СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5200 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Пока твоё сердце бьётся
Дата публикации: 25.09.2013
Купить и скачать за 30 руб.
СРЕДНИЙ РЕЙТИНГ:
8,7
Рейтинг  синопсиса: 8
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Ужасы и привидения, Романтическая литература, Рассказы. Короткие истории
Аннотация:

Страшна ли смерть, если ты уже мертв? Героиня этого романа знакома со смертью не понаслышке в силу врождённой болезни и почти мертва морально. Она боится смерти больше всего на свете, но встречает на своем пути своеобразное её физическое воплощение. Вампирская тема данной книги — символ, выбранный не случайно, потому как описанные отношения и чувства способны выпить человека до капли и переродить полностью, даже если перенести сюжет в самую обыденную реальность. Кто-то назовёт это моральным (и не только) садо-мазохизмом, а кому-то это покажется настоящей любовью до гроба и после. Прежде всего, это история о том, как два морально мертвых человека могут внезапно зажечь друг в друге искру и желание жить, она о настоящей человеческой боли, об одиночестве личностей с такими разными судьбами, о вере и доверии, о смерти и неутолимом гладе, живущем в каждом из нас. Для одних это жажда впечатлений, для других — денег, для третьих — крови, а для кого-то — неуловимое ощущение вечной потребности в чём-то большем. Возможно ли утолить этот голод?

Отрывок:

Часть 1. День

Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

Евангелие от Матфея, гл. 6

В одном моём любимом фильме говорилось, что детство заканчивается, когда ты понимаешь, что рано или поздно умрёшь. Если верить этому высказыванию, моё детство закончилось очень рано. Не помню и даже не знаю, откуда у ребёнка могли взяться подобные страхи — возможно, то было даже предчувствие — но однажды я стала просыпаться ночью в слезах и со словами: «Я не хочу умирать!». Тогда мама обнимала меня и говорила, что к тому времени, как я вырасту, уже придумают лекарство для бессмертия. Я успокаивалась и засыпала.

Когда в четырнадцать лет я попала в больницу, мыслей о смерти на тот момент уже почти не осталось. В кардиологическом отделении меня мучили лекарствами и исследованиями, но от этого, казалось бы, становилось только хуже. Через несколько месяцев меня, бледную, слабую и с диагнозом на всю жизнь, отпустили. Я вернулась в школу, но обо мне там уж давно позабыли, точно об умершей: в этом возрасте детки быстро всех и всё забывают и умеют поступать очень жестоко. Навсегда я запомнила лица встретивших меня некогда закадычных приятелей — вежливо-учтивые, чужие и смущённые — лица людей, которым не хотелось принимать в свою весёлую и беззаботную компанию нового старого друга, отягощённого такими серьёзными проблемами. Я осталась совершенно одна в этом юношеском школьном мире. Возвращаясь после учёбы домой и запираясь в комнате, чтобы переодеться, я часто сидела на диване и не могла сдержать поток слёз, душивших меня весь день. Тогда подобные вещи ещё имели для меня очень большое значение, как и для любого подростка. Ведь что может быть важнее в этом возрасте, нежели пользоваться популярностью в классе, кокетничать с мальчиками, секретничать с девочками?

В ту пору я впервые задумалась, что многие вещи, которые тебе преподносятся как аксиома, почему-то порой не работают. И фраза о том, что Бог не дает испытаний не по силам, меня не утешала. Выпавшие на мою долю испытания в период, который должен быть у всех беззаботным и радужным, конечно, неокрепшее дитя не убили, но я не понимала одного — почему именно я, за что? Я спрашивала себя, почему Бог, если он есть, как утверждали мои родители, позволяет кому-то вбирать в себя страдания за нескольких людей? Почему не карает так тех, кто наказания откровенно заслужил? Тогда мне показалось, что что-то ушло навсегда и больше никогда не будет как прежде.

Затем у нас сменился класс, и жизнь, конечно же, постепенно наладилась. Я окончила школу и университет, и мрачные мысли, сидевшие глубоко в душе, вновь замолкли на долгие годы. Даже о болезнях я вспоминала всё реже, лишь в периоды их обострения. Но к тому времени я уже очень хорошо научилась быть одна. Это был самый ценный навык, который дала мне средняя школа. И хоть одинока я не была, болезненной нужды в толпе во мне более не осталось.

Наверное, эта моя история началась именно тогда, а не зябким осенним вечером в тёмном дворе, с чего можно было бы начать её сейчас. Я возвращалась с работы позднее обычного, но темнота меня не пугала, лишь только казалось непривычным то, что в это время суток уже так непроглядно темно: в душе ещё было живо лето.

Отец уже устал ругать меня за то, что я никогда не звоню ему и не прошу встретить, если возвращаюсь поздно. Вот и сегодня он просил меня позвонить, как только подъеду к остановке, но я, конечно же, вновь его ослушалась. В том не было чрезмерной опеки с его стороны: наш спальный район действительно не имел безупречную репутацию, но без отца было быстрее и проще.

Сырой асфальт, местами освещённый ядовито-жёлтыми фонарями, мерцал, словно усыпанный мелкими стразами. На фоне этих светящихся островков тонувшие в тени густые кусты смотрелись действительно зловеще, а устланная гравием аллея, через которую мне предстоял путь, сплошь утопала в кустах снежника и невысоких рябинах, и свет проникал туда лишь настолько, что можно было различить силуэты движущихся по аллее людей. Но мне не было страшно — наоборот, каждый раз, проходя там, я представляла себя героиней какой-нибудь неизвестной мрачной сказки братьев Гримм, и меня приятно удивляло, как первобытная природа властвовала в этом уголке, затерянном среди бетонных джунглей.

В этот раз на дорожке никого не было, в конце аллеи из-за кустов выглядывала зелёная стена моего дома. Я шла, вслушиваясь, как скрежещут камешки под подошвами моих ботинок — то был единственный звук, различимый в этой поздней тишине пустого двора. Преодолев половину пути, я вдруг услышала едва слышимый шорох справа в кустах, такой тихий на фоне стройного хруста моих шагов, что я и сама не поняла, почудилось мне, или уши действительно уловили что-то выбивающееся из привычного ритма. «Крыса. Или кошка», — машинально подумалось мне на ходу, но затем раздался другой звук, заставивший мгновенно застыть на месте. То был вздох, тоже тихий, но мучительный, похожий на жуткий стон. Сама не понимая, почему ноги не желают оторваться от земли и пуститься в бег, я испуганно всматривалась в черноту справа от себя, но не могла разобрать там ни силуэта, ни движения. Тишина стала оглушающей, даже ветер полностью стих, а меня точно парализовало.

Спустя несколько мгновений раздался ещё один звук, точно кто-то раздражённо цокнул языком, и в густой черноте загорелись и уставились на меня два немигающих неестественного аквамаринового цвета глаза. Меня обуял никогда не испытываемый мной доселе первобытный страх, я отступила на шаг назад и почувствовала, как заныло сердце.

К моим ногам упало безжизненное тело какого-то мужчины. На лице его, едва видном в отблесках далёкого света, застыл последний ужас, слепые глаза были широко раскрыты, искривлённый рот тоже был приоткрыт, и я поняла, что услышанный мною стон оказался предсмертным вздохом этого человека.

Вслед за ним от густого сумрака отделилась высокая фигура обладателя светящихся глаз. То был мужчина со строгими, жёсткими чертами лица, он не был ни юн, ни стар, его неестественно белая кожа слегка флуоресцировала в темноте, длинные, чуть ниже плеч, тёмные волосы, зачёсанные назад, оголяли высокий лоб. Одежды мужчины были неотличимы от царившей вокруг черноты, поэтому-то, если он стоял ко мне спиной, я и не смогла разглядеть его силуэт. Особенно жутко на этом бледном безжизненном лице выделялись зло сжатые губы, испачканные алым.

Немой крик застрял у меня в горле, в котором бесновался безумный пульс. Я отступила ещё на шаг и сумела лишь ойкнуть чужим сдавленным голосом. Он смотрел на меня безэмоционально и пристально, этот взгляд точно рентген проникал глубоко под кожу. Он меня изучал. Я не тешила себя иллюзиями насчёт того, кто это мог быть, и умом понимала, что шансов у меня нет. Меня парализовал страх под этим леденящим взглядом крупных внимательных глаз, но не было паники, я не пыталась звать на помощь или срываться с места. С неуместной холодностью разума я понимала, что это всё равно бесполезно, будто где-то в глубине души смирилась и приняла всё то, что бы сейчас ни случилось.

Брезгливо скривив губы, он отодвинул ногой тело жертвы, разделявшее нас, и сделал ещё один решительный шаг навстречу. Я отшатнулась, но осталась стоять на месте, всё внутри меня сжалось в комок. Он стоял так близко, что я ощущала его холодное дыхание — то было дыхание самой Смерти, которой я так боялась когда-то давно. Казалось, он к чему-то прислушивался, так же внимательно, как миг назад сканировал своим жутким взглядом. Затем горящие глаза вновь окинули меня с головы до ног, и, резко развернувшись на каблуках, это существо ступило обратно во тьму. Шагов его не было слышно, точно он растворился прямо в воздухе.

Я судорожно выдохнула и поняла, что не дышала всё это время. Не оглядываясь больше назад, на негнущихся ногах я поспешила домой. Болело сердце.

Дома папа снова меня отругал, и мне было стыдно смотреть ему в глаза. Я понимала, что он, конечно же, прав. Но и не знала, почему это существо пощадило меня, не могла предположить, как всё сложилось бы, если б со мной был отец. Был бы он сам сейчас жив?

В ту ночь мой сон был очень беспокоен. Мне казалось, что я вообще не могу сомкнуть глаз, но, проваливаясь в дремоту, слышала чей-то шёпот, он звал меня, но я не могла различить ни слова. Затем мне снилась тёмная ночная улица возле дома, совершенно пустая и оттого пугающая. Я спешным шагом возвращалась откуда-то, боясь оглядываться, словно ощущала кожей некое нараставшее позади давление в этой неживой, неестественной тишине. Смотреть прямо перед собой было довольно сложно, ведь боковым зрением то и дело я улавливала движения в непроглядной тени кустарника; в какой-то момент я, не выдержав, повернула голову, и сердце ухнуло вниз. Медленно и плавно, точно паря над землёй, на меня надвигались бесформенные чёрные фигуры, словно бы сотканные из первозданной тьмы, с зияющими провалами в бездну вместо лиц. И лишь руки, костлявые и длинные, которые существа тянули ко мне, были белёсого с сероватым оттенком цвета.

