный сосед?
Какое ей, собственно, до этого дело?

Под катком многолюдности

Не забыв пообещать Мичурину тщательный полив фиалок, Лиза выпроводила его за дверь и поспешила на службу.
Современный человек, чтоб не умереть от тоски и чем-то себя занять, давно придумал для себя универсальную отмазку от поисков смысла жизни - РАБОТУ.
Обетованную землю бессмысленности своего существования, куда можно ежедневно носить свое многострадальное тело, чтоб день-деньской гробить его тотальной занятостью.
По большей части он занимается ерундой. Перекладывает бумажки, рисует никому не нужные схемы, составляет отчеты, заполняет пространство и убивает время. Кое-кто, конечно, шевелит мозгами и вкалывает физически: таскает, строгает, крутит баранку. Но все это в основном во имя скользкой идеи по имени деньги.
Желание держать марку в условиях зашкаливающего количества искушений требует занятости серьезными вещами и пожирает лучшие часы нашей жизни. Но если бы кто-то вдруг взял и освободил нас от обязанности ежедневного труда, мы растерялись бы. В привычной гонке за несущественным, в мыслях о повышении зарплаты и сдаче квартального отчета – наше спасение от самих себя. От повального одиночества и пустоты.
Что возьмешь с неприкаянного урбаноида, потерявшего нить великого смысла, и мечтающего лишь о том, чтоб, наконец, уснуть под ночное брюзжание бетономешалки за окном? Ему надо выспаться. Ведь завтра предстоит вновь нырять в плотные объятия человеческой толпы, и впрягаться в свою стремительно несущуюся телегу существования.
Лиза вышла на платформу метро, когда поезд мотнул хвостом и исчез в тоннеле. Она с тоской посмотрела на стоящую в три ряда толпу сограждан, отчаянно пытавшихся втиснуться в вагоны, и осторожно пристроилась в заднем ряду.
Вы любите общественный транспорт? Только честно?
Я тоже... Сколько нервов и крови мы тратим в часы пик на то, чтоб утрамбоваться во внутренность маленького вагончика метро и остаться при этом в живых. Агрессивные лица сограждан не способствуют ответному благодушию. Все напряжены и подавлены. Многолюдность раздражает. Будто скребет по сердцу беспорядочным человеческим присутствием. Мне кажется, в психушку попадают прямо из метро.
Но зато нигде нельзя так глобально отвлечься. Это удивительное состояние – находясь в толпе, полностью в ней отсутствовать. Можно сочинять стихи …
А чем еще заняться, когда ни читать, ни рассматривать пейзажи за окном невозможно. Только и остается, уткнувшись носом в меховой воротник стоящего впереди соотечественника, отплевываться от ворсинок и размышлять о вечном.
Лиза пропустила уже два поезда! С ума можно сойти! Куда они все едут?
Примеряясь, чтоб не ошибиться с расположением двери, она вплотную подошла к краю платформы.
У самой черты стояла женщина. Что-то знакомое, неуловимо давнее было в её лице и фигуре. «Я её где-то видела?» - мельком подумала Лиза и напрягла память.
Казалось, женщина ничем не выделяется из толпы. Такое же, как все, серое пятно. Тонкие растрепанные волосы, сожженные дешевой краской, бледный овал лица, невзрачная полусогнутая фигура, съежившаяся то ли от холода, то ли от желания стать незаметнее. Старомодное, пестрое платье с длинными рукавами и широким подолом. Потерявшие вид туфли. В руке черный пакет, с надписью «PUMA».
Сколько ей было лет? Тридцать, сорок, а может пятьдесят. Со спины – девочка. А лицо - как у старухи. То ли от усталости, то ли от невнимательности к себе.
«Разве можно так опускаться?» - невольно подумала Лиза.
Женщина тоже пропустила эти два поезда, тщетно пытаясь втиснуться внутрь. Она была похожа на безвольную куклу, не способную сопротивляться движению толпы и лишь безропотно подчинялась её грубым прикосновениям, нарочно подставляясь под толчки и находя в этом странное удовольствие. В ее поведении было что-то непривычное. Как будто человек пьян, с луны свалился или очень давно не ездил в метро в час пик.
У женщины в кармане зазвонил телефон. Она вздрогнула и лихорадочно начала его искать, в разные стороны размахивая своим пакетом, который, как нарочно, зацепился за рукав. Толпа раздраженно заворчала, не одобряя ее манипуляций.
