СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5227 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Мастера Книги
Дата публикации: 11.02.2013
Купить и скачать за 50 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Рейтинг  синопсиса: 0
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Проза: non-fiction (нехудожественная лит-ра), Ужасы и привидения, Фантастика, Альтернативные системы вероисповедания, Конкурс
Аннотация:

Оформление: Отсутствует
Редактура: Авторская
Корректура: Авторская

%Виталий Сергеевич Звонцев получает в наследство от деда дар, как ему кажется, предвидеть те или иные события. Для этого ему достаточно написать рассказ на интересующую тему, героями которого были бы нужные люди. Именно этим он и зарабатывает себе на жизнь. Вот только дар его заключается совсем не в предсказывании чужой судьбы, да сам по себе является скорее проклятием, чем даром. В результате Виталию приходится спасать свою жизнь, пытаясь переиграть весьма и весьма могущественные силы.
Отрывок:

Во второй книге я расскажу о ещё более поразительных вещах, касающихся способов, которыми я смогу точно и надёжным образом передать свою волю любому, кто постигнет смысл моей науки, как бы далеко он ни находился от меня, пусть даже за сто вёрст, и при этом никто не заподозрит, будто я пользовался какими‑либо знаками, фигурами или буквами; а если я воспользуюсь услугами гонца, и этого гонца перехватят в пути, никакие мольбы, угрозы, посулы и даже пытки не принудят этого гонца открыть секрет, потому что он ничего о нём не будет знать; вот почему ни один человек не сумеет открыть тайну.

И все эти вещи при желании я смогу с лёгкостью проделывать, не прибегая ни к чьей помощи и не посылая гонца; даже узнику, заточённому в глубоком подземелье и находящемуся под неусыпной охраной, я способен передать свою волю.

Аббат Тритемий

Прежде, чем перейти непосредственно к делу, я хочу извиниться перед возможным читателем за те ляпы, которые ему попадутся в тексте моего повествования. Дело в том, что у меня просто нет ни времени ни возможности редактировать написанное. По мере чтения, думаю, станет ясно, почему. Также мне пришлось изменить имена, пароли и явки, чтобы не пострадали по моей милости те, кто имеет к этому делу лишь косвенное отношение. Ну и, разумеется, память. Она у меня девичья, так что я вполне мог что-то напутать и несознательно. Короче говоря, прошу принять мои извинения.

А теперь перехожу к делу.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Несмотря на то, что практически всем в жизни обязан своему деду по матери, Георгию Кузьмичу, я совершенно его не помню. Нет, я помню его однокомнатную квартиру «за больницей», шкаф с редкими книгами, рабочий стол, всякие приспособления. Помню атмосферу волшебства, которая, как мне казалось в детстве, царила вокруг него, так что к деду я шел каждый раз, как в сказку. Но его самого не помню совершенно. Странно, неправда ли?

Написал абзац, перечитал и думаю, что хоть это и правда, но правда неправильная, обижающая моих родителей, правда. А родители у меня что надо. Относительно родителей мне можно только позавидовать, и единственное, в чем я могу их обвинить, так это в излишней ко мне любви. Родители сделали все, что могли, чтобы моя жизнь, начиная с рождения, получилась как можно более счастливой, и если им что-то не удалось, то только лишь потому, что они не всемогущи. Родители подарили мне беззаботное детство, дали образование, обеспечили всем необходимым, но дед… Именно дед помог мне узнать ту фантастическую грань реальности, о которой я и пытаюсь сейчас рассказать.

Георгий Кузьмич был хирургом, причем хирургом от бога. В свое время он окончил с отличием гимназию, чем в детстве я настолько сильно гордился, что даже не сопротивлялся, когда он учил меня держать вилку и нож и вообще вести себя более или менее прилично в старорежимном понимании этого слова. Во время войны он был хирургом в полевом госпитале, затем до пенсии работал в нашей аксайской больнице, тогда еще, о чудо, она считалась одной из лучших в области.

Уйдя на пенсию, он неожиданно для всех занялся переплетом и реставрацией старинных книг, причем делал это так умело, словно всю жизнь только этим и занимался. На все вопросы о том, как ему это удается, дед отвечал одной и той же отговоркой:

– Книги – такие же пациенты, только им не нужно давать наркоз.

Со временем все привыкли к его хобби, и даже тот факт, что к деду начали обращаться коллекционеры со всей страны, уже никого не удивлял. Другой бы на месте деда озолотился, но он работал, что называется, из любви к искусству, и все свободные деньги тратил на совершенствование своего профессионализма. Правда, небольшая коллекция старинных книг у него была.

Книги дед обожал до самозабвения. Причем его страсть была не страстью читателя или коллекционера, дед обожал книги, как пылкие любовники обожают своих возлюбленных.

Когда пришло время маме выходить на работу после декрета, родители хотели сдать меня в садик, но дед этого не допустил.

– Нечего парню по лагерям детство калечить, – заявил он. – Я сам буду за ним присматривать.

Так дед стал моей нянькой, и миром моего детства стала его квартира и по совместительству рабочий кабинет. К тому времени он уже был известным на всю страну мастером реставрации книг, так что работы ему хватало. Он и меня приучил бережно обращаться с книгами, и моими игрушками стали настоящие рукописные раритеты, каждая страница которых была произведением искусства. Думаю, владельцы этих сокровищ поумирали бы от инфарктов, узнай они, что гордости их коллекций на время переквалифицировались в детские игрушки.

– Ты бы его лучше читать научил, – говорила деду мама, но он только отмахивался от нее.

– Читать его любой дурак научит, – отвечал он, – сейчас это не проблема. А вот говорить с книгой, понимать ее…

Разумеется, ни родители, ни тем более я тогда не понимали, что он имел в виду.

Несмотря на столь книжное воспитание, я совсем не был «ботаником» или маменькиным сынком. Как все нормальные дети я бегал по улице с рогаткой, играл в футбол, дрался, хулиганил… был таким же, как все. А еще я страшно матерился, но когда я посылал на три буквы взрослых, я всегда говорил им «вы», – так меня воспитал дед.

Он же и отучил меня материться. Дело было за несколько месяцев до школы.

– Мне в школу скоро, – жаловался я деду, пересказывая опасения матери, – а там же материться нельзя. А что если я не смогу?

– Хочешь больше не материться? – спросил меня дед.

– Хочу, – ответил я.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда.

– Хорошо, я знаю одно средство.

И дед рассказал мне по секрету, что мы должны закопать мои матюки в землю, но так, чтобы никто об этом не знал. А то вдруг кто выкопает?

Так мы и сделали. Наматерили с дедом полный кулек матюков, тщательно его завязали, затем зарыли на пустыре. И помогло. Я долго, до старших классов потом не матерился, но то ли кулек порвался, то ли его кто раскопал…

Дед умер скоропостижно, когда я пошел в первый класс. Инструменты деда родители продали. Коллекция ушла в девяностые – пришлось продать, чтобы «уладить проблемы». На папу наехали бритоголовые краснопиджачники, и чтобы их отшить, а заодно и наказать, понадобились хорошие деньги. Думали сначала продать и квартиру, но ее удалось отстоять.

И только спустя лет пятнадцать после смерти деда меня настигла его весточка. Я тогда взялся сделать ремонт в теперь уже моей квартире собственными силами и при замене полов обнаружил тайник, где хранилась одна единственная книга. Сначала я решил, что она старинная, но позже понял, что это был труд моего деда. На мгновение я даже увидел в воображении, как дед пишет ее гусиным пером, на старой бумаге, макая перо в изготовленные по старинной технологии краски или чернила.

Текст в книге деда был только на первой странице, где он вывел каллиграфическим почерком: «Никогда не верь тем, кто благоговеет перед святынями – эти люди способны на всякую гадость». Остальные пятьсот с чем-то страниц состояли сплошь из орнаментов и узоров, скопированных дедом из тех книг, что он реставрировал.

Надо сказать, что я не перенял от деда страсть к старинным книгам. Для меня они так и остались красивыми безделушками, за которые одержимые ими люди отваливают огромные деньги, но книга деда меня буквально заворожила. С упорством параноика я изо дня в день перелистывал ее страницы, вглядываясь в орнаменты, и это рассматривание творений деда давало мне такой кайф, который я не мог получить ни от водки, ни от травы, ни от женщин. Наверно, только инстинкт самосохранения заставлял меня продолжать убивать ставшее столь драгоценным время, общаясь с друзьями и с женщинами, хотя женщины снимали сексуальное напряжение, позволяя тем самым еще глубже отдаваться созерцанию книги.

А в день моего тридцатилетия случилось То Самое.

Помню, гости тогда засиделись до двух. Вино, трава, закуски… все было на уровне. Всем было весело, всем было хорошо. Когда же гости ушли, я, словно наркоман за своей дозой, бросился к книге. Но стоило мне только дотронуться до нее, как меня пронзила острая боль. В одно мгновение тело перестало быть моим, и я рухнул на пол. Я умирал, и когда я умер, тело осталось лежать на полу, а я…

Я стоял на прибрежном песке. Сзади был океан, спереди – лес. На мне не было ни одежды, ни обуви, – там одежда была неуместной. Откуда-то я знал, что я был на острове, и что в лесу меня кто-то ждет. Да, чуть не забыл… была ночь, но это не мешало мне достаточно хорошо видеть. Скорее всего, пейзаж освещался луной, но саму луну я не помню.