Я понимала, что ни в коем случае нельзя позволить им коснуться меня этими мерзкими пальцами, холод которых ощущала даже на расстоянии, поэтому в испуге ринулась с места. На сей раз не оглядываясь, я добежала до своего подъезда, трясущимися руками вытащила ключ от домофона, едва не обронив его на землю, и ворвалась на лестницу, казавшуюся призрачным спасением. Безумно долго тянулись секунды ожидания лифта, и когда двери наконец закрылись за мной, я с облечением глубоко вздохнула. Только мне показалось, что теперь-то я в безопасности, как вдруг взгляд, скользнув по полу, отметил странную тень на линолеуме, которую ничто не могло отбрасывать в этом замкнутом пространстве. Прямо на глазах эта тень начала отделяться от плоскости пола, и передо мной выросла одна из тех страшных чёрных фигур, а её белые кривые пальцы тотчас потянулись к моему лицу.

Издав нечеловеческий вопль, я отшатнулась назад и упёрлась в стену лифта. Отступать было некуда, а тем временем чёрные тени отделялись уже от потолка и дверей. Фигур стало непомерно много для такого маленького пространства, и я уже приготовилась к ужасающей кончине, закрыв лицо ладонями, но вдруг лифт остановился, и всё кончилось. Недоверчиво открыв глаза, я увидела, что чёрные существа исчезли, а двери лифта отворены, и вышла на лестничную площадку.

Болело сердце: ныло и жглось меж лопаток насквозь до солнечного сплетения. Внезапно я ощутила прикосновения, сильные, решительные, но не грубые и, пожалуй, не совсем материальные. Кто-то растирал мне спину. Я вновь слышала голос, не разбирая толком слов или не понимая их, но он словно звучал внутри моего сознания.

Спустя пару мгновений боль как рукой сняло. Я благодарно обернулась и увидела его. Мне больше не от кого было убегать, и, казалось, сейчас вообще никого больше нет, кроме меня и него, стоящего молчаливой тенью поодаль справа. Сама жизнь замерла во всём сущем в тот миг. Я видела отдельные его черты, но образ никак не складывался в цельную картинку, словно он не хотел, чтобы я запомнила его внешность. Кажется, он был бледен лицом, и только небесного цвета глаза полыхали холодным пламенем. На плотно сомкнутых губах не было даже усмешки, и лицо с точёными чертами как будто вообще не выражало никаких эмоций, но от всей этой выделявшейся из человеческого мира фигуры распространялась немая и такая сокрушительная сила, что меня бросило в дрожь.

Ощущая, как по коже побежали мурашки, я вдруг упала на колени и схватила его красивую, сильную руку. Трепеща, я целовала прохладную кожу, роняя на неё горячие слёзы, и только повторяла:

— Благодарю тебя за эту жизнь, за то, что я могу жить дальше, за то, что ты есть рядом. Благодарю тебя...

Волны исходившей от него властности полностью подчиняли, и мне это нравилось. Мне нравилось чувство полной сломленности и подмятости такой неистовой внутренней Силой, которой нет ни в одном человеке. В груди словно что-то сорвалось в пропасть. Беспощадный, заполонивший всю вселенную внутренний ожог.

Очнувшись, я ощутила жар во всём теле, мне показалось, что в комнате очень душно. Не проходило ощущение осязания этого таинственного спасителя, словно бы он сидел сейчас подле меня, а я слышала его дыхание и чувствовала прикосновения к коже, но никого, кроме меня, в помещении не было. Выпив на кухне залпом стакан холодной воды, я вернулась, открыла окно и вновь забылась тревожным поверхностным сном, полным шёпота и голосов, пока будильник не вырвал меня из плена этих сумрачных видений.

***

Прошло несколько дней, но ни в районной газете, ни в новостях не было никакой информации о найденном теле мужчины. Мне даже начало казаться, что всё произошедшее также приснилось мне в бреду той беспокойной ночью. Так или иначе, но я ощущала успокоение оттого, что родители ничего не узнают, и отец не вздумает сделаться моим вечным телохранителем от несуществующего маньяка, ведь то существо... тот мужчина был несравненно опасней любого преступника. С того дня тёмные дороги и подворотни я стала обходить стороной, но это меня не спасло.

Возвращаясь с работы, я обыкновенно искала способы разнообразить изрядно надоевший путь домой и сбежать от клаустрофобии метро. Так, время от времени я делала крюк, чтобы гарантированно сесть на кольце в маршрутку или дождаться электричку на вокзале. Втыкала в уши ракушки и ехала в Никуда, в Музыку, уносящую меня вдаль, во Время, которое точно замирает, несмотря на то, что дорога становится дольше. Я щурилась на солнце и слегка улыбалась, глядя в голубую бесконечность, за которой сокрыты неведомые далёкие миры. В наушниках гремела музыка, и когда машина победоносно взмывала на мосту, мне казалось, что за спиной у меня раскрываются чёрные, как у валькирий, крылья.

С детства любила я и умиротворяющий стук колёс электрички. Едешь в толпе каких-то людей, и тебе очень хорошо внутри себя, только вот солнечная сторона припекает. В какой-то миг поезд останавливается, некоторые люди выходят, некоторые заходят, мой взгляд то и дело замирает на случайном лице. Например, на молодом мужчине, при виде которого я испытываю нечто сродни озарению. Вроде бы тот же поезд, те же люди, только я, словно очнувшись ото сна, вижу всех так ясно, что становится противно от режущих глаза вместо яркого солнца недостатков.

Тот мужчина, на котором остановился мой взгляд, очень неприятен, и я не могу понять, что именно не так. Вроде бы такой молодой да складный, наверное, многим он нравится, но эти наглые большие глаза выдают в нём нечто страшное. Он недобр, он производит впечатление какой-то духовной грязноты. Вот другой, сидит себе и не смотрит по сторонам, на щеке у него мелкие прыщики, хотя они тут ни при чём. Он тоже неприятен, перед моими глазами словно проносятся картины из его жизни, где он гогочет в компании каких-то распущенных девиц. Он поверхностен и насмешлив. Вот и многие другие... Как правило, в этой толпе не встречается ни одного пассажира, который производил бы положительное впечатление с первого взгляда. Мне хочется спрятаться от всех этих людей, а ещё лучше помыться.

Я отворачиваюсь к окну, и поезд в тот же миг погружается в темноту, проезжая под мостом. В стекле я вижу девушку, молодую женщину с безрадостным взглядом. Лицо её мне кажется до боли знакомым; оно тускло, как выцветающая фотография, но ещё не так бесцветно, как лица всех этих порабощённых привычками и пороками попутчиков. Электричка выплывает из-под моста, и яркое солнце больно ударяет в мои глаза. Вздрогнув, я отворачиваюсь и понимаю, что то была я сама, и что серая безликая бездна уже разверзлась за моими плечами, готовая принять новую жертву. Я стою на самом её краю.

Да, в какой-то момент я начала недолюбливать людей, но в общественном транспорте любить их становилось особенно сложно. Однако в тот день, который я тоже буду помнить до тех пор, покуда рассудок не покинет меня, мы всё же спустились в подземку вместе с коллегой, единственной из сотрудниц, которую я могла по-настоящему назвать своей подругой. Перед эскалатором с истерическим воплем: «Пропустите!» нас обогнал какой-то невысокий пожилой мужчина интеллигентной наружности. С видом деловитым и раздражённым он растолкал всех так, что Таня — моя подруга — едва устояла на ногах, и чуть ли не кубарем кинулся вниз по движущейся лестнице.

Проводив его полным осуждения и холода взглядом, способным вызвать угрызения совести, наверное, даже у закоренелого бандита, Таня повернулась ко мне и, пожав плечами, установила диагноз:

— По осени столько шизофреников в транспорте.

Изрекла она это с таким серьёзным видом, что я не сумела сдержать смех. Рассмеялась и она, и улыбка смягчила разгневанные черты лица. В связи с этой ситуацией мне вспомнился школьный учитель ОБЖ. Вида он тоже был крайне интеллигентного, вызывающего уважение и даже доверие, однако стоило кому-то зашуршать обложкой или позволить шепоток, он начинал так орать, что становилось по-настоящему страшно, будто сейчас он, раскрасневшийся и доведённый до исступления, достанет топор и всех нас порубит. Конечно, вспоминала я это со смехом, поскольку спустя столько лет история казалась курьёзной, но тогда почему-то никто не жаловался, хотя страх перед этой неконтролируемой агрессией был в каждом.

За этими разговорами мы прошли мимо какого-то мужчины, прислонившегося к мраморной колонне в ожидании поезда, и боковым зрением я заметила, как он, кажется, чуть улыбнулся услышанному отрывку этого диалога и посмотрел на меня. Смутившись, я сбавила тон и украдкой бросила взгляд на этого человека. Он оказался довольно высок, стильно одет — быть может, не в «брендовую» одежду, но так опрятно, словно брюки его были только что выглажены, а ботинки начищены до блеска; лицо его выглядело моложаво, но волосы, аккуратно зачёсанные назад, уже тронула необычайно красивая седина, чередующаяся с тёмными прядями. У незнакомца оказался не самый красивый профиль, но ясные холодные глаза, сияющие на достаточно загорелом лице, придавали облику пущей броскости.

Через силу оторвав от этого человека взор, я отвернулась, тщетно пытаясь скрыть смущённую улыбку. Таня, казалось, ничего не заметила, но я не была уверена, что не заметил он. И хоть мужчина первым посмотрел в мою сторону, мне стало неловко оттого, как вспыхнула я в ответ, ведь в транспорте почти никогда не переглядываюсь с незнакомыми мужчинами. Что такие люди делают в подземке? Как пелось в одной песне, звёзды не ездят в метро, а он определённо был не так прост. И было в нём что-то знакомое, словно я видела этого человека раньше, но ощущение это оказалось столь неуловимо, что я никак не могла вспомнить, где и когда испытывала нечто подобное.

Подошёл поезд, и монолитная толпа влилась в вагон. Мы с Таней проскользнули налево ближе к середине, и тогда я оглянулась в поисках того попутчика. Он стоял спиной к нам, через проход, и тоже почему-то оборачивался, окидывая людей взглядом. Таня что-то говорила, но я пропустила начало речи и теперь не понимала смысла сказанных слов. Вновь смутившись, что не слушаю подругу, я постаралась вернуться мыслями к реальности и продолжить наш диалог. Так мы проговорили всю остановку, пока вагон немного не освободился и нам не удалось сесть. Вновь бросив взгляд через проход, я надеялась лучше разглядеть седовласого незнакомца, но того и след простыл: вероятно, вышел на пересадочной остановке с основной массой людей.

Я понимала, что пути наши разошлись навсегда, и ощущала даже лёгкую грусть по этому поводу. Ох уж эти пятиминутные влюблённости в транспорте! И лишь подходя к дому, я вдруг осознала, кого напомнил мне попутчик, и от догадки мне стало холодно и неприятно. В этом человеке не было портретного сходства с моим воспоминанием, но сияющий льдом его взгляд и такой аккуратный внешний вид вызвали в моей памяти образ того жуткого ночного существа, встреченного недавно во тьме аллеи. И неприятное заключалось в том, что они оба были мужчинами определённого типажа, редко встречающегося и очень мне импонирующего.