- Давайте, я подержу, - понимающе кивнула стоявшая ближе всех Лиза, боясь, что получит пумой прямо по физиономии.
Женщина подняла на девушку невыносимо грустные глаза, машинально протянула ей пакет и вытащила, наконец, телефон из складок широкой юбки.
Лиза оглянулась по сторонам. В конце концов, пора что-то предпринять. Не торчать же все утро на перроне, который каждую секунду неумолимо заполняется новой человеческой массой. Так можно и на работу опоздать. Она взглянула на часы и с нетерпением посмотрела в глубину тоннеля. Приближались огни нового поезда. В самом начале платформы он почти не снижает скорости. Все невольно отшатнулись от края, пропуская его вперед.
Сзади что-то мелькнуло, раздался тупой звук удара, и мощный скрип тормозов. Электричка неестественно качнулась и остановилась посередине станции. Никто ничего не понял. Дверь головного вагона открылась, и молодой машинист с белым лицом попытался выскочить на платформу.
- Что случилось? – стоящие тесными рядами пассажиры в недоумении на него уставились.
- Кто-то бросился под поезд, - сказали сзади.
- Вы не видели?
- По-моему, женщина…
Лиза с ужасом заметила, что странная пассажирка, стоявшая только что рядом с ней, куда-то исчезла.
С начала…
Дядя Гриша привычным жестом вытащил кукурузную затычку из горлышка бутылки, и легкий хлопок распространил вокруг резкий запах первача, выставленного на стол в честь приезда свояченицы.
- Выпьем, соседка, за День Конституции, - хриплым голосом сказал он, щедро хлюпая жидкостью на стенки граненого стакана. Пододвинул самогон тете Даше и налил себе. – Бывай!
Стремительно опрокинув в себя содержимое, Григорий неторопливо наполнил емкость еще раз.
- Варя, Гриша, отдайте мне девчонку, я ее на завод устрою, в городе все ж, не в деревне. Пропадет она тут у вас, в глуши, - аккуратно отхлебнув глоток, сказала тетя Даша и посмотрела на занавеску у печки, за которой, ожидая своей участи, сидела её племянница Маша, в будущем Лизкина мать.
Застенчивая племяшка родилась от заезжего «гастролера».
Ее отец, наградивший девушку вьющимися светлыми волосами и крупными канапушками на носу, был не местным. Он попал в послевоенную Сидоровку по комсомольской путевке. Приехав из соседнего района по обмену кадрами, комсомолец Нечаев снимал в их доме комнату. Но передовым опытом делился в основном с бабами и девками. Здорово в этом преуспел…
Перед отъездом, стоя у Варькиной калитки, он на прощание слегка погрустил лицом, пообещал вернуться через месяц и, едва скрывая нетерпение, кинул вещмешок в попутную подводу, чтоб покинуть эти края навсегда.
Варвара осталась. До последнего она держала в тайне последствия передачи передового опыта, надеясь, что белобрысый красавец вернется за ней, и все разрешится само собой. Но сроки были уже не маленькими, а передовика и след простыл.
Девушка в отчаянии написала ему до неприличия наивное и длинное письмо, в котором как бы невзначай сообщила о ребенке. Но так и не отправила, то ли потому, что точного адреса не знала. То ли не до того было (уборочная началась). А, может, испугалась. Стыдно ведь.
Что она, в сущности, знала об отце своего будущего ребенка? Симпатичный. Петром Васильевичем Нечаевым зовут. И все.
Щемящее воспоминание о постыдной сладкой боли, ассоциировавшейся с ним, долго преследовало ее во сне. Потом отступило. И в душе занялась обида.
Ребенка Варька не хотела. Ей было всего шестнадцать. Красивая, бойкая, самостоятельная и острая на язык, по существу, она еще сама была ребенком.
Чтоб не свихнуться от отчаяния, девица все-таки съездила в соседний район. «Увидеть его, и только», - уговаривала она себя. Но в глубине души надеялась, что ее появление растрогает будущего папашу, и он сделает ей предложение. Нашла дом. Долго мерзла под окнами, изрядно потоптав аккуратный палисадник, но так и не решилась постучать.
Потом спросила о Нечаевых у соседей.
- Петька? А…, так он уехал на стройку. Месяц назад, что ли… На Братскую ГЭС.