Из леса вышел дед. Я сразу же его узнал, несмотря на то, что практически его не помнил. Я знал, что он умер, но меня совсем не удивило его появление, наоборот, оно показалось тогда мне более чем уместным.

Обрадовавшись, я захотел броситься деду на шею, задать ему кучу вопросов, сказать, как я его люблю, и как мне его не хватает, но дед, видя мое состояние, сделал какой-то (я его не уловил) жест рукой, и меня словно парализовало. Он не сказал ни слова, и, тем не менее, я понял, что в этом месте такое поведение невозможно, что я должен соблюдать протокол, а протокол требовал, чтобы я с достойным видом проследовал за дедом. Убедившись, что я это понял, дед повернулся и пошел в лес. Опасаясь за свои ноги, я пошел следом. Боялся я зря – под ногами всю дорогу была мягкая, похожая на дорогой ковер трава.

Дед привел меня на лесную поляну, посреди которой горел костер наверно в человеческий рост. Вокруг костра сидели люди. Все они, как и мы с дедом, были обнажены. При нашем появлении один из мужчин поднялся на ноги и сделал несколько шагов нам навстречу. Он буквально излучал силу, мудрость и власть.

– Подойди к ней, – приказал он мне.

Несмотря на неопределенность этой команды, я понял, что надо делать. Приблизившись к костру, я увидел нечто, купающееся в его пламени. Это была Книга с нечетным количеством страниц, столь же неописуемая, как и невозможная в привычной реальности. Книга открылась, и я наполнился пониманием.

Проснулся я во второй половине дня. В постели, но одетым. Самочувствие было таким, словно мне сделали общий массаж монтировкой. Решив, что это похмелье, я полностью отдался на милость времени, но моя болезнь длилась больше недели. Все это время я находился в жутком, полубредовом-полудремотном состоянии. Я постоянно слышал какой-то шепот, словно мне шептали что-то в оба уха одновременно; вокруг сновали какие-то тени… Из постели я выбирался только в туалет и на кухню попить воды.

Наконец, наваждение кончилось, и я смог подняться с кровати. Я был настолько слаб, что меня швыряло по сторонам, как пьяного. Еще через день я уже смог вернуться к книге деда. Каково же было мое удивление, когда я понял, что могу ее читать!!!

То, что я принимал за орнамент, было текстом… Нет, скорее даже не текстом, а проводником сознания в ту область, где было сокрыто знание. «Читая» книгу деда, я словно бы видел то, что он пытался мне рассказать, а то, что книга была написана для меня, не вызывало никаких сомнений.

Я видел, как умирающий боец открывал ему тайну, потому что он не мог, не имел права унести ее с собой, а больше никого из достойных рядом не было. Я видел, как дед в тайне от всех раз за разом убеждался в правильности слов умершего бойца, но каждый раз отказывался верить увиденному. Видел, как позже он по крупицам собирал древнее знание, а потом переписывал его в книгу. Я видел, как однажды он получил приглашение на остров, и как он встретился с Книгой с нечетным количеством страниц…

Когда же мне открылась история и география острова, а также истинное назначение Книги, я тоже долго не мог поверить увиденному. Да и как можно поверить в такое! И, тем не менее…

И, тем не менее, мы далеко не первые и далеко не последние среди тех, кто считал или будет считать эту планету своей. Сотни тысяч лет назад на Земле достигла расцвета цивилизация совершенно непохожих на нас существ. Их уровень развития значительно опережал наш, а наука достигла высот, позволивших им не исчезнуть бесследно с лица Земли, когда случилась глобальная катастрофа. Вовремя обнаружив, что солнечная система входит в зону смертельного для них излучения, от которого нет никакого спасения, они смогли переместить свои сознания в Сеть или Лабиринт – информационный мир, немного похожий на нашу виртуальную реальность.

На границе реальностей они оставили своеобразный модем в виде Книги с нечетным количеством страниц, позволяющий сознанию тех, кто сумеет его найти, подключаться к Сети или Лабиринту.

Тысячелетия сменяли друг друга. На земле воцарялся новый биологический вид. Появились те, кто посвятил свои жизни изучению собственного сознания или магии. Со временем эти люди открыли, что те бездонные просторы, которые сейчас принято называть коллективным бессознательным, являются не частью нашего психического процесса, а некой реальностью, в которой, как в нашем обыденно мире существуют тела, обитают наши сознания. Изучая этот поистине бескрайний мир, они обнаружили, что за его пределами находится еще более удивительная область, название которой мой психический аппарат перевел как «межпиксельное пространство». На границе между коллективным бессознательным и межпиксельным пространством и находится Остров Книги. Причем именно Книга решает, кто может приблизиться к ней. Так Книга объединила вокруг себя группу посвященных в ее тайны, которая получила название Тайный Круг Мастеров Книги.

Вот только Книга открывала каждому свое, наиболее близкое ему знание, и Мастерам Книги пришлось искать способ для тайного хранения и передачи знания Книги. Эта задача была не из легких как минимум по двум причинам: во-первых, сами знания были из тех, которые невозможно облечь в слова; во-вторых, ни один человек, не одобренный Книгой, не должен был иметь ни малейшего шанса добраться до ее тайн. И Мастера справились с этой поистине неимоверной задачей. Они изобрели язык оформления книг, благодаря которому именно шрифт, расположение текста, украшающий книгу орнамент, а никак не содержащийся в книге текст имели истинное значение. При этом они не только смогли записывать все свои тайны, но и, создав армию переписчиков, копировать его без всякой угрозы утечки информации. В результате знание оказалось спрятанным у всех на виду.

К чтению же обычных книг я пристрастился благодаря усилиям матери. Она читала мне вслух по несколько часов в день, причем только то, что было мне интересно. Никакой до тошноты «полезной литературы», никаких «читай сам». Как я понимаю, лучшего способа выработать у ребенка стойкого отвращения к чтению, чем обязательное чтение полезных книг по сколько-то там страниц в день еще не придумали. В общем, благодаря матери я хоть и поздно взялся за книгу сам, но очень быстро подсел на чтение. Кстати, моей первой книгой был томик Гомера из «Всемирки»: «Илиада» и «Одиссея», причем осилил я его с первой страницы до последней, включая список кораблей. Отдельное спасибо маме еще и за то, что она не принуждала меня читать рекомендуемую школьной программой литературу, в результате мимо меня прошла как вся та муть, которую «следует» изучать только потому, что кто-то из высокопоставленных умников решил, что это тоже зачем-то необходимо знать, так и действительно хорошие книги, которые стоит брать в руки в более зрелом возрасте. Для отметок вполне хватало читать предисловия, главное достоинство которых заключается в том, что они значительно короче самих книг. Так в отличие от моих менее везучих приятелей я не заработал на уроках литературы стойкое отвращение к классикам и серьезной литературе, как таковой.

Когда я учился на первом курсе института, аксайские друзья-музыканты ввели меня в ростовский рок-клуб. А там все или пели, или играли или писали тексты, или были мастерами звука и света, художниками и так далее. Я же не подходил ни под одну из этих категорий и чувствовал себя белой вороной. Чтобы себя «очернить» я начал писать стихи. Получалось у меня примерно следующее:

С тех пор, как он вышел из поезда,

Прошел, вероятно, час.

Он жил, превращая в золото

Все, что скрывало нас.

Ветер, беря подаяние,

Шептал за его спиной

Имя, которое носят в кармане

Вместо разбитых часов.

Город – любезный Иуда

Под звон золотых монет

Привел на ту самую улицу,

Которой в помине нет.

А те, кто строил дорогу,

Я знаю, их совесть чиста,

Хотя никто никогда не умел

Считать или думать до ста.

Здесь некого будет вспомнить.

Некому будет понять

Тебя. И никто здесь не скажет,

Какая из улиц твоя.

И ты, слегка утомленный,

Будешь искать свой вагон.

Вечно спешащий и вечно влюбленный

В ту, что не знает имен.

Пушкиным себя я, разумеется, не чувствовал, но своим в рок-клубовской тусовке стал.

К написанию прозы я приступил на рубеже тысячелетий, уже будучи здоровым дураком. Рок-клуб, как и увлечение стихоплетством остались в графе «приятные воспоминания». Реальность же состояла из плохой работы, женщин, анаши и ощущения пустоты, которое я и попытался заполнить, взявшись за перо и чернила – писал я тогда настоящей перьевой ручкой, которую надо было макать в чернильницу. Из-под пера выходили рассказы вроде этого:

ДОЖДЬ. МЕЛКИЙ МОРОСЯЩИЙ ДОЖДЬ...

Дождь. Мелкий моросящий дождь. Пахло травой, деревьями, небом. Утренним летним небом. Сергей знал, что небо не пахнет, даже в детстве небо не пахло никогда, как он ни пытался уловить его запах, но сейчас небо пахло, а еще пахло бензином и моторным маслом.