Своим невольным воспоминанием я словно накликала на себя беду, ибо в этот же вечер, собравшись на курсы английского и выйдя из подъезда, я услышала за спиной чей-то голос:

— Здравствуй, милое дитя. Думаю, ты меня помнишь.

Голос был высоким, чистым и звенящим, но в то же время в этих звуках ощущалась сила, как если бы они шли из самых глубин грудной клетки. Таким хорошо поставленным голосом мог бы говорить оперный певец.

Внутри меня всё похолодело. Голос звучал незнакомо, и мне было страшно обернуться и увидеть того, кому он принадлежит, но всё же я посмотрела назад. Это оказался он. При свете он выглядел ещё выше, всё его тело было немного вытянуто вверх, что также подчеркивало чёрное пальто по фигуре. Однако мужчину нельзя было назвать худым или тонкокостным, и об этом говорили достаточно широкая грудная клетка и крепкий стан. Сегодня его волосы были собраны в хвост, отчего на неестественно белом лице ещё ярче смотрелись ясно-синие глаза, тёмные губы и веки. Можно было подумать, что мужчина пользуется косметикой, и это даже придавало ему странной красоты. Точёная линия челюсти, надменный контур прямого носа, бесстрастный лёд будто бы гипнотизирующих глаз — его лицо не было по-человечески красивым, но оно было красиво некой хищной, почти инопланетной красотой.

Он пребывал в абсолютной недвижимости, прислонившись к стене, поэтому-то я и пролетела мимо, ничего не заметив. Теперь же он отделился от замершей картинки и сделал шаг навстречу.

— Погоди, не убегай, — вкрадчиво произнёс он. — Я тебя не трону... если ты сама того не пожелаешь, — на последней фразе он тихо усмехнулся, чуть обнажив выступающие белые клыки.

У него был немного странный выговор, как у человека, прожившего много лет за границей: несколько вычурная, жёсткая «Р» и какое-то змеиное произношение шипящих звуков. Хоть в это и невозможно было поверить, но передо мной стоял вовсе не человек, а одно из тех созданий, о которых люди слагали множество легенд, бледное, со смертоносно-острыми зубами и наверняка холодное, если к нему прикоснуться... С трудом в моей голове укладывалось это почти сказочное понятие — вампир.

— Ещё не стемнело... — подозрительно пробормотала я, словно желая опровергнуть свою догадку.

— Так ведь и солнца нет, — он пожал плечами. — Впрочем, солнце меня не тревожит и днём, если довольно пасмурно...

— Почему я должна вам верить? — спросила я после некоторого молчания.

— Я мог бы убить тебя сразу, — подняв брови, он снова пожал плечами и щёлкнул пальцами перед собой, как бы показывая, что сделал бы это в два счёта.

— Так отчего же не убили?

— Мне очень жаль, что напугал тебя. Никто не должен был этого видеть, — то ли уклончиво ответил, то ли ушёл от темы вампир.

— Почему жаль? Того другого человека ведь жаль не было.

— А тебе жаль животных, чьим мясом ты питаешься? — голос мужчины стал жёстким и властным. — И мне тоже, может быть, бывает жаль, но пища есть пища, к ней привыкаешь.

— Извините, мне пора... я опаздываю.

Мне было неловко продолжать этот странный разговор. Не дожидаясь ответа, я пошла было прочь, но он вновь окликнул меня:

— Твоё сердце... оно бьётся не так... неправильно.

Я замерла на месте, чувствуя, как ускорилось биение этого сердца. Снова я оглянулась на собеседника, но на сей раз заинтересованно — лицо его было серьёзным и даже суровым.

Поэтому мне жаль. Ты тоже знакома со смертью не понаслышке, — добавил он чуть мягче.

В тот вечер я впервые не пошла на курсы и совершила, быть может, самый авантюрный поступок в своей жизни. Мы со Штефаном Тумашем — именно так звали вампира, и это имя очень подходило по звучанию к его произношению — отправились гулять. Мы бродили вместе по тёмным аллеям парка, которых я зареклась избегать, и они вновь не были мне страшны. Речи мужчины зачаровывали своей чуть старомодной высокопарностью, витиеватым хитросплетением слов, мелодичными интонациями. Вкупе с его надменным выражением лица манера изъясняться делала образ Штефана ещё более высокомерным и неприступным, однако отчего-то именно это привлекало меня особенно. Однако он был крайне корректен, благонравен; ещё никогда не встречала я человека, обладавшего столь сдержанными ледяными манерами, в каждом жесте которого читалось бы аристократическое происхождение.

Он много расспрашивал о моей болезни: когда это началось, как долго я лечилась, каковы прогнозы. Затем — о том, чем я живу и с кем. А мне словно хотелось выговориться откровенно и свободно, как можно рассказывать о себе только совершенно незнакомому человеку, не задаваясь вопросами, почему он тебя выслушивает. Когда же пришло время возвращаться домой, вампир проводил меня до подъезда и перед расставанием бросил внимательный взгляд на мою грудь. И я понимала, что его интересует вовсе не зона декольте — он слушал биение моего сердца.

На следующее утро я проснулась в странном возбуждении за несколько минут до будильника, чего со мной ранее не случалось. Не было ни привычной утренней сонливости, ни лени идти на работу. Я проглотила завтрак, даже не почувствовав его вкуса, долго провозилась перед зеркалом, решив сотворить что-нибудь с волосами, и полетела из дому прочь, словно ноги мои были облачены в крылатые Гермесовы сандалии, а не в обыкновенные осенние ботиночки.

В кабинет я впорхнула с непривычной улыбкой, мурлыча какую-то мелодию под нос, что, безусловно, не осталось незамеченным в женском коллективе, как и новая причёска, и платье, о существовании которого я даже забыла, бегая на работу в удобных брючках. Я и сама не могла понять, отчего именно сегодня открыла глаза и увидела этот новый день от лица какой-то другого человека — девушки, которой хотелось быть весёлой, красивой, женственной, которой нестерпимо хотелось жить.

Как только я приземлилась на стул, опоздав и запыхавшись, мне первым делом сказали, что я сегодня особенно загадочная и романтичная. «Глаза так горят. Это любовь!» У меня ячмень вскочил, ворчала я в ответ, вот и весь эффект горящих глаз. «Да нет же, действительно что-то такое есть». Я об этом не думала и даже не чувствовала, но в тот момент решила, что это всё из-за такого хорошего вечера накануне.

С этим позитивным настроем рабочий день пролетел незаметно, и домой я ехала с наивной улыбкой на губах, находя красоту в вечерних лучах солнца и последних осенних цветах, растущих вдоль обочины, словно новорождённая, впервые познающая этот мир. Я действительно ощущала себя влюблённой, но не в кого-то конкретного, а в целый мир; в какое-то свежее ощущение жизни, пребывавшее со мной с самого утра; в предчувствие чего-то нового и неминуемого, что ждало меня впереди.

— Света! — вырвал меня из этой задумчивости женский голос, показавшийся смутно знакомым.

Я подняла глаза и, сфокусировав взгляд на окликнувшем меня объекте, увидала простоволосую молодую женщину в тренировочных штанах и видавшей виды бесформенной куртке, опоясывающей уже довольно округлый живот. На руках она держала маленькую лупоглазую собачку, на прогулку с которой, вероятно, и вышла, а рядом стояла маленькая девочка с русым хвостиком, которая тоже со мной поздоровалась. Не сразу узнала я в этой женщине свою давнюю школьную подругу, слывшую в классе модницей и красавицей.

— Ой, Надя? — воскликнула я. — Не узнала — богатой будешь!

— Это хорошо бы, — она рассмеялась, и лишь по этому смеху я узнала окончательно свою старую добрую Надюшку. — Ну как ты?

— Да нормально, — пожала я плечами. — А у тебя, я вижу, скоро ещё одно прибавление. Поздравляю!

— Спасибо.

— Сколько ж лет мы не виделись? ...шесть?

— Да, кажется, с нашей свадьбы и не виделись... — улыбнулась она чуть более натянуто и, как мне показалось, печально.

И я действительно вспомнила, что видела подругу в последний раз очень красивой, счастливой, светящейся, в роскошном белом платье и жемчугом в волосах. А буквально на следующий день она словно исчезла, перестала существовать для внешнего от их новоявленной семьи мира, прекратив с ним всяческие контакты. Я тогда решила, что муж запретил ей общаться с былыми друзьями.

— Слушай, ты торопишься? — спросила вдруг Надя. — Давай зайдём ко мне на чаёк? А то живём в одном доме, но не видимся годами.

— Давай, — легко согласилась я. — Спасибо.

Это была та самая квартира, в которой Надя во время учёбы жила с родителями, где я так часто бывала в гостях. Я ещё помнила запах варёной картошки, которой кормила нас после школы Надина мама, помнила, как была обставлена её комната, как был оклеен всякими вырезками и постерами её шкаф. Здесь мы могли часами болтать, предаваясь мечтам и фантазиям, слушать музыку и танцевать на столе, и мне казалось, что у нас с Надей был целый свой мир на двоих.

Но сейчас, конечно, всё здесь было по-другому. Почти сразу после окончания учёбы она вышла замуж за мальчика, учившегося на два класса старше нас, и родители оставили эту квартиру им, переехав в другой район. Теперь это был дом Надежды и Дениса, со своими запахами, с современным ремонтом, и у меня даже не получалось ощутить ту прежнюю атмосферу под слоем новых обоев и ламината.

Маленькая дочка Нади убежала в комнату смотреть мультики и тискать собачонку, и мы остались с подругой вдвоём, как когда-то давно, в тесноте кухоньки.

— Ты отлично выглядишь, — сказала Надежда, наливая мне чаю. — Прямо вся светишься.

Я смущённо поблагодарила девушку, мне хотелось бы сказать: «И ты тоже», но я не собиралась ей врать. И дело было вовсе не во временных изменениях, свойственных женщинам в таком положении — Надя действительно выглядела хуже, чем я привыкла её видеть. Немытые, давно не видевшие парикмахерских ножниц волосы, первая попавшаяся под руку одежда, сочетание которой она раньше никогда бы не надела даже в магазин. Было заметно, что она перестала за собой следить, что она не просто повзрослела, а как-то даже постарела и внешне, и внутренне.

— Замуж-то ещё не вышла? — задала она такой будничный и банальный вопрос, свойственный типичному однокласснику из анекдотов, с которым не хочется встречаться.

— Замуж? Нет, — немного удивившись, лаконично ответила я.

— Пора бы, пора, — со знанием дела и довольной улыбкой покачала она головой. — Но мужик-то есть, я надеюсь?

Меня покоробило от данного словесного оборота, и несколько секунд я внимательно смотрела на собеседницу, тщательно подбирая слова для ответа, дабы он прозвучал не слишком ехидно.