Несолоно хлебавши, озябшая и голодная, Варька вышла за поселок и побрела, куда глаза глядят. Все туманилось и плыло в мутном её взгляде. Из-под ног медленно ускользала вдаль проселочная дорога, мерно раскачивалось небо, и девушка, теряя опору, брела как проваливалась в тошнотворно-тягучее болото своей тоски.
Ее подобрал, почти силком усадив на подводу, возвращавшийся из райцентра соседский парень Григорий Мохов. Вечно без умолку болтавшая, в этот раз она молчала: расстройство чувств и влияние раннего токсикоза не способствуют разговорчивости. Варвара и внимания на Гришу не обращала. А он тоже не спешил с расспросами. Так и ехали молчком, словно сговорились. Да ему и лучше.
Гриша побаивался Варвару. Она хоть и была младше на два года, но казалась ему слишком самостоятельной и непредсказуемо опасной.
Он тихо шел рядом, разгружая тощую клячу, живущую на белом свете последнюю осень, и украдкой взглядывал в сторону девчонки. Варя была красивая. Светлые волосы выбились из-под платка, нежными прядями обнимая круглое, словно выточенное из гладкого камня бледное лицо. Оно так и светилось все, ослепительно правильное, как будто ненастоящее. Он смотрел на неё и сам не замечал, как улыбается. Теплая волна незнакомого чувства накрывала парня, опускалась в низ живота, и оттуда, словно опара на дрожжах, поднимались все более определенные, глубокие и приятные внутренние ощущения, требующие выхода. Сладкое нетерпение заполняло его по самые уши.
Уши, надо признать, у Гришки были замечательные. То есть были замечаемы всеми. Предательски выползающие, словно лопухи, из-под специально выращенных для их сокрытия кудрей, они краснели всякий раз, когда он появлялся на людях.
Именно по этой причине парень предпочитал обществу людей - компанию железок. Им была абсолютно безразлична его долговязая фигура, размер ушей и подробности биографии. Обильно смазанные машинным маслом, большие взрослые игрушки послушно откликались на умелые движения его рук, даря своему хозяину наслаждение полного взаимопонимания.
Когда закончилась война, Грише было 9 дет, его отец не вернулся с фронта, и мальчик стал для матери единственным помощником.
Со стороны посмотришь: ну нет в нем ни настоящей мужской силы, ни дерзости. Но внутри крепкий стержень, способный держать равновесие. Правда, по части Гришкиного простодушия небо слегка переборщило. Зачем в суровой на неожиданности жизни столько лишнего балласта, кто бы знал.
Собственно, переживать по этому поводу парнишка не успевал. Время было тяжелое. Золотые его руки были востребованы круглые сутки. Добрый и безотказный, он и на лошадях работал, и на тракторе, и сеял, и молотил…
Сверстников Гриша сторонился, избегал конфузов. А уж Варвару, острую на язык, и вовсе обходил десятой дорогой. Не одному парню она рога обломала да ум укоротила своим язычком. Но наблюдать издали, кто ж запретит? Вот он и наблюдал.
Вернувшись домой ни с чем, Варька решилась, наконец, во всем признаться матери.
Что уж тут поделаешь? Не усугублять же. Нужно было срочно куда-то пристраивать дочь, чтоб перед людьми не срамиться. Вот тут как раз и подвернулся Григорий со своей молчаливой любовью.
Случайно ли? Кто знает, по каким небесным распорядкам происходят все эти кажущиеся случайными закономерные встречи нашей жизни.
Активная и предприимчивая Варвара была полной противоположностью своему наивному мужу и сразу взяла парня в оборот. Ее обман, вышитый белыми нитками, скрыть не удалось. Все дружно и складно осудили ее и судачили о срамоте до самых родов. Григорий только улыбался да отмахивался от соседских сплетен, по уши счастливый тем, что мог созерцать точеное Варькино лицо круглые сутки.
А она в ответ жила, обуреваемая жаждой мести.
Так как под руку чаще всего попадался вечно улыбающийся супруг, то именно ему сполна доставалось и яду, и цианистого калия, и прочей женской отравы, которую Варвара со страстной алчностью накапливала в душе и выливала на голову ни в чем не повинного мужа.
А он, дурашка, продолжал улыбаться. «Все бабы на сносях чудят. Что с них возьмешь», -оправдывал он жену. Старался не замечать дурного. Пытался ее понять. Угодить. По дому хлопотал. И Машку сразу как свою принял, дал свою фамилию, отчество.