То, что еще несколько минут назад было совсем новенькой «Десяткой», валялось вверх колесами и было похоже на раздавленного жука, шевелящего в своей агонии лапками. Одно колесо все еще продолжало крутиться, напоминая собой пресловутый perpetuum mobile, рожденный в каком-нибудь сельском кружке Юный техник. Авария произошла совсем недавно, и попадающие на выхлопную трубу капли, с характерным шипением испарялись белым дымком.

И совсем без какого-либо перехода скучающие милиционер с рулеткой и намокшей (Черт, не тянется!) сигаретой, и заспанные небритые санитары с носилками...

– Ты кричал во сне.

– Ничего, медвежонок, это просто сон...

Он прижался к ней, как терпящий кораблекрушение хватается за... Ох уж эти метафоры! Сергей обнимал ее заспанную, и поэтому капризно-пассивную, но она уже отвечала на поцелуи, а руки... Серый полумрак рассвета делал ее детское лицо еще больше похожим...

– Ой, извините!..

Он обдал ее, что называется с ног до головы, и она...

Потом, после душа (Сергей привез ее к себе в номер – надо же привести себя в порядок) в казенном халате, босиком, с чашкой кофе в руках...

– Ада.

– Странное имя.

– Моя мама была из этих... Дети цветов и рок-н-ролла.

Она улыбнулась, и на мгновение, буквально на одно мгновение, но Сергея больше не покидала мысль, что... Сколько же лет назад? Глупый разговор, пролитый кофе, и слова, после которых...

Прорыв во времени? Попытка № 2? Разве может эта девочка, лет на двадцать его моложе...

– Почему ты на меня так смотришь?

– Как?

– Странно как-то.

– Обман зрения. Уловки здешнего освещения, – они сидели в небольшом уютном кафе, пили вино, разговаривали.

Совпадение? Чтобы так улыбаться, так держать бокал, так щурить глаза.

– О нет, я совершенно свободна. Родители? Они в командировке. Что-то там ищут, наверно нефть или кости мамонтов. Муж? Какие глупости...

Опять этот смех.

– Не надо свет, я хочу тебя видеть, – они были в номере.

Слишком много, чтобы... Это был ее жест. Она всегда так ставила ногу, когда хотела, чтобы Сергей снял с нее туфли. Он всегда снимал с нее туфли... Шнурки на ботинках не хотели развязываться, и ему пришлось слегка повозиться. Наконец, ботинки, джинсы, трусы...

– Перестань, щекотно, лучше иди сюда...

Опять этот смех, ее смех, ее руки, ее губы, ее объятия...

– Я на день, не больше.

– Возьми меня с собой.

Его бросило в дрожь. Он отчетливо увидел... Небритые санитары с носилками. Лицо закрыто простыней, и только рука, безжизненная рука и рукав ЕЕ куртки!

– Я только на день. Я позвоню... позвоню сразу же, как приеду.

Но откуда эта боль и тоска, это чувство потери, чувство неповторимого, безвозвратно...

Ее куртка! Она лежала на заднем сиденье, рядом с термосом и бутербродами, он остановился перекусить. Сергей прижался к куртке лицом и втянул в себя воздух... Что же это... Тебе ведь... да и знакомы вы всего...

Но перед глазами стояли носилки, а сердце... Он надел куртку, Так казалось ближе... Куртка была маленькой. Плечи давило, рукава были почти по локоть. Не порвать бы... Пора. Если он поторопится...

Что-то большое бросилось под колеса. Он резко выкрутил руль...

Простыня! Белая, пахнущая больницей простыня, закрывающая лицо, мешающая дышать, мешающая смотреть... Простыня! Вот что ускользало от него во сне.

Рассказы получались более или менее сносными тоже, кстати, благодаря матери, которая писала вместо меня все мои школьные сочинения, в результате меня миновала чаша с тем до отвращения ужасным языком.

Сначала я хранил рассказы в столе, но позже, с появлением компьютера, начал размещать их в интернете.

Смена жанра привела к достаточно интересным последствиям:

Я разучился писать стихи. Не то, чтобы я до этого был поэтическим гением, но после смены жанра я без мата не мог больше придумать и пары строк. Что ж… наше сознание способно и не на такие фортели.

Я начал по-другому читать. Если раньше я больше уделял внимание содержанию книги, и интересным мыслям, то с переходом на новый жанр я научился наслаждаться искусством автора управлять словами, жонглировать мыслями, выстраивать текст… При этом я совсем не уподобился приятелям-музыкантам, которые за аккордами перестали слышать музыку. Читая, я оставался читателем и, только садясь теперь уже за компьютер, превращался в писателя.

Кроме этого я начал задумываться над судьбоносными моментами, связанными с литературой. Так, написав «Войну и мир», Толстой бесспорно создал грандиозное произведение, занявшее достойное место среди литературных шедевров и так далее, но для далеких от филологии людей «Война и мир» как была, так и остается неким далеким от их понимания мертвым монументом, который они вряд ли когда-нибудь возьмут в руки. Зато когда другой, скорее всего, неизвестный гений ввел в сонм героев поручика Ржевского, «мир» «Войны и мира» сбросив свою монументальность, ожили в умах людей, развиваясь по своим, независимым от чьей-либо воли законам.

Также я понял, что хочу быть писателем. Не сетевым графоманом, которого читают непонятно кто и зачем, а настоящим писателем, во всех смыслах этого слова. При этом я хотел практически невозможного: Я хотел писать для души и продавать написанное достаточно удачно для того, чтобы можно было безбедно на эти деньги прожить. Для чего я и занялся изучением вопроса отношений издатель – Автор, научился писать аннотации и синопсисы, узнал, что такое авторский лист... Ну да все это совершенно неинтересные для посторонних детали.

Не обошлось в этом деле и без забавных открытий:

Первое из них связано с отношением редакторов к авторам. Большинство из них мне попросту не отвечали, те же, кто нисходил до диалога посредством электронной почты, в своих письмах подбирали слова так, словно я был буйно-помешанным громилой, и мы были заперты в одной клетке без посторонних.

Те же, кому было не лень разносить мои тексты в пух и прах, напирали в основном на пропущенные запятые и прочую орфографию, словно именно это, а не излагаемые мысли имеет первоочередное значение. Интересно, если бы текст был записан в виде аудиофайла, к чему бы они цеплялись? К интонации?

Несмотря на то, что писателем я так и не стал, мои попытки заявить о себе не были в полной мере сизифовым трудом. Как я уже говорил, большинство издательств оставляло мои послания без ответа, но были и те, кто задавал вопросы, просил подправить текст и только потом посылал очень вежливо подальше. При этом паузы между посланиями длились по несколько месяцев, в результате я научился терпеливо ждать.

Не бросил же я атаковать издательства, во-первых, потому, что, рассылая очередной шедевр по всем известным мне адресам, я ровным счетом ничего не терял; во-вторых, упрямство требовало: со щитом или на щите. К тому же в качестве подбадривающих похлопываний по плечу судьба дарила мне редкие публикации в журналах.

Так я и жил двумя параллельными жизнями, в одной из которых я был человеком Книги (у меня рука не поднимается назвать себя Мастером Книги); в другой – незадачливым писателем, обывателем, провинциалом. И если математические прямые не пересекаются в эвклидовой реальности никогда, то мои жизни пересеклись, и точкой их пересечения стал сон:

Меня разбудил дед… Нет, не так. Открыв глаза, я увидел деда. Он стоял у двери в спальню и смотрел на меня. Увидев, что я проснулся, он сказал:

– Одевайся, пойдем.

Боюсь, у меня не получится описать те чувства, которые вызвали слова деда. Я понимал, что он мертв, понимал, что проснулся во сне, понимал, что если во сне за тобой приходит покойник, скоро смерть придет наяву.

Догадавшись о том, что творится у меня на душе, дед рассмеялся.

– Ты что забыл, что я был представлен Книге? – спросил он, отсмеявшись. – А тот, кто имел честь увидеть ее, даже после смерти продолжает жить на ее страницах. Так что я настолько же живой, как и все те, кого ты видел на острове. А если разобраться, то мы будем живей многих из тех, кто состоит из плоти и крови. В любом случае я не работаю подручным у Харона, и пришел для того, чтобы открыть твои глаза, а не за тем, чтобы тебя куда-то забрать. Одевайся. У нас не так много времени.

В следующее мгновение мы были уже на улице. Помню, было тепло и солнечно, но не как летом, а как поздней весной. Мы шли по одной из улиц частного сектора. Приятно пахло цветами, хотя самих цветов я не видел.

Дед привел меня к старому, покосившемуся дому с забитыми досками окнами. Дверь была не заперта, и мы вошли в дом. Изнутри он был значительно больше, чем снаружи, но все пространство первого этажа было забито каким-то хламом.

Мы поднялись наверх по широкой, покрытой останками ковра лестнице в огромную пустую комнату, настоящее царство пыли. На стене над давно уже потухшим камином висели часы с кукушкой. Часы шли, издавая какие-то чахоточные звуки.

– Посмотри внимательно на часы, – сказал дед, – видишь?

– Часы, как часы, – ответил я, не найдя в них ничего удивительного, кроме того, что они шли.