— Мужика, — с лёгким нажимом произнесла я, — нет. Но с моей личной жизнью всё в порядке, если ты об этом.

Произнося эту ложь, я отчего-то вспоминала вчерашнюю прогулку со Штефаном Тумашем. Мне подумалось, что он не обидится на столь невинный обман с использование его образа, однако я была недовольна тем, что повелась на провокацию, ведь синдромом «тикающих биологических часов» сама не страдала никогда и даже высмеивала тех, кто ищет в данной теме повод для хвастовства и превосходства.

— Ну а вы с Денисом как поживаете? — так же дежурно поинтересовалась я, решив сменить тему. — Ты поступила куда-нибудь?

— Ой, нет, я так и не поступила! — отмахнулась Надя вилкой, которой только что отправила в рот кусочек вишнёвого пирога. — Как Катюшка родилась, так мне и не до этого было, а сейчас вот сыночка ждём. Но Денис молодец, нам на всё хватает, а мне эти учёбы ни к чему, я занимаюсь женским делом — род наш продолжаю, — она рассмеялась, похлопав себя по животу. — Правда, сейчас мы хотим на даче бассейн сделать, чтобы после баньки окунаться, так что приходится экономить.

— Здорово, — кивнула я и зачем-то добавила: — Бассейн — это... хорошая штука.

Меня начало охватывать лёгкое напряжение оттого, что я не знала, о чём говорить дальше. От перебирания банальных тем для бахвальства меня лихорадило, а одноклассников, которым обычно перемывают косточки в подобных случаях, я видела давно. Я не узнавала свою Надюшку, и проблема была даже не в том, что мы обе повзрослели для танцев на столе и подростковых мечтаний. Я просто не могла понять, как человек, которого я считала близким себе по духу, по мировоззрению, с которым мы всерьёз обсуждали вероятность существования потусторонних миров и жизни на других планетах, читали книги и строили общую вселенную, мог после нескольких лет разлуки первым делом спросить про наличие мужика и рассказывать о баньке и бассейне. Подобным ехидным бравированием ведь обычно занимаются лишь ставшие друг другу чужими люди. Почему Надя, которой бы я желала самой лучшей судьбы, так и не получила никакого профессионального образования, хотя была такой целеустремлённой и амбициозной; почему не развивается хотя бы самостоятельно; почему перестала хотеть быть красивой и женственной, словно ей не для кого это было делать... Почему у неё такой потухший, неживой взгляд, а слова точно сочатся ядом.

Молчание прервал дверной звонок, в ответ на который Катя выбежала из комнаты с криком: «Папа пришёл!», а за ней со звонким лаем выкатилась собачка. Мельком я заметила, как на глаза Надежды набежала какая-то тень, как засуетилась она, поднимаясь с табуретки.

— Наверное, мне пора, — поднялась и я, желая помочь сгладить странную неловкость момента.

— Нет-нет, что ты, — остановила меня Надя. — Просто я тут рубашки Дениса постирала, и они полиняли... Попадёт мне теперь.

— А я скажу папе, чтобы он на тебя не ругался, — послышался снизу голосок дочки, прильнувшей к Надиному бедру.

Ах, наивная трогательная девочка! Если бы всё было так просто. А просто в этой семье, насколько сложилось у меня впечатление, не было ничего.

Дениса я тоже не сразу узнала: он раздобрел, заматерел и уже начал немного лысеть. Смерив меня недовольным взглядом и буркнув что-то в качестве приветствия, он кивнул Наде головой в сторону комнаты и скрылся за её дверьми. Извинившись, за ним последовала и сама Надя, выгнав дочку смотреть дальше мультики. И я осталась одна в чужой кухне, обоняя алкогольно-сигаретный шлейф, оставленный Денисом в коридоре. Он не был сильно пьян, но, судя по запаху, выпил пару бутылок пива или ещё что... Отчего-то мне подумалось, что это было привычным делом в данной семье, и на душе стало ещё горче. Семья — это хорошо, если она счастливая, но почему-то у меня не получалось искренне порадоваться за свою старую подругу, за её новую жизнь. Не за такую.

Поначалу в комнате было довольно тихо, но постепенно мужской голос стал повышаться, из-за чего до меня доносились обрывки фраз:

— Потому что делами надо заниматься... — возмущался Денис. — ...не работаешь, а только с подружками языком треплешь. ...нечего тебе с какими-то пустыми девицами тратить время!

Я нервно усмехнулась. Этот совершенно чужой «мужик» с, вероятно, крайне глубокой и тонкой душевной организацией только что поставил крест на моих моральных качествах, и мне почему-то от этого стало смешно. Захотелось рассмеяться ему прямо в лицо и сказать что-то обидное, да хотя бы просто правду, но вместо этого я с горькой улыбкой поднялась на ноги и, не прощаясь, вышла из этой квартиры, где мне вдруг стало нечем дышать.

Ветер в тот день буйствовал, зло толкаясь и швыряя в глаза песком. А если повернуться лицом к этому бурному воздушному потоку и медленно глубоко вдыхать, казалось, будто ты приподнимаешься над землёй, и останавливается время. Время, которое словно специально сместилось, чтобы я оказалась в нужный момент в нужном месте, задержавшись с человеком из прошлого. И, несмотря на неприятную сцену, настроение моё оставалось по-прежнему парящим, и сердце билось чуть быстрее. То ли оттого, что ветер был сегодня таким агрессивным, то ли просто потому, что наступил вечер, который я ждала с необъяснимым нетерпением.

На подходе к своей парадной я вновь увидела Штефана, как и вчера, но сегодня меня это не напугало, а словно бы стало глотком свежего воздуха после удушающе-тяжёлой атмосферы Надиной семьи.

— А я уж думал, что опоздал, — воскликнул мужчина, завидев меня. — Сегодня я пришёл позднее, нежели вчера.

— Я тоже задержалась, — ответила я ему, едва сдерживая облегчённую улыбку от предвкушения нового вечера, полнящегося неведомыми мне доселе ощущениями. — Но теперь я абсолютно свободна...

С тех пор на английском я больше не появлялась. Каждый раз, уходя на курсы, на самом деле я встречалась со Штефаном. Мы гуляли, ходили в кафе, где он угощал меня чем-нибудь вкусным, а сам, сидя напротив, с интересом наблюдал, как я что-либо поглощаю — казалось, этот процесс доставлял ему удовольствие. С видом гостеприимного хозяина он ухаживал за мной, подливая добавку из чайника или же расправляя своими пальцами салфетку и подавая её мне, и в эти минуты он казался таким заботливым, уютным и совершенно земным. Да и говорили мы на такие же простые, отвлечённые темы, как нормальные люди, без пафоса, без надуманности. Мне казалось, что нам есть о чём поговорить, даже если я вспоминала какие-то университетские байки. Поначалу я не могла понять, неужели ему и вправду весело от подобной человеческой болтовни, но он с охотой её поддерживал, и я остановилась на предположении, что, быть может, вампиру просто одиноко и не с кем развеяться подобным ни к чему не обязывающим образом.

— Ты пахнешь лугом и цветами, — заявил он серьёзно, пока я отпивала из чашки горячий чай с ягодами облепихи и листьями мяты. — Очень многие современные женщины пахнут кофе. Пить его сейчас модно среди людей, а ты не пьёшь. Почему?

Чай — напиток просветления, лёгкий, прозрачный, утоляющий жажду. В противовес же густой и горький кофе — верный спутник депрессивных анорексичек, затягивающихся тонкой сигаретой, или опытных мужчин с томными взглядами. В моём понимании он всегда был напитком тягостных дум, пасмурных вечеров и внутреннего саморазрушения. И хотя последним я занималась почти всё время, ощущая жизнь ярче лишь с привкусом декадентства, кофейной манией я не заразилась и не разделяла её, отдавая предпочтение чаю.

— Я люблю чай, — пожала я плечами. — А кофе пью по утрам, чтобы проснуться. Летом я любила вставать рано, чтобы выпить на балконе кофе с молоком и помолчать, глядя в свежее туманное утро и непривычно пустой и тихий двор. В такие минуты суета утренних сборов замирает, и ты остаёшься наедине со всем этим ещё не проснувшимся миром. Это многого стоит.

Штефан слушал меня внимательно, с лёгкой одобряющей улыбкой и даже теплотой в глазах, будто сказанное мной соответствовало тому, чего он хотел бы услышать. А потом просто и мягко произнёс то, отчего мне сначала стало тепло, а потом бросило в дрожь:

— И правильно. Тебе не надо поддаваться этой моде. Я не люблю женщин, отравленных ароматом кофе. Обыкновенно мне их не жаль...

— А какие напитки любил ты? — неловко я попыталась вернуть разговор в иллюзорно-человеческое русло. — Ну... когда ещё употреблял их.

Вампир усмехнулся и откинулся поудобней на спинку дивана.

— Кофе я пил тоже, но любил щербет.

В один из таких совместных вечеров я предложила сходить в кино. Тогда как раз шла пользовавшаяся бешеным успехом у девочек всех возрастов вампирская сага, и мы с разительным единодушием и весельем остановили свой выбор именно на ней. Стоя в очереди в кассу, я мысленно смеялась, что многие из этих девочек подумают сейчас, что я фанатка этого фильма, раз пришла с мужчиной, так похожим на вампира. А вампир этот тем временем со шкодливым выражением лица делал невинные глаза и разглядывал интерьеры кинотеатра. Во время сеанса же я немного заскучала, но, бросив взгляд на Штефана, заметила, как внимательно с каменным выражением лица, по которому невозможно было прочесть ни одной эмоции, он следит за событиями на экране. Мне почему-то стало очень смешно.

После фильма Штефан меня спросил:

— Света, ты читала эту книгу?

— Да, довелось.

— И как тебе... сага?

— Мне её подарила подруга, когда я лежала в больнице. По правде, книжка помогла мне тогда не сойти с ума, хотя ничего особенного собой не представляет. А ты... тоже читаешь подобную литературу?

— О да, я читал, — кивнул он с серьёзным видом, и его тёмные губы начали расплываться в широкой улыбке. — Нет, правда, ваши человеческие фантазии на эту тему бывают очень забавны.

Он расхохотался заразительным громким смехом и смеялся долго, не в силах остановиться, оголив свои хищные зубы, и было в этом издевательском смехе нечто пугающее.

В следующий раз Штефан заехал за мной на внушительном «Кайене» глянцевого чёрного цвета и сразу же заявил, что мы едем к нему в гости. Джипом он управлял легко и вольно, как будто это чудо техники было изобретено ещё до его рождения, а не наоборот, и, обгоняя прочие авто, вскоре мы выехали за город.

У Штефана оказался целый двухэтажный особняк с фасадами, вымощенными декоративным камнем. Стены между окнами были густо увиты плющом, а над конусообразной стальной крышей на фоне луны темнел флюгер. В целом здание не отличалось какими-либо особыми излишествами, но выгодно выделялось на фоне соседских домов, напоминая строгий средневековый замок.