Все в одиночку старался склеить нечто похожее на семейное счастье, но не мог. Варвара не той породы оказалась, которая долговязому Грише впору. Разрешившись, наконец, от ненавистного бремени, она пошла еще больше чудить. Характер показывать.
Красивая картинка, на которую он так любил когда-то смотреть, потемнела.
И Гриша постепенно перестал на нее пялиться: все свободное от работы время теперь уходило у него на разгребание завалов, которые громоздила в их жизни сварливая жена.
Обиды накапливались. У Гриши появились дружки, которые знали нехитрые, но радикальные средства избавления от напасти.
Возвращаясь домой после обильного приема терапевтических доз самогона, он вновь впадал в счастливое состояние обманчивого неведения, улыбался своим пьяным видениям и совершенно не улавливал настоящего смысла горьких Варькиных упреков.
А она еще больше распалялась в своем гневе, имея теперь справедливый повод распилить его, наконец, до состояния древесной пыли.
Машу Гриша любил, но в знак сопротивления супруге, повел себя, как обиженный ребенок, и показательно от нее отказывался, когда был трезв. Называть себя велел дядя Гриша и на колени сажал крайне редко, особенно когда Варвара была рядом. Этот его лягушачий протест не возымел на жену никакого заметного действия, а, напротив, стал предметом уколов и едких шуток в адрес непутевого муженька. Между ними установился насмешливо-покровительственный стиль общения, тон которому задавала изобретательная мужененавистница. Словно это не она, а он оказался порченым и был виноват в ее неудавшейся жизни.
И чего ей не хватало? И дом, и хозяйство, и семья, и мужик работящий под боком. Живи и радуйся. Ан, нет, все глядела она не него исподлобья, словно искала, к чему еще придраться. Но держала подле себя, боясь ещё раз стать предметом всеобщего осуждения.
Через два года Гриша не выдержал, отправился на заработки. Не от хорошей жизни шесть лет мотало его по свету. Исправно посылал он деньги жене и дочери, писал письма и верил, что на расстоянии примирится Варвара с судьбой и станет мягче. Ждал, когда позовет.
Но она не спешила.
Он приехал, когда Маше исполнилось восемь. Папу дядю Гришу девочка не узнала.
Вернулся он возмужавшим, каким-то совсем другим человеком, героем социалистического труда. В первую минуту бросился к жене, не в силах сдержаться, так истосковался по теплу. Машку зацеловал, испугал, подарков надарил.
Варвара сначала будто обрадовалась. С интересом за ним наблюдала, изучала. А потом опять за свое. Словно была чем-то недовольна.
- Ты чего, Варя? Или не жена мне больше?- спросил, видя, как она отворачивается от ласк.
Что она могла ответить? Что давно уж не жена, потому что живет с председателем на виду у всей деревни. Да он и сам узнает. Что хвалиться.
Григорий сник, нахмурился. Пробовал, было прикрикнуть. Но руку поднять не посмел.
Чего теперь требовать? Его не было шесть лет.
И тогда он запил по-настоящему. С какой-то отчаянной дикой яростью. Не обращая внимания ни на распоясавшуюся жену, ни на дикорастающую падчерицу. ОН и сам распоясался совсем. Научился грубо огрызаться уколам и демонстративно не подчиняться распоряжениям.
Между членами семьи пролегла широкая, стабильно полнящаяся река взаимных обид, которые не забываются и ничем не выводятся из сердца.
Но никому и в голову не приходило покончить с этим раз и навсегда. Словно боялись чего-то. Не научившись жить по-другому, они незаметно приросли к странному сценарию своей беспутной жизни, находя в ней порочное удовольствие душевного страдания, которое так тяжело поменять на новую неведомую боль. Зачем менять?
Все так живут. Каждый в своем.
И Маша росла сама по себе. Большую часть времени она проводила за соседним забором, у бездетной и одинокой тети Даши. Тут ее и накормят, и напоят, и спать уложат, пока мамка с отчимом куролесят в разных концах деревни.
Со временем мать остепенилась. Председателя перевели в другой район, на освоение необжитых земель. А новому начальству нравились активистки помоложе. Река обид потекла в привычном русле небогатого на впечатления крестьянского быта.