– Это особенные часы, и ты должен успеть увидеть…

Дед этого не сказал, но я понял, что оттого, увижу я нечто в часах или нет, зависит, как повернется моя дальнейшая жизнь. Но как я ни старался, я не мог найти в них ничего особенного. Я уже готов был признать свое поражение, как вдруг до меня дошло, что циферблат этих часов разбит на 61 деление.

– Эти часы твои, – сообщил дед, после того, как я поделился с ним своими наблюдениями, – и сейчас они говорят, что ЭТО начинается.

Стрелки часов сошлись на двенадцати. Часы заскрежетали, открылась дверца, откуда высунулась кукушка. Прокричав 12 раз, она вернулась в свой дом, и дверца закрылась. Что ж, именно это и следовало ожидать от часов в 12. Едва я об этом подумал, часы остановились. Постояв с минуту, они с жутким визгом пошли в обратную сторону.

– Свершилось, – констатировал дед.

Несмотря на полное отсутствие видимой связи, я уверен, что исключительно благодаря этому сну я смог написать свой судьбоносный роман. Нет, не про Понтия Пилата. И не «Войну и мир». Ничего шедеврального. Обычную заурядную мелодраму о любовном треугольнике. Содержание романа выглядит примерно так:

В небольшом провинциальном городе, как две капли воды похожем на Аксай живет обычная среднестатистическая семья: муж, жена и двое детей. Мужу и жене по сорок. Детям 18 и 16. Семья, как семья. Не ангелы, но и не злодеи. В общем, люди, как люди. Роман начинается с того, что жена узнает, что ее муж регулярно изменяет ей с ее сестрой, которую она считала своей лучшей подругой. Разумеется двадцать лет совместной жизни – слишком большой срок, чтобы остаться безгрешными, но измена с сестрой…

Не желая прощать мужа, жена заводит себе любовника, затем второго, третьего… Она даже не пытается скрывать свои измены. Отношения в семье накаляются настолько, что начинает попахивать разводом.

И тут появляется он. Не принц, без коня, не красавец, не олигарх даже в масштабах их городка. В общем, он совершенно не в ее вкусе. Вот только он этого совершенно не хочет понимать и всячески пытается добиться ее расположения. При этом он настойчив, но не навязчив и не выглядит идиотом. Разумеется, ей льстит его искреннее внимание, его обожание, его восхищение. А тут еще муж постоянно долдонит ей, дескать, кому ты еще нужна. Вот уж поистине нет более надежного способа обзавестись ветвистыми рогами, чем игра на понижение самооценки супруги или супруга. Если постоянно внушать человеку, что он никому не нужен, рано или поздно у него появится желание это проверить, а когда эта проверка показывает, что он, оказывается, нужен, да еще как… И тот, третий прекрасно все это понимал.

– Ты редкая, чудная, восхитительная женщина, – постоянно повторял он, – и мне несказанно повезло, что я сумел встретить тебя, увидеть, насколько ты необыкновенная, полюбить.

– Но я замужем и…

После «и» обычно шли какие-то совершенно нелепые отговорки.

– А я от тебя ничего и не требую, – спешил заверить он, – только то, что ты хочешь.

– Но я не хочу, чтобы ты зря на что-то надеялся. Между нами ничего быть не может. И…

Он не возражал и ничего не требовал.

С ним она чувствовала себя женщиной. Она была желанной, обожаемой, любимой… Незаметно для себя она влюбилась, и когда это поняла, попыталась все прекратить, но было уже поздно, и ей ничего не оставалось, как броситься в эту любовь.

А любовь же у них была такой, что может быть только в сказках. Он ловил каждый ее взгляд, каждое слово. Он носил ее на руках, целовал ноги. А главное, ей не нужно было с ним притворяться. С ним она могла быть злой, капризной, страстной или наоборот, не желающей ничего.

Она же была действительно удивительной женщиной, той, с кем можно себя так вести.

Но было в этой идиллии и свое «но». Будучи идеальным любовником, он совсем не хотел становиться ее мужем, ее же тяготела необходимость уходить от него, чтобы возвращаться в постылый дом к теперь уже чуть ли не ненавидимому мужу.

– Пойми, солнышко, – в сотый раз пытался он ей объяснить, – мы не сможем быть счастливы в браке. Я не смогу тебя содержать, как ты привыкла. К тому же муж – это не только муж. Это твой образ жизни, твои друзья, твой круг общения. Думаешь, они смогут меня принять? Или же ты хочешь порвать с этими людьми? И это не говоря о том, что у тебя дети?

– А что дети? – насторожилась она, когда этот разговор произошел между ними впервые. – Ты же знал, что я замужем, что у меня двое детей, и дети для меня главное.

– Конечно, милая. Об этом я и говорю. Как ты объяснишь им, что стоит тебе расстаться с папой, как у тебя тут же появлюсь я?

Не нравилось ей и поведение мужа. Несмотря на то, что она попросту не могла скрывать свою любовь, на протяжении нескольких лет муж не замечал ничего подозрительного, а если и заговаривал о любовнике, то исключительно в виде шутки. Она же представить себе не могла, что кто-то настолько может быть глухо-слепо-немым.

Понять, что есть что, ей помог случай. Спеша по делам, она проходила мимо кафе. Заглянув внутрь, она увидела любовника и мужа весело обсуждающих что-то за пивом. Как она ни пыталась, она не смогла представить себе ни одну причину, по которой они могли оказаться за одним столиком.

Решив выяснить, что там к чему, она не стала ничего говорить ни любовнику, ни мужу, а начала за ними следить. То, что она узнала, было за пределами ее понимания. Оказывается, муж, ее муж нанял этого любовника, чтобы тот с ней спал. Муж платил ему деньги!!!

Добыв неоспоримые доказательства, она прижала любовника к стене. Он сознался во всем.

Он сказал, что потерял работу, что ему были нужны деньги, поэтому он на это пошел. Потом он действительно влюбился, а соглашение с мужем позволяло не только беспрепятственно встречаться с любимой, но и давало возможность безбедно жить.

На ее «не верю» он возразил:

– Тогда почему, если я тебя не люблю, я ни разу не изменил тебе за все эти годы?

Но если любовника она могла еще как-то понять, то поведение мужа было для нее поведением марсианина-шизофреника: платить за то, что кто-то спит с твоей женой!..

Версия любовника была такова:

– Как я понимаю, твой муж – настоящий мужчина. А настоящий мужчина не может прощать измены жены. Поэтому, узнав о твоих похождениях, он должен был выставить тебя за дверь. Но вы прожили более 20 лет вместе, привыкли друг к другу, притерлись. К тому же как хозяйка и мать ты более чем великолепна. Вот он и решил, что лучшим выходом для него будет никогда не узнавать о твоих изменах. Ты же все делала для того, чтобы он тебя застукал… Тогда он решил обратиться ко мне с предложением стать твоим любовником.

– И ты все эти годы врал и расстилался передо мной из-за денег?

– От меня требовалось только вести себя так, чтобы муж имел возможность ничего не знать. В остальном я был совершенно искренним и естественным…

Роман писался настолько легко, что я скорее был акушером, чем автором. Не могу сказать, что слова сами рождались в моей голове, не говоря уже о том, что само проведение диктовало мне текст, когда я садился за компьютер. Процесс написания больше походил на компьютерную игру. В своем воображении я видел этих людей, по своему желанию я мог смотреть глазами любого из них, а мог наблюдать за происходящим со стороны. Моя работа заключалась лишь в том, чтобы облечь увиденное в слова, и слов мне катастрофически не хватало.

Как я тогда завидовал Жванецкому, Битову, Гребенщикову, Маяковскому, Наумову… всем тем, кто мастерски владел или владеет словом! И эта зависть требовала от меня сделать все возможное и невозможное, чтобы овладеть языком. И я старался. Я переписывал каждую сцену десятки раз, проводя за компьютером по 10 – 12 часов в сутки…

Раз зашел разговор о зависти, хочу сказать, что о такой зависти, как у меня, можно только мечтать. Я совсем не скрежещу зубами по поводу чьих-то достижений, а демонстрации атрибутов хорошей жизни вызывают у меня смех. Да и как можно не смеяться над тем же Славиком?

Он переехал в новую квартиру, сделал ремонт, обставил квартиру мебелью. Все по последнему слову моды. Славик гордо демонстрировал мне свои достижения, с наигранной небрежностью называл суммы, в которые ему это обошлось. Меня же откровенно смешила эта демонстрация чувства собственной важности. Бедный Славик, он лет на пятнадцать залез в долговую яму, и все для того, чтобы было чем похвастаться перед приятелями и подругами жены.

Когда же я обнаружил, что на дорогой кровати под дорогим покрывалом лежит дешевый матрас, этакое приспособление для вежливого выпроваживания нежеланных гостей, я еле сдержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

Моя же зависть требовала от меня только двух вещей: тренировки тела и сознания, чтобы я смог стать лучшим из возможных вариантов себя.

Написание романа заняло каких-то три месяца – срок, которому позавидовали бы даже герои первых пятилеток. Подняв знамя Сизифа, я принялся рассылать роман по всем известным издательствам. Ответом была тишина. Но я не сдавался. Подобно последним оставшимся в живых на Земле героям фильмов, я продолжал упорно слать свои позывные в окружающее молчание.