— Какой роскошный дом! — восхищённо ахнула я.

— Я привык к несколько иным жилищным условиям, — равнодушно ответил вампир. — Но этот дом — самое большее, что я мог себе позволить, чтобы не привлекать к моей обители излишнего внимания.

Внутренняя же обстановка поражала своим размахом. Здесь также не было излишне ярких цветов, большой декоративной нагруженности или барочных золотых элементов, которые так любят дорвавшиеся до роскоши современные богачи. Однако каждая вещь в отдельности была очень дорогой и сделанной на совесть, либо по-настоящему старинной. Во всём доме царило виртуозное смешение стилей: отреставрированная до отличного состояния антикварная мебель соседствовала с самой современной техникой, мрачные тона обоев и тяжёлых штор, а также массивная винтовая лестница из тёмного дерева придавали помещению готической атмосферы.

Штефан провёл меня по всему дому, давая пояснения к каждой из комнат, и с исследовательским интересом наблюдал за моей реакцией. Наверное, он гордился тем, как продумал всё до мелочей. А мне казалось, что я присутствую на экскурсии в каком-то невиданном мною доселе музее этого пригорода, и без того богатого на достопримечательности. То, как человек живёт, а особенно, если он живёт один и в состоянии обустроить всё по своему вкусу, многое говорит он нём как личности. Для Штефана были важны статусность, фундаментальность и качество вещей, он наполнял своим мировоззрением и многолетним опытом пространство вокруг, создавая мирок, подчиняющийся лишь его правилам, и меня почему-то это неподдельно восхищало.

— Ты живёшь здесь один?

— Да.

Я задала этот вопрос машинально, не задумываясь, но, услышав ответ, вдруг почувствовала странный волнительный укол в глубине души, наделённый неуловимым смыслом.

— Неужели в нашем городе больше нет таких, как ты?

— О, их много, — мне показалось, в его голосе прозвучали нотки сарказма.

— И что, вы не общаетесь? — я задавала вопросы осторожно, словно шаг за шагом ступала по лесному ковру, не желая выдать себя хрустом сломанной ветки.

— Мы общаемся. Иногда, — со вздохом пояснил Штефан, как если бы этот вопрос его утомил, но он считал тактичным всё же на него ответить. — Но... у хищников должен быть свой ареал, в который остальным нет доступа.

— То есть, такого не бывает, чтобы вампиры жили вместе, вместе охотились? Ты хочешь сказать, что вампирской дружбы и любви не существует? — брови мои удивлённым домиком взлетели вверх.

С мгновение он молчал, внимательно вглядываясь в моё лицо, словно читая по нему что-то. Глаза его, не видевшие солнца много лет, были прозрачными, как будто на них падал яркий дневной свет.

— Существуют. Но эти отношения не похожи на то, о чём ты говоришь.

— Так почему ты один? — вырвалось у меня, о чём я тотчас же пожалела.

— А ты почему одна? — спросил он в ответ с вызовом, приподняв одну бровь, и добавил после паузы, смягчившись: — Ведь ты такая красивая...

Я растерялась, кровь ударила мне в лицо, и, кажется, я покраснела. Я даже не могла понять, что больше смутило меня: столь прямолинейный вопрос или же мимолётный комплимент — роскошь, к которой я совершенно не привыкла. Но мужчина продолжал пристально смотреть мне в глаза, непоколебимо ожидая ответа.

— Почему ты проводишь вечера со мной, а не с любимым мужем или же женщинами, страдающими кофеманией и скукой, верящими мужчинам и в фильмы про якобы вампиров? Или чем там нынче занимаются современные молодые люди? — Штефан говорил с напором, но без раздражения, лишь в последней фразе чётко слышалось откровенное пренебрежение к людям.

— Ты считаешь, что мужчинам верить нельзя?

Он усмехнулся почти добродушно.

— Верить нельзя никому. Кроме тех, кого можешь назвать своей семьёй.

Я задумалась над сказанным, но взгляд Штефана очень отвлекал, и какая-то важная мысль постоянно ускользала от меня. Тогда я произнесла:

— Я действительно почти никому не верю. А с тобой провожу время, потому что мне интересно тебя познать, ты для меня загадка. И ещё потому, что мне отчего-то хочется тебе верить, хоть ты и мужчина.

Взгляд вампира на мгновение оттаял, словно он не ожидал услышать чего-то подобного.

— Но я живу слишком давно, чтобы вести себя как человек, и слишком давно по другую сторону человечности, чтобы таковым себя считать.

— Да, я знаю, — улыбнулась я мягко в ответ. — Но мужчине-человеку и просто людям доверять мне тоже доводилось.

— И где же они теперь? — губы Штефана искривились в косой хитрой улыбке. — Где этот мужчина?

— Прошлое забрало их всех вместе, — ответила я с лёгкой грустью.

О том прошлом я более не жалела, но вспоминать печальное сейчас не хотелось.

— В общем-то, схожая история, не так ли? — торжествующе заключил он, бросив на меня назидательный взгляд свысока.

Теперь мы стали видеться почти каждый вечер, но больше не тратили наши считанные часы на прогулки, а ехали сразу к нему. Там время, казалось, хоть немного, но замедляет свой ход. Я продолжала прогуливать курсы, но дома ничего об этом не говорила, поскольку пропадала где-то каждый вечер, и объяснить это бесконечными встречами с друзьями, было невозможно. Версию с друзьями я приберегала на те случаи, когда не возвращалась домой до рассвета. Вероятно, мать с отцом считали, что у меня какой-нибудь роман, а я была этому даже рада, потому как о том, чтобы рассказать им про Штефана, не могло быть и речи.

Я и сама не могла определить природу наших отношений. Мы не были ни любовниками, ни друзьями, тем не менее, это было нечто более глубокое и проникновенное, нежели дружба. Это была порочная связь между хищником и его жертвой, балансирующая на тонкой грани недозволенного.

Мы продолжали много говорить — о музыке, об искусстве, о том, как меняется мир, о себе... Порой эти разговоры становились столь интимными, что я, покраснев, боялась дышать, дабы моё сбивчивое дыхание не выдало волнение, овладевавшее телом. Но скрыться от острого слуха вампира не представлялось возможным, и это нисколько его не смущало — напротив, он держался так, словно имеет полное право владеть и повелевать моими ощущениями.

Ему хотелось знать, чем живут современные обычные люди, он спрашивал меня о том, как прошёл мой день, и каждый раз этот элементарный вопрос ставил меня в тупик. О чём я могла рассказать? О том, как работала восемь часов подряд? Или какие темы сегодня обсуждали коллеги? Что я ела на завтрак или каких людей видела в метро? Будние дни были настолько заполнены теми функциями, которые я обязана была выполнять, что их жизненная составляющая сводилась лишь к нашему ежевечернему общению. Люди уже давно перестали искренне интересоваться друг у друга, как дела, превратив это выражение в раздражающую фразу, с которой многие неумело начинали диалог. Тогда я представляла, что было бы, ответь я кому-нибудь на подобный вопрос правду: что вчера ощущала, как чёрные крылья раскрывались за моей спиной, когда маршрутка на скорости съезжала с моста; что порой вечерами, глядя в ночное небо, я испытываю странное желание бежать в эту ночь, совершенно не зная, зачем, лишь повинуясь неслышимому зову; что порой время словно замирает, и в разверзнувшемся пространстве я вдруг осязаю мгновение каждой клеткой своего организма? Какой ярлык они на меня бы повесили мысленно и что бы сказали вслух? О, совсем не это люди желают услышать в ответ на равнодушный вопрос «как дела?». Но что могут сказать о человеке и такие же формальные ответы — о том, кем работаешь и сколько получаешь, есть ли у тебя мужик и дача с бассейном?

Но Штефан продолжал упрямо меня допрашивать, а я не стеснялась говорить то, что думаю на самом деле. И про крылья, и про замирающее дыхание, и про страстное желание сбежать куда-то за горизонт. Вампир слушал с совершенно серьёзным видом, словно бы понимал, что значат для меня все эти ощущения, и ни на миг мне не показалось, что он мог бы просто подыгрывать. Оказалось, я очень быстро забыла, как жила раньше без этих встреч и разговоров. Я пыталась вспомнить, чем было наполнено моё свободное время раньше, но на ум приходило лишь бесконечное моральное одиночество в толпе людей в транспорте, на работе, на концертах или в театрах, на встречах и даже среди знакомых. Всё это казалось мне настолько чужим, словно отмершая змеиная кожа, что я поспешно отбрасывала мысли о прошлом и не могла понять, в какой же момент настолько привязалась к этому новому общению, ради которого с лёгкостью жертвовала всеми прочими встречами, интересными курсами и просто свободным временем.

Затем Штефан просил рассказать о моих друзьях, коих было у меня совсем немного. Я рассказывала и о них под его пристальным взором, умеющим покрывать душу льдом и приковывать к месту так, как если бы тебя прибили гвоздями к стене. Возможно ли было не отвечать на вопросы под этими пытками?

Иногда он вставлял какие-то язвительные комментарии в адрес некоторых из описанных мною людей, и я сдержанно улыбалась, поскольку Штефан очень точно угадывал и моё к ним отношение. Но угодить он мне не старался ни в коей мере, потому как если наши точки зрения в чём-то не совпадали, голос мужчины становился жёстким, не терпящим возражений, отчего мне сразу хотелось сжаться в комочек и поскорее закрыть неудачную тему. Сейчас же, спустя время, я понимаю, что мне даже нравилось нарываться на подобную реакцию, ведь в раздражении Штефан был особенно прекрасен.

Одной из тем, вызывающих в нём оживление, оказалась религия. Рассказывая о своих знакомых, я вспомнила одну девочку, с которой мы вместе учились в университете. Как это обычно случается, мы приглянулись друг другу с первого дня учёбы, сели тогда за одну парту, и как-то так повелось, что до конца пяти лет обучения в глазах группы мы считались подругами, хотя душевная наша близость оборвалась довольно быстро. Девочка эта была приезжая, поначалу пугливая, как оленёнок, встающий на тонкие дрожащие ножки, посему спокойная подруга из местных жителей была ей очень кстати. Однажды она призналась, что за все свои восемнадцать лет ни разу не бывала в церкви, кроме того дня, когда её крестили ещё младенцем. Почему-то именно сейчас в ней проснулось желание приобрести данный опыт, и она спросила, бывала ли в церкви я. Я бывала. Меня водили родители, мне случалось посещать исторические храмы разных городов. И хоть воцерковленной я не была никогда, всё же представление имела неплохое. Тогда эта девочка попросила меня отвести её в ближайшую к нашему университету церковь, потому что ей было очень страшно идти туда одной.

Сей факт очень позабавил Штефана, губы его растянулись в медовой улыбке человека, предвкушавшего интересную сплетню.