После колхозной смены, Варвара торчала на огороде, не разгибая спины. А потом тащила свою злость и усталость в дом и разбрасывала гневно по углам, в одном из которых храпел пьяный дядя Гриша, в другом - делала уроки Маша. Они давно привыкли к такой жизни, к ругани и безрадостности существования, как привыкают к шуму ветра в тоскливые осенние вечера.
***
Как-то на третьем курсе, после летней сессии мы приехали в гости к Лизиной бабушке Варваре. Молодые, бесшабашные, с мыльными пузырями в голове и неуемным максимализмом мировосприятия, мы смотрели на странные отношения стариков, как на нечто совершенно невероятное. Прожить сорок лет с чужим человеком?
Гуляя полночи с ровесниками, наполненными такими же мыльными пузырями, мы дружно осудили модель их жизни, будучи совершенно уверены в том, что умнее всех на свете.
Тогда мы еще не знали, как бывает непоследовательна судьба.
Мы обе теперь матери-одиночки, так и не сумевшие сохранить семью…
А бабушка Варвара со своим мужем Григорием до сих пор живут в Сидоровке. Вместе.
Кажется, они совсем примирились друг с другом.
Говорят, время, похоже на волны морские, способные из самого острого камня вытесать гладкий валун.
Когда мы с Лизкой приезжаем к ним летом в гости с кучей повзрослевших детей и ананасами, торчащими из авосек, дед Гриша радуется, как ребенок, взглядывает на жену, и вдохновенно рассказывает нам о своей юности.
Так трудно представить их молодыми.
Но дедушка, как в юности, снова украдкой любуется лицом своей постаревшей подруги, не замечая на нем следов времени. А бабушка уже почти не ворчит.
Он по стариковской рассеянности выходит в домашних тапочках в огород и роняет в ведро с питьевой водой щепки для растопки печи. Бабушка крутит у виска, пытаясь объяснить нам, что мужик совсем выжил из ума. А потом аккуратно ставит на пороге широкие резиновые калоши, с мягкими войлочными стельками, чтоб дед не замерзал и не забывал переобуваться. Она к нему привыкла. А, может быть, все-таки любит его по-своему.
Можем ли мы об этом судить, пленники большого города, не успевающего вдаваться в подробности тонких душевных движений. Живя среди бесчисленного количества людей, соприкасаясь с ними почти вплотную, мы мучительно страдаем от недостатка человеческой близости. Парадокс.
Ты слышишь дыхание стоящего рядом человека, чувствуешь тепло его тела и все же безнадежно далек от него, замкнутого в глухое пространство своего одиночества, до которого никому на свете нет дела.

- Варь, отпусти Машку со мной, там город, культура, люди, - канючила тетя Даша каждый год, когда приезжала на праздники погостить и останавливалась в сестрином доме. – Ну, что она тут видит. Глушь. Лес да поле. Огород. Твое безумие. Сколько банок в этом году закатала, хозяйка, до смерти не съешь всего. И зачем тебе это, Варя? Ты бы лучше мужика своего полечила.
Варвара и слушать не хотела о том, чтоб Машку в город отпустить. И мужа лечить не собиралась. Не лишать же себя удовольствия вечно его корить. Глубоко внутри у неё все никак не выводилась боль. Будто тогда, давно, в юности, неправильно срослось нутро и ноет, гниет, как в яблоке червоточина.
- Ага, отпусти ее в люди, а она в подоле принесет. Тихоня. Нет, - сказала, как отрезала Варвара.
Свой дом тетя Даша, когда приезжала в гости, и не открывала. Не хотела: смрадно тянуло из него лютым бабьим одиночеством. Страшно заходить.
Заканчивались праздники, съедались буханки круглого городского хлеба с хрустящей корочкой, дорогие конфеты в звенящих обертках, которых в деревне и видом не видывали, заканчивались все городские байки про культурную и многолюдную жизнь, и тетя Даша отбывала в город.
Словно двумя сторонами зеркала казались родные сестры. Одна - черная, с царапинами, другая – блестящая и светлая.
Старшая сестра, скромная и ладная, только такая же неудачливая, как и Варвара.
Ее бабье счастье тоже не сложилось. В молодости пыталась лечиться от бесплодия, ездила в район. Но врачиха после обследования сокрушенно вздохнула и вынесла приговор: «Атрофия матки, ничего уже не исправишь. Война, голод, холод. Вот и результат». Медицинский вердикт поставил крест на женском счастье.