Устав быть полковником, которому никто не пишет, я разместил свой роман в интернете.

НОВАЯ ГЛАВА

Они остановили меня во время прогулки. Двое парней примерно по тридцать лет. Судя по экстерьеру – менеджеры.

– Виталий? – спросил один из них.

– Смотря, что вы от меня хотите, – ответил я.

– Нам очень нужно с вами поговорить.

– О чем?

– «Не ищите правду» – ваш роман?

– Да, а что?

– Мы хотели бы обсудить с вами по этому поводу одно дело. Может, обсудим это где-нибудь в кафе?

Мы разговаривали, стоя на главной улице Аксая в районе больницы. Через дорогу от нас был «Цветочный», но там столики стоят чуть ли не на проезжей части, поэтому я предложил зайти в «Уно». Это в двух минутах ходьбы, зато там можно нормально посидеть. Мои собеседники не возражали.

– Мы хотели бы предложить вам сотрудничество или работу, – сказал все тот же парень, когда мы сели за столик. За всю нашу встречу его приятель заговорил всего один раз, когда заказывал кофе.

Как говорил и писал Литвак, когда кто-то предлагает что-либо потенциально интересное, надо соглашаться, а уже потом, при обсуждении деталей, можно и сказать нет. Решив последовать его совету, я ответил:

– Сотрудничество – это хорошо. Но что именно вы от меня хотите?

– Я не знаю, как это называется в писательской работе… Короче говоря, мы бы хотели, чтобы вы писали для нас, как писали «Не ищите правду», но только по нашим сюжетам… даже не по сюжетам, а по заданным ситуациям… ну там по месту действия, действующим лицам… Примерно так.

– Можно, конечно, попробовать, а там будет видно.

– И нам бы хотелось, чтобы это был наш эксклюзив. Разумеется, мы готовы платить, – поспешил добавить он, видя как скривилось мое лицо. И он назвал сумму более чем в 10 раз превышающую мои самые смелые ожидания.

– Какого объема тексты вам нужны?

– Это не имеет значения. Главное, чтобы сюжетная линия, особенно поведение героев и психологическая подоплека их поступков были максимально естественными, такими, как в вашем романе.

– Понятно, а как вы представляете себе схему нашего сотрудничества?

Схема оказалась более чем простой и предельно удобной: Я получаю по электронке материал для будущего текста, творю, отправляю по электронке, получаю деньги на свой счет с уже вычтенными налогами – все законно. На случай возникновения проблем мне дали номер телефона и имя: Алина. В общем, самым трудным шагом был поход в банк, но я справился и с этим.

Мой первый заказ пришел через неделю. Пять вордовских листов с описанием разборок в какой-то банде. От меня требовалось, чтобы в конце текста один из бандитов, премерзкий, надо сказать, тип, вышел победителем. Прочитав условие задачи, я позвонил Алине.

– Чем могу помочь? – услышал я в трубке приятный женский голос.

– У меня проблема с заказом.

– Говорите.

– Я не владею ни знанием воровских понятий, ни блатной феней.

– Это не страшно. Пишите своим языком. Редактор, если будет нужно, подправит. Для нас важен сам сюжет.

Рассказ, а у меня получился текст на сорок страниц, был готов через месяц. На следующий день я получил «положительный отзыв» и сканированную квитанцию, согласно которой гонорар был переведен на мой счет.

А еще через неделю пришел следующий заказ…

По мере того, как я набивал руку, я начинал все отчетливей представлять себе структуру текста в виде своеобразной конструкции-лабиринта, количество разветвлений которого равнялось количеству возможных естественных вариантов развития сюжетной линии. Что такое возможный естественный вариант развития событий? Это такой вариант, при котором развитие сюжета происходит естественным путем, так, как происходило бы в жизни. Именно от степени естественности зависит, как сильно читатель будет психологически верить в описываемые события. А раз от меня требовалось максимальное приближение к естественному развитию событий, то я мог следовать только по тем или иным коридорам этого лабиринта, даже не помышляя о подкопе или преодолении стен. Правда задания мне попадались все сплошь линейные или с одной, двумя узловыми точками, так я назвал развилки лабиринта. Добираясь до такой развилки я звонил Алине, и уже она или кто-то у нее за спиной решал, какой из возможных путей мне выбрать.

Раза два мне пришлось отказываться от заказа на том основании, что сюжетный лабиринт не предусматривал ожидаемого результата. Получив исчерпывающий аргументированный ответ, работодатели заплатили мне за отказ, как за полноценно выполненную работу…

Так я стал хоть и неизвестным, но одним из наиболее высокооплачиваемых писателей страны. Я купил себе дом. И первым делом я нанял домработницу, которая раз в неделю должна была убирать, гладить постиранное белье, ну и так далее. По мне так нет более бесполезного занятия, чем уборка. Уберешь все, вылижешь, а через неделю начинай сначала. Поэтому, каждый раз, беря в руки пылесос, я чувствовал себя Сизифом, а во время генеральной уборки – генеральным Сизифом. Не удивительно, что первым делом я возложил именно эту обязанность на чужие плечи. Затем я избавился от машины. Я никогда не любил сидеть за рулем, и когда у меня появилось достаточно денег, чтобы можно было не экономить на такси, я отправил права в унитаз. Благо, их срок годности подходил к концу, а получать новые мне не хотелось. Чуть позже я начал питаться только в кафе и ресторанах и периодически заказывать еду на дом.

Я даже всерьез начал подумывать о поиске Родины. Несмотря на то, что я родился, вырос и всю жизнь прожил в Аксае, свою Родину я видел где-нибудь на далеком теплом острове. Я рисовал себе в воображении тихий домик недалеко от океана, во дворе пара-тройка кустов марихуаны. Рядом кафе или ресторанчик, где можно прилично питаться. И чтоб никакой демократии, никакой любви к президенту, никакой политкорректности или победы феминизма. И чтоб ни одна сволочь не лезла в чужие дела.

Раньше, благодаря железному занавесу таким раем на земле для нас была заграница. Там в нашем понимании текли молоко и мед, а колбаса рождалась прямо в магазинах. Оставалось только найти способ вырваться из цепких лап родной страны. Потом, когда занавес рухнул, стало выясняться, что там тоже не все так гладко. Что там такие же дебильные, как и у нас, законы, но там их надо исполнять, а для этого надо быть как минимум слабоумным.

Ну да мысли о Родине все больше были мечтами. У меня были деньги, была непыльная работа. Были люди, которые старательно оберегали меня от реалий постсоциалистической комсомольско-буржуазной действительности, лишь бы только я не отвлекался от писательского труда.

Первое подтверждение того, что мои работодатели – люди серьезные, я получил при покупке дома. Надо было идти в такие доставшиеся нам от темных времен столпы бесчеловечности, как горгаз, паспортный стол и так далее. У меня же с детства стойкая аллергия на всякого рода казенных людей. Разумеется, охватившее меня уныние не могло не отразиться на работе.

Не успел я сдать очередной заказ, как позвонила Алина.

– Что с тобой? – спросила она. Мы уже были на «ты», хоть я ее ни разу еще не видел.

– Ты что, забыл, что я решаю проблемы? – спросила она, когда я изложил ей положение дел.

– Я думал ты… это… только по работе, – растерялся я.

– Я приставлена к тебе для того, чтобы решать все проблемы, мешающие писать.

На следующий день после этого разговора какой-то парнишка принес мне все нужные договоры, заключенные без моего участия и записку, в которой говорилось, что мне также не стоит думать ни о чем, включая оплату коммунальных услуг. Наверно, мне многое могло бы сойти с рук, но я предпочел это не выяснять – зачем испытывать терпение тех, у кого оно может быть не безграничным?

Правда, при всем своем желании никто не мог избавить меня от грязи на дорогах, от грохочущей музыки из машин, от орущих диким голосом детей, от вечных выключений света или воды… А с другой стороны, никто ведь не гарантировал, что вновь обретенная Родина лишена своего местного отравляющего жизнь набора удовольствий? Не зря же Шекли написал «Билет на планету Транай».

Второй раз Алина позвонила, чтобы устроить мне небольшой разнос. Работа отнимала у меня часа по четыре в день, и в свободное время я писал небольшие рассказы, которые размещал на своем сайте в интернете. Я только выложил рассказ о тайном обществе, члены которого с целью увести различных эзотерических туристов и прочих искателей истины от действительно охраняемых секретов, создавали лжеартефакты вроде тех лемурийцев, которых видел, а затем описал в своих книгах Мулдашев.

– Я звоню сказать, – начала она без предисловий, – что в своем последнем рассказе ты затронул весьма щекотливую тему. Нам пришлось во избежание проблем кое-что в нем подправить. Тебе же не нужны проблемы?

– Нет, мне проблемы не нужны, – ответил я, вспомнив размышления Роберта Уилсона о том, что Лавкрафт загадочно умер из-за того, что слишком откровенно писал о том, о чем посторонним людям знать не положено.

– Вот и хорошо. А раз так, давай ты будешь высылать все свои тексты сначала мне, а я сама уже буду выкладывать их в интернете. Ну а если учесть, что такой договоренности у нас с тобой не было, мы готовы предложить тебе компенсацию за эти неудобства в виде повышения твоего гонорара на двадцать процентов. Идет?