— И что, ты стала для неё проводником к дому Божиему? — спросил он с иронией.

— Да, я отвела её в деревянную церквушку через дорогу. Конечно, церковь эта была новая, а иконы в ней не намоленные, но подружка моя так боялась, точно из неё дым пойдёт, если она переступит порог, — я вспоминала пугливость этой девочки в большом городе с улыбкой. — Когда мы зашли, я показала ей, как надо ставить свечки, и она даже помолилась.

— Очень уж ей грехи, видимо, хотелось на кого-то свалить, — в голосе Штефана послышались нотки презрения.

— Ну почему, — я не понимала перемены его настроения, — быть может, просто родители были настолько от всего этого далеки, что не познакомили её с данной сферой жизни, а ей стало интересно...

— С таким нетерпением интерес к подобным вещам не возникает, — отрезал его стальной голос. — Так спешат, когда сзади уже припекает пожар совести, и языки его пламени облизывают пятки. Как там говорится? Когда петух жареный клюнет? — Штефану эта фраза явно была чужеродной, хоть он и запомнил её смысл. — Тогда люди очень смешно бросаются в подобные заведения и просят, просят прощения у своего Бога, и к ним приходит иллюзия облегчения. Они и не задумываются, что в этих «домах Божиих» Бога не было и нет, что это должно быть, прежде всего, в их душах. Но нет же, получив индульгенцию, люди с чистой, как в банный день, совестью могут пойти совершать грязные поступки дальше, тотчас забыв о каких-либо там заветах. Ведь очень легко забывать о том, что уже много веков мертво в их обмельчавших душах.

Холодная агрессия, проснувшаяся в мужчине, меня напугала, и я даже пожалела, что заговорила обо всём этом. Но, несмотря на жестокость его слов, речь эта звучала настолько осмысленной и верной, что мне вовсе нечего было возразить. Ещё ни разу я не слышала столь чёткой точки зрения на эту тему, словно он озвучил нечто, о чём я даже не решалась думать.

— Ты, верно, пережил множество разочарований, раз так говоришь, — осторожно произнесла я после некоторого молчания.

Казалось, немигающие глаза Штефана заглянули вглубь моей души, но сам он так ничего и не ответил.

— Да, безусловно, куда больше, чем я, — прервала я молчание, ответив за него. — Но позднее та девочка действительно совершала много нехороших и даже, как ты выражаешься, грязных поступков.

Мужчина едва заметно кивнул, но вновь промолчал, и тогда я продолжила:

— А ты... ты там не бываешь? Ты можешь заходить в церкви?

— Отчего нет? — пренебрежительно передёрнул он плечами. — Только мне давно в том нет никакой нужды.

На сей раз замолчали мы оба, мне показалось, что у Штефана испортилось настроение, но первым заговорил он:

— Расскажи лучше о своих разочарованиях. О мужчинах, которым доверялась.

Он потребовал это так мягко, что слова прозвучали почти доверительной просьбой, на которую невозможно было ответить отказом.

Ещё ни с кем я не говорила об этих своих чувствах. Похоронив их однажды, я пережила эту скорбь в себе и закопала те переживания на самом дне души, стыдясь открыть их кому-либо, словно они принадлежали совсем другой мне, наивной и доверчивой. Невесело улыбнувшись, я впервые за всё это время выудила из-за пазухи заржавевшие ключи от тёмного чулана погребённого прошлого и, отперев замки, с опаской заглянула в ту стылую тьму, чтобы погрузиться в неё в этот вечер вместе со Штефаном.

— У него были холодные руки, — медленно, пробуя на вкус давно забытые ощущения, начала я. — Холодные, жёсткие, тонкие, с выпуклыми венками на тыльной стороне кисти. Мои же ладони, как правило, были горячи, я касалась подушечками пальцев этих вен и слышала, как пульсация его сердца перекликалась с моей. Это было похоже на соприкосновение раскалённой стали с поверхностью родниковой воды, — бросив мельком взгляд на вампира, я поняла, что он, царственно откинувшись на спинку кресла, глядит на меня из-под чуть надменно опущенных ресниц и внимает каждому моему слову. Тогда я продолжила: — Его быстрая речь очень шла ему, подвижному, лёгкому, стремительному, как по роду деятельности, так и по собственному естеству. В этой жизни он сумел найти себе подходящее место: недаром и до сих пор весьма успешно работает менеджером, насколько мне известно. Его немного сиплый, словно у взрослеющего подростка, высокий голос воспроизводил слова с такой чёткостью и скоростью, точно складывал гипнотическую шаманскую песню. Наверное, таким же образом он заговаривал зубы заказчикам. А я никак не могла прочесть выражение его глаз. Ещё никогда я не видела глаз такого цвета — серо-жёлтого, песчаного. Они говорили определённо что-то другое, нежели его упоительные, приветливые речи. Но мне хотелось верить, что вовсе необязательно плохое, что он просто думает о чём-то своём. Всё в этом человеке располагало с первых же минут, и мой внутренний голос срывался, крича о том, что как раз такому и нельзя верить. Но поверить очень хотелось.

Наши отношения развивались легко и глупо, но мне тогда было всего двадцать. Он приехал с Дальнего Востока и снимал квартиру в центре города. Этот район весь пропитан атмосферой утончённой старины и декадентской нищеты. Он славится узкими тихими улочками, вековыми домами с обветшалыми фасадами, дворами-колодцами со страшными скрипучими лифтами в застеклённых шахтах и прямоугольником неба над головой.

Желтоглазый, как я тогда его прозвала, часто собирал у себя гостей на весёлые вечеринки в этой полной чужих воспоминаний квартире. Там мы с ним и познакомились в общей студенческой компании, напевая дурными голосами песенки под гитару на кухне с распахнутым в тёплую летнюю ночь окном. А потом мы выбегали подышать воздухом и бродили по этим пустым узким улочками и устрашающим дворикам в сумерках белых ночей, держась за руки, и страшно совсем не было. Казалось, в такую ночь с нами ничего не может случиться. Тогда-то и начался наш наивный, трогательный, как мне тогда казалось, роман. Мне с Желтоглазым было очень свободно, как бывает, когда приезжаешь в одиночку в незнакомый город. Я была так одурманена его позитивной аурой, что и не замечала, как шли месяцы, но человек мне не открывался. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что толком и не знала о нём ничего, кроме того, что он любил свободу и умел создавать её ощущение.

Заметив, как губы Штефана скривились в недоброй ухмылке, я вдруг спохватилась:

— Да, наверное, такие подробности тебе не интересны, извини. Это было так по-детски...

— Нет-нет, продолжай, — растянул он губы чуть шире. — Ты отлично описываешь, очень... характерный портрет создаётся.

Я недоверчиво покосилась на собеседника, но всё же продолжила свой рассказ:

— Мы встречались больше года, а потом наступила зима. Всё закончилось так же неожиданно, как выпадает первый снег, погребая останки опавшего летнего величия. Он уехал в свою Находку на несколько недель перед защитой диплома, а вернулся с какой-то девочкой аккуратных манер и телосложения с очень колкими мышиными глазками, которые так и стреляли недобро по сторонам. Он намеренно не сообщил мне о своём приезде, а нашим общим друзьям представил свою спутницу как невесту, с которой они, оказывается, были обручены ещё до его поступления в университет и собирались пожениться после окончания учёбы. Как позднее оказалось, её отец открыл в нашем городе филиал своей компании, куда устроил и доченьку, и будущего зятя.

У них была уже куплена квартира, в которую невеста и поехала, а Желтоглазый отправился в свою съёмную, чтобы собрать вещи и расплатиться с хозяином. Тогда он попросил меня прийти: хотел, видимо, навешать на уши очередной лжи, которую я слушать не желала, ибо на тот момент уже узнала обо всём, но мне важно было услышать хоть что-то. Послушать, что он вообще сможет сказать в своё оправдание. Ко мне внезапно пришло осознание того, что я отдавала и открывалась не только непомерно больше, нежели получала взамен, но, что ещё хуже, это попросту не было ему нужно. Он проводил со мной время лишь от скуки, пока выгодная пассия была далеко, словно не было у меня ни чести, ни достоинства, ни гордости. В голове никак не укладывалось то, что я могла настолько ошибиться, ведь никакой нормальный человек не поступил бы подобным образом с тем, кто к нему относился, как относилась я.

Я умолкла, пытаясь унять дрожь от всколыхнувшейся злости, зачерствевшей со временем и позабытой. Мой лоб рассекла хмурая глубокая складка, а Штефан всё так же неподвижно смотрел на меня, ожидая развязки.

— То была страшная ночь, — ответила я на говорящий взгляд вампира. — Я поняла, что всё-таки чертовски слаба. Желтоглазый встретил меня, сияя своей отвратительной фальшивой улыбкой, пытаясь делать вид, что всё отлично, всё так, как и должно быть. Он не оправдывался, не просил прощения. Тоном человека, совершающего выгодную сделку, он благодарил меня за проведённое время и предлагал и далее оставаться друзьями. «Ну что ты расстраиваешься, было же так хорошо и весело! А теперь настала пора серьёзных дел», — говорил он. О, это лицемерие! Я желала, чтобы он куда-то делся или даже умер, лишь бы не видеть в тот момент этого человека, но сама лишь разрыдалась на его плече и ненавидела себя за это. Терпела поцелуи его осквернённых губ, словно нет у меня человека ближе. Мне хотелось кричать о том, что он меня убил, но мысленно кричала в небеса: «За что, Господи? Ведь я не самый плохой человек на этой планете, чтобы так... я не заслужила!». Но и на это я слышала в ответ лишь безразличное молчание...

— Что ты испытывала к нему? — прервал меня Штефан тоном психоаналитика, изучающего своего пациента, но именно такой прямой, простой вопрос вдруг заставил меня задуматься.

Позднее я осознала, что ради этого вопроса он и поднял данную тему, что моё отношение к бывшему мужчине волновало его куда больше, нежели пережитые эмоции. Но в тот момент я об этом не думала, с головой погрузившись в прошлое.

Про себя я называла Желтоглазого любимым, я любила созданный им образ, но любила ли я его самого, познала ли вообще это чувство за свою жизнь? Проснулись бы во мне вообще чувства к этому человеку, если б он тогда сам не потянулся ко мне просто оттого, что ему не с кем было провести время?

— Я ведь никогда не признавалась в любви, — улыбнулась я. — Конечно же, бывало, все мои поступки просто кричали об этом; я много раз говорила это губами, глазами, стихами, но этих трёх слов никогда никому не говорила вслух... Помню, как чуть было не сделала это ровно перед роковым отъездом Желтоглазого. Я ехала провожать его в аэропорт с настроем и уверенностью, что признаюсь ему в любви. Но когда я увидела человека и заглянула ему в глаза, какая-то невидимая рука зажала мне рот. Я поняла, что сейчас говорить этого не стоит, а позднее момент был упущен. Спустя годы я осознаю, что никогда бы себе этого не простила. Нестерпимо осознавать, что распахнул душу тому, кто этого не достоин.