Муж тети Даши Егор, которого она, чуть ли не единственная счастливица, дождалась с фронта, страстно любил её в молодости. На руках носил. Но томился без детей. А потом не выдержал и ушел. «Туда ему и дорога!» – со злостью думала поначалу она, не в силах сдержать горячей волны жалости к себе. Потом отлегло. «Пусть идет! Авось попадется хорошая женщина, родит ему малыша. А я и сестриных понянчу…», - утешала себя, и непослушные слезы катились по щекам, когда она наблюдала через забор за возившейся в песке племяшкой, появившейся на свет неизвестно от кого…
Тетя Даша нянчилась с Машей, как со своей собственной дочерью. Все вехи и события маленькой жизни прошли на ее глазах и с ее участием.
Так и жили бы они между скотным двором и огородом, на незатухающем вулкане Варвариных эмоций, если бы в один прекрасный момент не явился бы в деревню бывший муж Даши, Егор. Он давно работал инженером на обувной фабрике. После отъезда пару раз гостил в родной деревне, весело, как с родственницей, здоровался с Варварой. Осторожно расспрашивал Дашу о житье-бытье.
Какое уж тут житье? Одна…
У Егора была новая семья, дети. И в разговоре с бывшей женой он изо всех сил пытался скрыть гордость за свою удавшуюся жизнь.
Даша давно его простила. И давным-давно поняла, что долю не перешагнешь. Она смирилась со своей жизнью по соседству.
Но Егор не просто приехал, он предложил ей переехать в город. Устроиться на завод. Обещал с общежитием помочь. Что ей было терять?
Уехала, устроилась. Теперь только в выходные и по праздникам приезжала.
Каждый раз, провожая тетю Дашу, Машка тоскливо смотрела вслед забрызганному по крышу рейсовому автобусу и думала о своей непутевой судьбе и о том, что в городе ей никогда бы не было так одиноко.
Потом, когда автобус превращался в маленькую, едва различимую точку, сливавшуюся с небом, она поворачивалась к нему спиной и медленно брела к крыльцу. И сразу же начинала скучать по тете Даше и неведомой городской жизни.
Дома нужны были рабочие руки. Корова, телочка, пятеро крохотных поросят, которых пока вырастишь, умаешься. Да и так, по хозяйству, по дому, в огороде дел невпроворот. В деревне не посидишь.
А дядя Гриша пил. Помощник был слабый. Редкие моменты его полутрезвого состояния Варвара использовала на бытовые нужды. Хозяин он был от Бога. И столяр, и каменщик.
Но здоровье быстро кончалось. И он снова срывался. И тогда пользы от него было не много. Одна морока.
Работал теперь в колхозе водителем грузовика. Часто попадался на глаза председателю в нетрезвом виде, но его терпели по старой памяти. Вкалывая практически без отдыха, он чувствовал себя за рулем, как рыба в воде.
Иногда Маша диву давалась, выйдет дядя Гриша из машины, еле живой, качается от ветра, вот-вот свалится где-нибудь под забором и затихнет до утра. А сядет за руль и едет, словно ни в одном глазу. Тайну что ли какую-то знает. Правда, и дороги-то в деревне просты. Все прямо и прямо. Два перекрестка, три поворота. Не заблудишься. Можно и с закрытыми глазами. Только до руля добраться, а там. «Поехали! Не дрейфь, Машка!»
После школы девушка пошла работать в колхоз. Но ее манила другая жизнь.
Учиться бы ей, в люди выбиться, да мать возле юбки держит. С опозданием, но проснулась в Варваре ревностная материнская любовь, которая застит глаза и заставляет забывать о здравом смысле.
- Мам, отпусти меня с тетей Дашей, - однажды твердо сказала Машка, выбравшись, наконец, из-за печи и впервые участвуя в решении своей судьбы. – Я хочу в город! Там люди!
- И, правда, Варь, отпусти, - добавил Гриша.- На кой нам такое огромное хозяйство? Что у нас пятеро детей. Нам на двоих разве не хватит? Телочку сдадим, копейка будет, Машке в дорогу.