За двадцать процентов я готов был вообще все сжечь и больше не писать ничего лишнего. Тем более что этот вопрос они вообще могли решить в приказном порядке.

НОВАЯ ГЛАВА

На первый взгляд заказ показался мне простым, как семь копеек. Обычная слегка запутанная мелодрама. Муж, жена, любовник, любовница, дети, родственники, бизнес… Сто сорок какие-то серии подобной мути всегда идут как минимум по одному из телеканалов. К тому времени я научился щелкать такие задания на раз, два, три. Но стоило мне начать выстраивать сюжетный лабиринт, как видимая простота обернулась неимоверной структурной сложностью. Мало того, что по степени запутанности лабиринт был сравним с картой автомобильных дорог Москвы, так он еще и открывался пошагово. То есть, находясь в одной из узловых точек сюжета, я мог видеть только варианты следующего сюжетного хода, но не дальше. А это значило, что для того, чтобы добраться до заданного варианта финала, мне надо было переписывать этот рассказ снова и снова несчетное множество раз. И это еще не все. Сюжетный лабиринт был нестабильным! То есть он мог в любой момент по воле случая сам поменять свою конфигурацию, сведя на ноль все мои старания. Промедитировав над заданием что-то около недели, я позвонил Алине.

– Похоже, у нас серьезная проблема, – сообщил я.

– Что у тебя?

– Последнее задание невыполнимо.

– Что значит невыполнимо?

– Ну, это как в физике задача на взаимодействие трех и более тел.

– И что, ничего нельзя сделать?

– Единственный вариант решения состоит в написании бесконечного числа текстов на заданную тему, а это потребует времени, сопоставимого со временем существования вселенной.

– Ладно, будем решать на месте. Жди, я скоро приеду.

Я начал, было, объяснять, как меня найти, но Алина меня оборвала:

– Я знаю, где ты живешь.

А меньше, чем через час она уже сигналила у моих ворот. Пока я выходил из дома, она открыла своими ключами калитку, справилась с воротами и заехала на миниатюрной «Тойоте» во двор.

– Привет, – сказала она, выходя из машины, – будем знакомиться. Я – Алина.

Среднего роста. Блондинка. Стрижка кроткая. Худенькая. Не красавица, но симпатичная. Одета просто: джинсы, кофточка, куртка. На ногах сапожки. Изящные, хоть и на низком каблуке.

– Привет, – сказал я, – заходи. Не разувайся.

Меня лично бесит наша дурацкая традиция снимать обувь в прихожей и топать дальше либо в общественных тапочках, либо в носках. Считается, что это правило поведения продиктовано грязью на улице, которая, налипая на подошвы, попадает в дом вместе с тысячами опасных микробов. При этом никого не смущает тот факт, что через открытые форточки и окна в дом влетает на несколько порядков больше пыли, чем может уместиться даже на самой рифленой подошве. Также никого не смущает, что эта же пыль с этими же страшными микробами садиться на сушащееся на улице или на балконах белье. Опять же, носки или колготки – это прекрасные пылесборники. На них мы переносим из дома в дом не только грязь и аромат ног, но всевозможные болезни, которым вполне вольготно живется потом в коврах и хозяйских тапочках. Кто пытался вывести грибок, знает, о чем я говорю. Так что еще неизвестно, что гигиеничнее, разрешать гостям не разуваться, или же заставлять их ходить в носках. Тем более, что ни один нормальный человек не будет лезть по колено в грязь, идя к кому-нибудь в гости, а тех, кто этого не понимает, попросту не стоит приглашать.

Опять же детские воспоминания вселяют в меня уверенность в том, что эта мерзопакостная традиция вообще не имеет никакого отношения к вопросу чистоты:

Первая половина семидесятых годов. К родителям часто приходят гости. Они проходят в зал и уже там, перед ковром снимают обувь… Ковер! Именно Ковер с большой буквы. Это сейчас для многих он не более чем напольное покрытие. Тогда же, в советское время он был символом достатка, успеха в жизни и богатством, которое надо было передать детям и внукам в целости и сохранности. Именно благоговение перед Коврами заставило нас снимать обувь.

Разуваясь, мы, тем самым, демонстрируем преклонение перед хозяйскими Коврами или половиками и заставляем гостей поклоняться нашим Коврам, словно они наши боги.

В цивилизованном же мире, как и в тех российских семьях, в которых годы советской власти окончательно не изжили этикет, к публичному расхаживанию в носках относятся примерно также как к появлению на людях в одном белье.

Об этом, кстати, свидетельствует сцена из жизни лилипутов в фильме «Дом, который построил Свифт». Помните момент, когда у героя Караченцева соскакивает туфля и второй лилипут обнаруживает там потайную стельку, позволяющую казаться выше. Он зовет жену, Бетти, чтобы рассказать ей об этом, но уличенный в мошенничестве лилипут и Бетти признаются, что она знает об этом, потому что видела его без туфель.

Без туфель, значит без всего! – доходит до обманутого мужа.

Разрешив гостям не разуваться, я начал получать массу удовольствия, наблюдая за их реакцией. Одни, переспросив пару раз, решались нарушить культурологическое табу. Условный рефлекс других заставлял их разуваться, даже в тех случаях, когда кроме них этого никто не делал. Третьи оставались в обуви, но отказывались пройти в дом, предпочитая разговор у входной двери.

Алина позволила мне помочь ей снять куртку и направилась в мой рабочий кабинет.

– Я тут подумала и решила, – начала она разговор, сев на диван, – что раз наша задача не решаемая, превратим ее в решаемую.

– Это как?

– Изменим стартовые условия; разобьем ее на несколько задач; изменим список действующих лиц… Да мало ли.

К тому моменту, когда бесконечный сериал превратился в сборник рассказов, а финал стал значительно менее феерическим, чем от меня требовалось вначале, уже начинало светать. Глядя на нас, можно было подумать, что это Алина владеет секретом сюжетного лабиринта. Мне же оставалось лишь восхищаться ее блестящим умом, варить кофе и заваривать чай.

По мне так нет более отвратительного явления, чем чрезмерно тактичный человек. Так, например, из вежливости он будет внимательно тебя слушать, даже если то, что ты говоришь, ему глубоко до фонаря, и тихо проклинать тебя за непонимание того, что пора бы уже заткнуться. С максимально радушным выражением лица он будет приглашать тебя в дом или за стол, одновременно проклиная за то, что ты принял его приглашение. Или же он будет всячески демонстрировать, как он рад тебя видеть, мечтая лишь о том, чтобы ты свалил…

А если даже он действительно рад тебя видеть, то все равно ты будешь чувствовать себя полным мудаком, не зная, надо ли тебе уже сваливать, пора ли заткнуться или вообще перестать с ним здороваться.

При этом такая тварь никогда прямо не скажет, что сегодня, например, тебя видеть не рады, или уже пора тебе, батенька, и домой… Да и если ты попытаешься вести себя с ним более или менее искренне, воспримет это как оскорбление.

И выхода здесь нет никакого, или, вернее, только один: держаться от таких людей подальше и всячески пресекать любую попытку вести себя с тобой вот так до тошноты тактично.

Другой не менее отвратительной крайностью является граничащая с наглостью простота, когда такому вот простому гостю постоянно хочется сказать: «нельзя», «фу», «место», «не трогай», «пошел вон!!!».

Алина же легко и совершенно естественно балансировала между этими крайностями, заставляя меня убеждаться в том, что общение, даже деловое, может быть действительно праздником души. К тому же она умела создавать вокруг себя атмосферу той легкости, которая бывает только во время общения с хорошими старыми друзьями. Разумеется, короткие деловые телефонные разговоры не позволяли мне узнать Алину с этой стороны… В общем, я был очарован и приятно удивлен.

– Ну что, может чаю для промывки мозгов? – предложил я, выключая ноутбук. – Все равно, пока мозги не остынут, бесполезно ложиться спать.

– Что мы еще не пили?

Пару лет назад приятель подсадил меня на хорошие китайские чаи, которые можно найти только в хороших чайных клубах. Заваривать и пить такой чай стоит только так, как это делают понимающие толк в чае китайцы. Нескольких посещений чайного клуба вполне хватит, чтобы освоить азы искусства чаепития. Так вот, с тех пор у меня дома всегда было не менее десяти сортов чая.

– Могу предложить хороший гуаньданский улун, – сказал я.

Предложение было принято.

А потом… Потом, совершенно неожиданно для меня мы оказались с Алиной в одной постели. Конечно же, я не был ни девственником, ни монахом, но героем кобелистического труда меня тоже трудно назвать, даже с большой натяжкой. Несмотря на то, что я относительно легко находил с женщинами общий язык, я всегда немного терялся, когда надо было переходить от дружбы к любви. С Алиной все было намного сложнее хотя бы потому, что я был ей не парой. Несмотря на то, что я не знал, каково реальное положение Алины в той структуре, на которую мы работаем, но в одном я мог не сомневаться: стань я для нее проблемой, она сможет решить ее, фактически не напрягаясь. К тому же я не люблю риск и не настолько безрассуден, чтобы становиться на пути у могущественных людей, а на Алину у кого-нибудь из них вполне могли быть свои виды.