После нашего последнего разговора я вернулась домой, заперлась в ванной и под душем, чтобы родители не услышали, рыдала так сильно, как ни разу ещё в жизни. Мне казалось, я сорву голос или сердце моё разорвётся, но ничего не изменилось, лишь душа больше не болела по этому человеку, к которому во мне не осталось ничего, кроме презрения.

— Он, конечно, подлец, — с пренебрежением выдохнул наконец Штефан, оживившись и пожав плечами, — но, по сути, просто обыкновенный человек. Глупый самец. Знаешь ли, за срок, отведённый на человеческую жизнь, очень немногим дано подняться с уровня говорящей обезьяны.

К словам этим было нечего прибавить, ни убавить. Желтоглазый был таков, каков есть, он поступил непорядочно и со мной, и с невестой, но на ход событий и его умысел никто не мог бы тогда повлиять.

— Отчего же меня жизнь так обижает, Штефан?

— Тебя обижает не жизнь, а люди.

Я умолкла и совсем сникла. От потревоженных воспоминаний было больно, и сама себе я казалась сейчас неудачницей, определённо делающей со своей жизнью что-то не то. Штефан наблюдал за моей реакцией, и сталь в его глазах вдруг сменилась каким-то неуловимым выражением, которое порой я видела у своего отца:

— Ну прости, — произнёс он несвойственным ему мягким и ласковым голосом. — Ты такая чуткая, тонко чувствующая, Света. Имя-то у тебя даже сплошь полнится светом... а тянешься всё во тьму. Возможно, сама того не ведая, ты хочешь вытянуть таких ничтожных людей, как этот твой Желтоглазый, за собой на свет или видишь красоту глазами, которые сами её излучают. Но тебе опасно общаться с ними, ведь они никогда не оценят твоих порывов, — и, склонившись ко мне, словно собираясь шепнуть что-то по секрету, добавил: — Ты совсем из другого теста.

Я не могла понять, подразумевал ли он тогда под тьмой и себя тоже. Но к общению с собой он приучал меня, как к наркотику. Именно он без малейших усилий заставил меня рассказать то, о чём я никогда никому не говорила, и я сделала это послушно и легко, словно находясь под гипнозом. Возможно, мне просто нельзя было однажды заглядывать в бездну его глаз, точно поглощающих саму твою душу, но было слишком поздно: бездна уже посмотрела в меня.

Часто мы слушали музыку — самую разную, от классики до современного джаза и альтернативы. Во время одной из современных декадентских песен он однажды пригласил меня на танец — тогда он впервые прикоснулся ко мне. Под красивый клавишный мотив мы медленно двигались посреди пустой гостиной, и я ощущала, как его ладони и пальцы осторожно, но властно двигаются от локтей к плечам и спине, всё глубже вбирая меня в свои крепкие объятия. Я прильнула к его груди, обвила руками его шею, и какая-то пелена застила мой разум, не давая контролировать движения. В тот миг мною правило одно лишь желание прижаться к Штефану ещё крепче, слиться с ним воедино, будто я не смогу дышать, если он вдруг выпустит меня из объятий. Мужской голос, певший поначалу нежно и ласково, набирал силу и гласил теперь о том, что надо целовать губы, пока они ещё алые, надо любить, пока ещё не рассвело, надо тонуть во взгляде, пока он ещё не прозрел. Лицо вампира, строгое и прекрасное в своей неестественности, было так близко, что мне подумалось, будто сейчас он меня поцелует. Мне нестерпимо захотелось, чтобы он меня поцеловал. Однако он лишь испытующе смотрел на меня горящими, немного бешеными глазами и едва заметно улыбался — казалось, такая пытка лишь забавляет его. А потом он разжал свои объятия, но я осталась жива...

Тот вечер, тот единственный танец словно бы сломал какую-то грань в нашем общении, потому как теперь Штефан позволял себе брать меня за руку при встрече и даже касаться её губами в знак приветствия. Я не могла понять причины сей перемены и природы прежнего табу на физический контакт, но мне очень нравились эти робкие, мимолётные, точно украденные соприкосновения. Руки его были сухими и зачастую прохладными, лишь иногда они казались мне чуть теплее даже моих, но о причине этого я старалась не задумываться.

И всё же порой я даже пугалась собственной неосторожности, забываясь, с кем имею дело. В один из вечеров, сходив в ресторан и нагулявшись по городу, мы традиционно приехали к Штефану домой. Во всех комнатах царил уже ставший мне привычным полумрак: верхний свет вампир не зажигал, он бы мог вообще обойтись без осветительных приборов, но включал висевшие вдоль стен бра, слабого света которых хватало моему зрению, чтобы ориентироваться в пространстве. Тихо бурчал телевизор, перед которым мы расположились на диване, уже вдоволь наговорившись за предшествующую прогулку. Наступил один из тех моментов, когда можно просто помолчать без лишнего стеснения от того, что не хочется говорить. Я ценила такие минуты молчаливого единения и была благодарна за них. Ночь была в самом разгаре, и я, робко положив голову на плечо Штефану, медленно погружалась в вязкую темноту сна.

Не знаю, как долго я проспала, поскольку в подобных случаях всегда кажется, что закрыл глаза всего на миг, но когда я очнулась, голова моя лежала у вампира на коленях. Он в задумчивости перебирал мои волосы тонкими, точно высеченными из слоновой кости пальцами, а телевизор всё так же монотонно бубнил в темноте. Я пошевелилась, бросив вполоборота взгляд на Штефана, и поняла, что он всё это время смотрел на меня, очень странно. На его белом лице мерцали голубые отсветы от экрана — так могли падать блики на каменный лик статуи, совершенно неживой. Лишь в почти лишённых блеска и эмоций глазах бесновалась какая-то тёмная, незнакомая мне доселе лихорадка. Медленно двигавшиеся его руки вдруг откинули янтарный локон, закрывавший мою шею, и, едва задев кожу, буквально обожгли льдом. Я впервые ощущала его руки такими холодными и в тот же миг осознала, что он делает. Вздрогнув, я попыталась податься вперёд, но его пальцы, мгновенно утратив размеренность, впились в мои плечи, пресекая всяческие движения.

— Тс-с... — прошипел он, не размыкая губ, и с абсолютно неподвижным лицом склонился надо мной так, что пряди его тёмных волос упали мне на лицо.

Чуть приподняв меня за плечи, Штефан приник губами к моему виску; я слышала, как он втягивал носом воздух, спускаясь ниже к шее. Он принюхивался ко мне, как голодный хищник. Это было очень страшно, я поняла, что за лихорадка была в его глазах, но даже если бы попыталась сейчас вырваться, шансов ослабить хватку этого существа не было никаких. Его губы, сухие и холодные, коснулись моей шеи, он приоткрыл их и повёл головой из стороны в сторону. Я ощутила его влажный язык, затем губы сомкнулись и разомкнулись вновь. Это был самый жуткий поцелуй в моей жизни, меня всю трясло мелкой дрожью, но безупречные руки вампира держали очень надёжно.

Мне не хотелось верить, что я жестоко обманулась и всё закончится прямо сейчас, но мысленно уже приготовилась к любому исходу. И когда губы Штефана в очередной раз раскрылись, помимо языка я ощутила нечто очень острое, словно лезвия ножей, но не столь холодное, как металл. Ахнув от испуга, я всё же машинально рванулась в сторону, но вампир одной рукой крепко обхватил мою голову и ещё сильнее прижал к себе. Поцелуи его стали более настойчивыми, при каждом его движении ощущалось, как клыки соприкасаются с моей кожей, и я не знала, окропились они кровью или всё же нет. Теперь я ощутила, что дрожал и сам Штефан, и то была вовсе не дрожь от холода — его трясло от желания, проснувшегося глада.

Он отпустил меня так быстро, точно желал оттолкнуть. В испуге я машинально схватилась за горло, но кожа была цела, чисты были и его губы. Лицо мужчины по-прежнему ничего не выражало, лишь глаза разгорелись с большей силой, а грудь высоко вздымалась. Мне стоило, наверное, сорваться с места и бежать прочь от этого пробудившегося в нём голодного зверя, но он ведь по-прежнему держал своё слово и не причинил мне вреда...

Улыбнувшись мне какой-то вымученной улыбкой, Штефан поднялся с дивана — я испуганно вскочила вослед. Тотчас же мне стало неловко от того, какой напуганной я сейчас выглядела, как если бы я общалась с изувеченным человеком, тщательно стараясь не обращать внимания на его уродство, но в один миг вдруг выдала своё смущение. Он обернулся и, продолжая слабо, будто бы виновато улыбаться, коснулся меня. Пальцы вампира сжались почти нежно и, гладя мне по плечу, мужчина тихо сказал:

— Мне надо отъехать ненадолго, а ты иди в спальню наверх и поспи, — он указал взглядом на второй этаж и отстранился. — Я скоро вернусь.

— Может, мне лучше вообще уйти? Ты добросишь меня по пути до города... — неуверенно пробормотала я, смущённая мыслями о том, куда Штефану так внезапно понадобилось отъехать после этой выходки. Вернее, я гнала единственно возможные догадки прочь, не желая об этом даже думать.

— Ты хочешь спать, — слова прозвучали так настойчиво, словно мужчина желал внушить мне это, и не повиноваться такому тону было невозможно. — Дождись меня... Ключи я беру с собой.

И он ушёл. Запер меня одну в своём доме. Это казалось бы тёплым, почти человеческим жестом доверия, если бы не было так похоже на то, что узнице запретили покидать пределы замка.

Я слышала шум его машины, выехавшей из гаража и умчавшейся в неизвестном направлении, и почти сразу же почувствовала, как опустел дом. Здесь по-прежнему было сумрачно и тихо, но тишина и пустота вдруг стали такими пронзительными и холодными, будто этот стройный организм из камня и металла покинула сама жизнь. Ирония состояла в том, что жизнь в это место вдыхало создание, безжизненней и холоднее которого я никогда не встречала. И всё же мне резко стало неуютно в его доме без него самого, точно всё строение озлобленно ощерилось на чужеродный элемент внутри себя, такой непривычно живой, тёплый, дышащий...

Поёжившись, я послушно поднялась на второй этаж, никуда не заходя, прямиком в спальню, как он велел. Включила на прикроватном столике ночник — имитацию букета из чёрных засушенных роз и сухих ветвей, на которых загоралось множество мелких золотистых огоньков, стоило коснуться вазы из матового тёмно-серого стекла. Комната наполнилась тёплым светом, бордовым по углам, где он падал на обои бургундского цвета с витиеватыми выпуклыми бархатистыми узорами. Кровать занимала большую часть комнаты и была выполнена, как и вся немногочисленная мебель в этом помещении, из чёрного дерева. Подле резной спинки кровати, какие я видела раньше только в царских покоях дворцов-музеев, на двух больших подушках россыпью лежали маленькие думочки с бархатистым рисунком, похожим на тот, что покрывал стены. Несмотря на крайне мрачные тона интерьера, комната показалась мне очень уютной, располагающей ко сну или интиму...