Варвара вздохнула. Встала, нервно прошлась по комнате, вытирая о полу халата вспотевшие от волнения руки. И сказала:
- А и, правда, дочка, пора тебе своей жизнью жить… Среди людей…
***
Женщину вытащили на платформу. Толпа расступилась, в ужасе констатируя страшное событие. На какое-то мгновение Лиза увидела кусочек пестрого платья и настоящих людей вокруг. Они приподняли свои маски и выглянули из-под них на минуту, чтоб поглазеть на чужое горе, повздыхать, сокрушенно посудачить о причинах – и вновь захлопнуться, побежать куда-то, как щитами, прикрываясь своей озабоченностью.
Движение поездов остановилось. На галерке пронеслось нечто похожее на раздражение. Нетерпение нарастало, толпа уже роптала на задержку и вновь возвращалась в свою серость.
В этом цвете так привычно быть внутри себя, как в скафандре, не проявляя сострадания и человечности, будто и нет боли за пределами собственной оболочки. Появилась милиция, врачи, откуда-то свалившиеся журналисты, Лиза видела только спины, головы и вспышки фотоаппаратов, режущие глаза.
Через два часа последние впечатления человеческой жизни, которая так нелепо оборвалась у всех на глазах, заездят новые электрички, равнодушно шаркая по темному, вымытому техперсоналом пятну, словно стирая с лица земли яркую вспышку отчаяния и невольно обнародованной боли, которую нельзя было больше терпеть.
А толпа, которая все это наблюдала, рассосется, сменившись новым потоком, который ничего не ведает о происшествии.
Нужно было выбраться на поверхность, чтобы скорее покинуть это страшное место. Лучше переждать на улице, все равно метро закроют часа на два, чтобы все убрать. Всего несколько минут назад можно было отстраненно размышлять о внешности этой женщины, пытаться вспомнить, где ее видела и даже попробовать осудить. А теперь…
С надеждой вглядываясь в людей, Лиза все еще пыталась найти среди них странную пассажирку. Может быть, это ошибка, и ее просто затерли в толпе. Пятна лиц мелькали перед глазами, как небрежные мазки экспрессиониста. Серые пятна. Нет. Все не те. Лиза вышла на улицу.
Конец лета, и вновь давит на сознание неопределенность межсезонья... Сегодня пасмурно. Как ни в чем ни бывало, снуют прохожие. Они рассредоточились и, кажется, стряхнули с себя налет одинаковости, обрели очертания и яркость. Думают, что уникальны.
На самом деле, у всех одно и то же. То же утро, зубная щетка, чашечка кофе, утренняя газета, транспорт, работа, вздорный начальник, зарплата в конверте, ноющая боль в желудке в обеденный перерыв и скоростной перекус в кафешке за углом – все то же с незначительными вариациями.
Они даже думают одинаково, теми же словами проклинают пробки на дорогах и толкотню в общественном транспорте.
И только однажды кто-то вдруг осмеливается бросить вызов однообразию, прыгнув под колеса состава.
Чудак, он думает, его, наконец, заметят… Только зачем теперь? Теперь все равно…
В задумчивости двигаясь к остановке автобуса, только сейчас Лиза почувствовала, что держит в руках пакет.
Она похолодела от ужаса. Резко развернулась, чтоб отдать. Кому? Из каждого выхода подземки уже выползала на поверхность, раздраженная непонятной задержкой движения и озабоченная своими мыслями толпа, стирающая в человеке всякие попытки быть собой.
Размышляя, стоит ли поворачивать против движения, Лиза осторожно заглянула внутрь пакета.
Несколько старых общих тетрадок, перевязанных тесемкой. Газеты. Потертая папка с бумагами. Ерунда.
Она еще поколебалась несколько минут. Выбросить, оставить. «Потом разберусь, что с этим делать», - решила она и поспешила нырнуть в спасительную нишу ежедневной текучки. Пора на работу.
Явилась в офис, естественно, с опозданием, рассредоточенная, как «пьющий солдат» Шагала.
Но день наполнялся целебной текущей бестолковостью. Привычные подобия жизненной сути, претендующие на серьезность: грузоперевозочная компания выставила претензию за неуплату, супермаркет «Билла» прислал новый контракт, «Фуршет» сбросил возвратные накладные. Телефонные звонки, разборки, разговоры. По большей части, пустые. В сущности, простая мышиная возня, в которую как менеджер оптовых продаж Лиза вынуждена была погрузиться с головой. Но ей стало значительно легче…

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/mtNzANYabUJWuk
Синдром зародыша - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...