Желание быть с Алиной оказалось сильней моего страха, и, вместо того, чтобы забыть о том нашем безрассудстве, я сделал все, чтобы отношения с Алиной вылились в полноценный роман. Первые пару месяцев я чувствовал себя героем Оруэлла, но со временем до меня дошло, что мои наниматели готовы приветствовать все, что способствовало улучшению моего труда. Ну а присутствие Алины меня просто окрыляло.

Не знаю, чем для нее в действительности были эти отношения, я же влюбился до потери соплей.

Нашу любовь описывать бесполезно. В ней не было ни душещипательности мелодрам или женских романов, ни изощренного секса эротического жанра. С нами случилось нечто значительно большее, чем основанный на владении искусством любви секс, необузданная страсть или постоянное желание друг друга, а именно совершенно нереальное чувство единения, словно наши энергетические тела или души, кому что больше нравится, стали своего рода сиамскими близнецами. Подобно тому, как возникающее в сознании верующих чувство приобщения к таинству веры превращает нелепый для постороннего набор слов в путь к богу, возникшее у нас чувство превращало повседневные мелочи и трогательные нелепости в родственное гнозису таинство любви. Ну а гнозис словами невыразим.

А если честно, то у меня таки и не получилось написать что-либо вразумительное о нашей любви. Окончательно запутавшись в словах, я разродился нелепым стихотворением, которое хоть в какой-то степени отражало происходящее между нами:

Любить

Друг друга…

Любить, –

Я не оговорился, –

Любить, любить, любить…

Здесь и сейчас,

Немедленно…

И бог с ними с оргазмами

(Ну и словечко),

И бог с ними со всеми «до»,

Как и со всем, что будет после…

Любить сейчас,

Превращаться

В

Мифического

Для всех остальных, –

Ты же помнишь,

Они – всего лишь человечество, -

Кентавра,

В страшного Яты,

В страшного зверя Яты,

Танцующего при полной луне,

Оглушающего своим криком окрестности,

Пугающего до смерти добропорядочных граждан и крестьян.

Не дерет ли он скот?

Не наводит ли порчу?

Не болен ли?

Но мы танцуем при полной луне,

И здесь важно каждое движение,

Каждый штрих,

Каждая мелочь…

Но приходит финал,

И мы распадаемся

С обреченностью трансурановых элементов,

И ты,

Бывшая только что частью меня,

Переходишь в автономное плавание,

А я продолжаю жить памятью единения.

Жить до востребования…

Жить…

Алина стала центром моей вселенной, огромной силы черной дырой, притягивающей все мои чувства, мысли желания… Я бы с радостью, забыв вообще обо всем, исчез бы для всего остального мира за ее горизонтом событий, но сохранившая трезвость ума Алина удерживала меня от этого шага.

Видя мое любовное помешательство, она взяла на себя контроль над моей работой, и если я пытался халтурить или летать в облаках вместо того, чтобы заниматься заданием, окатывала таким вселенским холодом, что я в миг становился пай-мальчиком и брался за дело.

Вот только ее работа не ограничивалась ролью моей няньки, и каждый звонок ее мобильного телефона переносил нас из мира домика Мастера и Маргариты, который они обрели в конце романа, в мир Джеймса Бонда.

Алина говорила в трубку: «Понятно», – затем быстро одевалась, хватала всегда собранную походную сумку и исчезала из моей жизни иногда на час, а иногда и на несколько дней. Чем она занималась, для меня было тайной за семью печатями. Я лишь один раз попытался завести разговор о ее работе, но Алина одарила меня настолько красноречивым взглядом, что я никогда больше не касался этой темы. В отместку, (и как я сейчас понимаю, это было совершенно правильным решением), я ни словом не обмолвился о сюжетном лабиринте, объясняя свои выводы интуицией или чутьем.

Однажды, правда, у нас состоялся разговор, расставивший все «ё» перед «б».

– Может, давай мотанем куда-нибудь на недельку? – предложил я тогда. – Забудем случайно мобильники и ноутбук… Куда-нибудь в тихое место, только я и ты, и чтобы ни одной твари?

Она отреагировала на это, как кошка, которой наступили на хвост.

– Правило гласит: работа прежде всего. Все, что помогает нам делать нашу работу, приветствуется и поощряется. То же, что мешает работе, рассматривается, как препятствие, а препятствия у нас принято устранять. Поэтому если хочешь, чтобы у нас все было хорошо, нужно, чтобы наши отношения помогали работе, или хотя бы ей не мешали. Запомни это раз и навсегда и больше не возвращайся к этой теме, – она произнесла это так, словно вгоняла в меня слова, как гвозди.

– Понятно, – грустно ответил я.

В следующее мгновение она уже меня обнимала.

– Я просто не хочу стать помехой в твоей работе, – прошептала она, целуя мое лицо.

Но если, благодаря стараниям Алины, с работой все было в порядке, то о Книге с нечетным количеством страниц, как и о книге деда, я совершенно забыл. Вот только Мастера Книги меня не забыли.

Они пришли перед рассветом, как гестапо или НКВД. Шесть человек в длинных просторных одеждах белого цвета. Они вошли в нашу с Алиной спальню, вынырнув из тускло светящегося тумана, закрывшего собой все пространство за дверью спальни. Старшим из них был тот самый мужик, что представил меня когда-то Книге.

– Она ждет, – сказал он мне, когда меня растолкал один из его подручных, – идем.

Спорить, а тем более сопротивляться было бесполезно. Я покорно встал с кровати. Алина продолжала крепко спать – скорее всего, они каким-то образом не давали ей проснуться. Мысленно попрощавшись с ней, я занял свое место в весьма оригинальном построении. Впереди встал тот самый тип, что знакомил меня с Книгой, за ним еще двое, за ними я, за мной двое, за ними последний гость. Когда я занял свое место в строю, мы вошли в туман, который оказался своеобразным обманом зрения. До самого последнего момента, глядя на туман, я был уверен, что он постирается на огромные, сопоставимые с бесконечностью расстояния. На практике же, то есть в момент пересечения, он оказался чем-то вроде плоской ширмы, служащей границей между спальней и миром Книги.

Пройдя сквозь туман, я очутился перед ней. Как и в прошлый раз она парила в пламени костра. При моем появлении Книга раскрылась, наполнив мое сознание пониманием без слов.

Глядя на Книгу, я понял, что совершил серьезнейшую ошибку, забросив свои упражнения с книгой деда; что тот, кто ступил на путь знания, уже не может с него свернуть, а раз так, то единственной имеющей принципиальное значение целью моей жизни должно быть обретение прозрения; что, став отступником, я сам обрек себя на слепоту, что я не должен винить в этом ни Книгу, ни ее Мастеров, ведь слепота – это то, что мы имеем по умолчанию, тогда как за право быть зрячим надо бороться каждое мгновение жизни.

Также я понял, что в мире Книги действует до боли знакомое правило: Книга прежде всего. Все, что помогает нам искать прозрение, приветствуется и поощряется. То же, что мешает поиску, рассматривается, как препятствие, а препятствия принято устранять.

Объяснив это, Книга вспыхнула столь ярким светом, что он вызывал у меня такую же боль, какая бывает при попадании спирта в глаза. Я закричал от боли и… проснулся.

– Надеюсь, ты не часто кричишь во сне? – недовольно спросила Алина. Я разбудил ее криком.

– Который уже час?

– Половина десятого.

Самое дурацкое время для пробуждения: с одной стороны, можно еще спать и спать, а с другой, – проснувшись, уже хрен заснешь.

– Давай, может, чаю? – предложил я.

– Я бы выпила кофе.

– Кофе, значит кофе.

Но едва я смолол зерна, зазвонил телефон Алины.

– Мне пора, – сообщила она, сказав привычное «понятно» в трубку.

– Может, выпьешь чашку? – спросил я.

– Не могу – меня ждут.

– Дело пяти минут. Пока ты будешь одеваться, я сварю.

– Забудь, искуситель.

Одевшись, Алина подошла поцеловать меня на прощанье. Для ритуального мой поцелуй получился слишком уж страстным и каким-то драматическим.

– Ты чего? – спросила Алина.

– Не знаю, наверно сном навеяло.

– Ладно, обещай быть хорошим мальчиком.

– Клянусь на самом святом, – ответил я, положив руку ей на талию.

Проводив Алину, я приготовил кофе, поджарил гренков. Умяв их с сыром и медом, – поистине достойный Винни-Пуха завтрак, – я сел за компьютер.

Я сидел и тупо пялился в экран ноутбука. Не знаю, наверно, долго. Читать задание было бесполезно – я знал его наизусть. Да и задание было пустяковым, на полтора авторских листа (1 ал = 40000 знаков с пробелами). Вот только лабиринт я больше не видел. Между мной и лабиринтом словно возникло заляпанное грязью лобовое стекло автомобиля, как у Удава, есть у меня такой приятель, – на «Таврии», когда у него навернулся дворник. Удав тогда по зимней слякоти ездил без дворника, что называется, на ощупь.

Весьма своеобразный, кстати, человек этот Удав. Взять хотя бы его педагогические находки. Устав от криков маленькой дочки, он записал ее вопли на магнитофон, затем надел ей наушники и врубил на всю катушку. Девочка слегка подохренела, но больше при Удаве старалась не кричать.

Ну да бог с ним с Удавом.

Пялиться в экран было бесполезно, как и не пялиться, собственно, тоже. Хотя нет, пялиться было хуже. Медитация на экран стимулировала и без того распоясавшееся воображение, которое рисовало картины моего ухода в отставку. Я буквально видел, как я сижу перед нанимателем, его лицо скрыто за лампой, свет бьет мне в глаза.

– Извините, – говорю я, – я больше не могу выполнять работу.

– Ты хорошо подумал, сынок? – сочувственно спрашивает он.

– Да, сэр.

– И что, ничего нельзя сделать?

– К сожалению, ничего.

– В таком случае не обижайся, но мне ничего не остается, как тебя уволить.

После этих слов, произнесенных с пониманием и сочувствием, он достает из стола ковбойский револьвер, наводил его на мой лоб и нажимает на спусковой крючок.

От страха у меня резануло живот, потом еще и еще. Согнувшись пополам, я бросился в сортир. Терпения хватило едва-едва. Усевшись на унитаз, я издал поистине грандиозный ректальный крик души. Облегчение принесло облегчение. А еще неимоверное блаженство. Так хорошо до этого мне было только один раз. Тогда мы до чертиков накурились на даче, сожрали по две банки сгущенки, выпили литра по три пепси, и это кроме мелочей в виде, хлеба, булочек, бутербродов… А на следующий день моя жопа забыла, как срать. Видно, наркотик где-то отключил связь между мозгом и жопой. Мой живот раздулся до неимоверных размеров. Кишечник болел так, что слезы на глаза наворачивались, но жопа была непреклонной. И только в шесть часов вечера на следующий день до нее дошло, что надо приниматься за работу. Тогда я тоже едва успел усесться на унитаз. А потом я плакал от счастья.

Когда кишечник перестал давить на мозги, ко мне вернулась способность соображать, и я вспомнил о книге деда. Но ее я тоже не смог читать. Я знал значение каждого рисунка, но это была реакция памяти. Читать же я больше не мог. Альтернативного пути к успеху у меня все равно не было, поэтому я продолжал листать книгу деда, внимательно разглядывая каждую страницу.

Помогло. Книга погрузила меня в похожее на гипнотическое состояние, и я услышал в своем сознании голос деда:

– Тот, кто уже стал на путь, не может с него сойти. А это значит, что ты еще можешь найти прозрение. Для этого тебе, как и мне в свое время, придется постоянно двигаться дальше, познавая знание предшественников и добывая свое. Такова наша участь, и от нее не уйти. Также ты должен запомнить, что чем дальше ты на пути, тем сильнее будет твое страдание в случае отступничества. Помни это и не забывай никогда.

Так вот, значит, что заставляло деда практически даром реставрировать чужие книги!

Решение было найдено, а заодно и появился повод позвонить Алине – ее же никто не увольнял с должности моей няни. Звонить же просто так она мне запретила чуть ли не под страхом развода. Я уже приготовился сказать в трубку «люблю», «соскучился» и так далее в том же духе, но мне ответил мужской голос.

– Извините, я, наверно, ошибся, – сказал я, отключая соединение.

– Не вешайте трубку, вы не ошиблись, – поспешил сообщить мне тот же самый голос, когда я повторно набрал номер Алины. – Мое имя – Олег, и какое-то время я буду помогать вам в решении проблем.

– А где Алина? – спросил я.

– Она временно исполняет другие обязанности, так что, говорите, если вам нужна помощь.

– А как долго ее не будет?

– Этого я не могу знать.

– Надеюсь, ее не уволили?

– Не знаю. Подобные вопросы не входят в мою компетенцию. Могу лишь сказать, что я временно исполняю ее обязанности.

– Тогда я позвоню позже.

– Если вам нужна помощь, не стоит откладывать. Ее может не быть достаточно длительное время.

Я уже готов был перейти к конструктивному диалогу, когда в моей голове вспыли «слова» Книги о том, что помехи на пути принято устранять. А если учесть, что из-за любви к Алине я позабыл все на свете, включая и путь… Продолжать эту мысль мне совсем не хотелось.

– С ней все в порядке? – спросил я.

– Я же уже сказал, что эти вопросы…

– Послушайте, Олег, – перебил я, – вы имеете представление о том, в чем заключается моя работа?

– Разумеется. Иначе бы я сейчас с вами не разговаривал.

– А раз так, то вам должно быть известно, что вся моя работа базируется на интуитивных наитиях.

– Я не понимаю, что вы этим…

– Так вот, – не стал я его слушать, – интуиция мне подсказывает, что с Алиной что-то случилась.

– Я не…

– Вы можете не перебивать?

– Хорошо.

– Так вот. Качество моей работы напрямую зависит от моего эмоционального состояния. А если вы учтете характер наших с Алиной отношений, вам станет ясно, что от ответов на мои вопросы будет зависеть величина и качество моих художественных надоев. Тем более, что я не спрашиваю, где и чем она занимается, раз у вас не принято об этом говорить. Я лишь хочу знать, все ли с ней в порядке.

– Хорошо. Я постараюсь выяснить этот вопрос.

– Буду вам весьма признателен. И еще. У меня проблемы с вдохновением, и здесь уже без вашей помощи не обойтись.

– Мы сделаем все, что в наших силах.

– Думаю, это в ваших силах. Мне нужны старинные рукописные книги.

– Хорошо. Когда прислать мастеров, чтобы оборудовали библиотеку?

– Спасибо за заботу, но мне больше подошел бы допуск к каким-нибудь коллекциям или архивам. Мне нужны не сами книги, а возможность периодически их читать, посматривать, любоваться ими. Меня устроят даже качественные сканы, если такие есть в наличии.

– Хорошо. Я разберусь с этим.

Через два часа, (наверно, через самых долгих в моей жизни два часа), курьер привез мне два совершенно удивительных тома, пропуск в областную библиотеку и записку с просьбой позвонить Олегу.

Меня трясло, когда я набирал номер, ждал, когда он ответит… Наконец, трубка сказала его голосом:

– Слушаю вас.

– Я все получил. Спасибо.

– Я правильно выполнил ваш заказ?

– Более чем.

– Надеюсь, с вашим вдохновением все будет в порядке.

– Теперь уже да, – сообщил я, хотя сам не был в этом уверен.

– Тогда приятно вам потрудиться.

– А как Алина? Вы о ней что-нибудь узнали?

– Пока нет. Шеф все время занят, и… Но когда у меня будет на руках выполненная работа…

– Понял, – сказал я, – выпускаю заложника.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Олег.

– Ну это как в кино. На любое требование террористов идет контртребование выпустить заложника. В данном случае заложником является мой заказ.

– Я бы на вашем месте не стал бы так относиться к этому вопросу.

– Да это шутка.

– Шутка?

– Шутка, шутка.

– Хорошо. Пусть будет шутка.

Только раскрыв присланные Олегом книги, я почувствовал, что нечто во мне, этакий аналог бензобака или даже, скорее, аккумулятора был совершенно пуст. Я полностью исчерпал свой энергетический потенциал, благодаря чему и потерял способность видеть.

Я листал книги, внимательно рассматривая каждую страницу, и буквально чувствовал, как наполняюсь энергией. Когда уровень зарядки перевалил через отметку 50%, я вновь смог читать. За ноутбук же я сел только полностью подзарядившись. Когда выполненный заказ ушел по нужному адресу, я позвонил Олегу.

– Слушаю вас, – сказал он, – чем могу помочь?

– Текст уже должен быть у вас.

– Очень хорошо. Рад, что ваше вдохновение вернулось, как говорится, с новой силой и… – Судя по голосу, он радовался моим успехам так, словно я был хирургом, оперирующим его жену или ребенка. От этой елейности мне стало противно.

– Теперь ваша очередь держать слово, – оборвал его я.

– Я помню, – уже без радости в голосе сообщил он, – как только переговорю с шефом, я позвоню.

– Я буду ждать.

Он позвонил где-то через час.

– Боюсь, у меня для вас плохие новости,– сказал он.

У меня внутри все сжалось.

– Она жива? – выдавил я из себя.

Она жива, стабильна. Ее жизни ничего не угрожает.

– Что с ней?

– Попала в ДТП. Лежит в больнице.

– Я могу ее увидеть?

– Нет, в эту больницу у вас нет допуска.

– Позвонить?

– Как только она придет в себя и врачи разрешат ей говорить по телефону.

– Я могу ей чем-нибудь помочь?

– Своей работой. Чем лучше вы будете работать, тем более ценным она будет кадром. Вы понимаете?

– Я понимаю. Я буду делать все, что нужно, но вы… держите меня в курсе.

– Хорошо.

– Будь ты проклята!!! – крикнул я книге, когда закончился разговор. Если бы я мог, я бы сделал все, чтобы ее уничтожить. Но кроме моего бессилия и необходимости делать все, что нужно этой проклятой книге и парням с той стороны телефона, у меня не было ничего. По крайней мере, так я думал тогда.

НОВАЯ ГЛАВА

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/Tv9SANroqGNb2n2CLTw0JGfQ
Мастера Книги - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...