С неловким чувством посягательства на чужое сокровенное я опустилась на кровать и, лишь коснувшись чёрного стёганого покрывала, смогла наконец облегчённо вздохнуть, будто часть энергии Штефана, сохранившейся в его постели, вновь взяла меня под свою защиту. А защищал ли он меня когда-нибудь? Почему мне было так спокойно с этим порождением ночной тьмы? И почему я продолжала ему доверять даже в минуты охватывавшего меня животного ужаса рядом с этим... человеком? Но веки мои действительно были тяжелы, и, не находя ответов на свои вопросы, с этими мыслями я почувствовала, как вновь неумолимо теряю связь с реальностью.

Я проснулась от едва ощутимого прикосновения, точно чьё-то осторожное дыхание дотронулось до моей щеки. Ещё никогда я не была столь чуткой, будучи погружённой в глубокий сон. Штефан лежал рядом со мной, наблюдая за тем, как я спала, и подушечки его пальцев касались моей щеки. Я не слышала, как он вернулся, не почувствовала, как лёг на кровать, но проснулась от единственного прикосновения. Накрыв его внезапно потеплевшую руку своей, я отстранила её от лица и, свив наши ладони, опустила на покрывало.

Лицо Штефана было бледно, спокойно, задумчиво. Мне показалось даже, что за эти пару часов, которые я его не видела, вампир постарел. Возможно, такую иллюзию создавали синие венки, проступившие под кожей на висках и веках, или же дело было во взгляде потемневших глаз, особенно сейчас контрастировавших с относительно молодым лицом скрывавшейся в них непостижимой древностью. Из них ушла пугавшая меня тёмная лихорадка, но появилось нечто другое, заставившее сжаться моё сердце. Вглядываясь в меня, Штефан был сейчас недосягаемо далеко отсюда, глубоко в своих мыслях, и мне показалось, что в глазах его теперь читалась какая-то горечь или даже боль.

Высвободив из его руки свою, я потянулась к его лицу, но пальцы дрогнули и замерли в нерешительности в паре сантиметров от щеки мужчины. В уголках его глаз едва заметно обозначились следы морщинок, дрогнули губы — он мысленно улыбнулся моей робости. И тогда я всё же притронулась к нему, провела пальцами по щеке. Взглядом я проследовала по точёному лицу Штефана: вдоль достаточно суровой линии подбородка, по прямому профилю, коснулась по-мужски чувственных, казавшихся добрыми губ. Кожа на его на щеках оказалась такой приятно-бархатистой и нежной, какой не было даже у меня. И тёплой, неестественно тёплой для него.

— Где ты был? — вырвалось у меня, и я тотчас же мысленно одёрнула себя за этот вопрос, ответ на который читался по его тёплым рукам, по бледным губам и успокоившемуся взгляду.

Тень улыбки на лице вампира погасла, оставив лишь ту горечь, от которой мне самой становилось больно. Штефан невесело усмехнулся очень тяжёлой, болезненной ухмылкой и несвойственным ему низким голосом чеканно произнёс:

— Я ходил убивать, Света.

И я это знала, но по спине всё равно невольно побежали мурашки. Я не отвела глаз, не отдёрнула руки, но взгляд его, полный вызова, растерзывал меня сейчас на сотни маленьких кусочков, точно одно моё существование и присутствие в этой комнате вершило над Штефаном суд.

— Сегодня это была девушка, — зачем-то сообщил он после некоторого молчания, повисшего в комнате. Горький насмешливый вызов сквозил теперь и в интонациях мужчины. — Она чем-то напомнила мне тебя. Наверное, волосами... да, только у неё были темнее.

Он запустил пальцы мне в волосы и придвинулся ближе, так, что теперь мы касались друг друга дыханием. Кровью от него не пахло, от него вообще не исходило никакого собственного запаха, что поражало меня особенно; моё обоняние лишь улавливало терпкий, солоноватый аромат парфюма. Я судорожно сглотнула, тщетно пытаясь смочить пересохшее горло. Штефан вновь меня пугал, но вовсе не тем фактом, что выпил очередную жертву — он делал это регулярно, и я об этом прекрасно знала, общаясь по собственной воле с беспощадным убийцей. Я не понимала, для чего он высказывает мне сейчас всё таким обвиняющим тоном, и что он собирается со мной сделать, ибо в его власти сейчас было сотворить что угодно.

— И пахла она совсем иначе, — точно в ответ на мои мысли добавил вампир.

Штефан прикрыл веки и, обхватив мою голову уже обеими руками, заскользил по моему лицу к волосам, уху, шее, едва касаясь их кончиком носа. Казалось, он испытывает наслаждение. Во всём этом было нечто такое жуткое, неправильное, противоестественное; мне должно было бы стать гадко, но почему же вместо этого меня так взволновал сей миг?

— Штефан... — прошептала я. — Штефан, что ты делаешь?

Он чуть отстранился, но не выпустил из объятий, продолжая крепко прижимать к себе. Не знаю, интимность ли момента повлияла на меня, или же это был очередной отчаянный поступок, но я без раздумий выпалила:

— Почему тогда она? Почему ты не выпил меня, когда я заснула там внизу?

— Я обещал тебя не трогать.

— Ты такой человек слова? Для чего ты вообще мне его дал?

Какое-то время он внимательно на меня смотрел, то ли подбирая слова, то ли раздумывая, стоит ли отвечать на мой вопрос. Но затем, сосредоточенно поджав губы, он заговорил очень серьёзно:

— Она боялась. Они все боятся, отчаянно сопротивляются и пахнут страхом, нестерпимо... Это нас привлекает.

Ничего страшнее и циничней я в жизни не слышала. При этом я понимала, что Штефан сейчас не шутил, не старался обаять, не насмехался — он никогда ещё не был так откровенен со мной, как в этих скупо подобранных, но очень чётких словах.

Я прислушалась к своим ощущениям: мне было страшно даже сейчас, не говоря уж о том моменте, когда я столкнулась с этим созданием на тёмной аллее. Это был даже не страх — первозданный нечеловеческий ужас.

— Ты что-то путаешь... — произнесла я вслух. — Неужели ты думаешь, что я не испугалась, когда увидела тебя впервые? Да мне никогда не было так страшно!

Я ощутила, как пальцы мужчины сжались сильнее, в лице промелькнула какая-то уклончивая эмоция, и точно нехотя он сказал, всё так же аккуратно подбирая слова:

— Не так. Ты не ведёшь себя как загнанный зверь. Ты виктимна, но не... скот, — последнее слово вышло у него шипяще-презрительным. — Тебе... интересно. И это забавно, ведь наиболее интересно тебе соприкасаться с тем, чего боишься больше всего на свете — со смертью. Ты не хочешь умирать, но готова отдавать себя без остатка.

Замолчав, он задумчиво смотрел, кажется, на мои губы, словно хотел их поцеловать или укусить, однако изгиб его собственных губ — улыбкой назвать это было сложно — при этом не обещал ничего подобного. То был оценивающий взгляд.

— Ты идеальная жертва, — заключил он очень тихо и от этого ещё более жутко.

Всё внутри у меня сжалось, как от неожиданного удара под дых. Его слова окатили меня ледяной водой, сотни невидимых иголок впились в мои конечности. Скрывать эту реакцию было бессмысленно: он всё ощущал тактильно, и я была пред ним абсолютно нагой, беззащитной. Он видел меня насквозь, чувствовал, его сознание было во мне. Наверное, я уже никогда не смогла бы стать прежней после общения со Штефаном, даже если бы больше его не увидела. Мне стало горько.

— Помнишь ли ты количество своих жертв, Штефан? — я положила дрожавшие ладони на плотную грудь мужчины — она оказалась жёсткой, как камень.

— Я сбился со счёта уже на второй год, — сдержанно ответил он всё с тем же защитным высокомерием, будто бы я собралась его порицать. Казалось, он был весь напряжён в ожидании моей реакции.

Я невольно зажмурилась. Имела ли я право осуждать его? Тем более сейчас, когда уже позволила себе так к нему привязаться, хотя всё это время знала, кем он являлся. Он был чудовищем, пожирающим таких, как я. Но он не был убийцей, который трусливо поджидает беззащитную жертву в подворотне со складным ножом, чтобы ограбить её или надругаться над телом. Он не был предателем человеческих принципов, отнимая жизнь у себе равных, а просто брал то, что предназначено ему его собственной природой. Никто не был виноват в том, что вампиры стоят выше в пищевой цепи, а раз подобные создания существовали, значит, природе они зачем-то были нужны. Я чётко ощущала эту грань, потому что не видела в Штефане ничего человеческого, и больший ужас вызывал во мне даже не способ существования таких, как он, а то, что я осознавала его превосходство и совершенство перед любым среднестатистическим представителем моего рода. Перед собой.

— Я совсем ничего о тебе не знаю, — у меня предательски пропал голос, и я прокашлялась.

— А что ты хочешь знать?

Стиснув пальцы на его груди, словно пытаясь зацепиться, чтобы не упасть, я осмелилась заглянуть в его полные неутолимой печали глаза и с горячностью произнесла:

— Я хочу знать о тебе всё, Штефан. Как ты таким стал, кем ты был, что ты пережил...

С тяжёлым вздохом он закатил глаза, как если бы я попросила его о чём-то трудновыполнимом, и он сожалеет, что из всего возможного я попросила именно об этом. Мужчина сразу ослабил хватку и, рассеянно поглаживая меня по затылку и шее, молчаливо вглядывался куда-то вглубь моего сознания. На лице вампира ясно читалось колебание.

— Понимаю... ты мне вряд ли ответишь, — я изо всех сил старалась не выказать накатившую на меня грусть и даже выдавила неуверенную улыбку, но меня вновь выдал дрогнувший голос.

Я ждала откровения от того, кто имел полное право не подпустить меня столь близко. И, по всей видимости, всё же не заслужила его доверия. Но в тот же миг надо мной раздался чуть осипший стальной голос Штефана:

— Мне было почти тридцать пять на момент обращения...

Не сразу осознав, к чему он это, я удивлённо вскинула голову и встретилась с хрустальной синевой серьёзных, застывших глаз. Его зрачки сузились, позволив ледяным узорам заполнить всю радужную оболочку, — взор Штефана стал непроницаемым и далёким, лицо — каменной маской, однако он продолжил говорить, медлительно, точно через силу.

— Я родился в тысяча шестьсот пятьдесят первом и не знал другой страны — страны без турецких захватчиков... Уже более века Венгрия находилась под Османским игом. Впрочем, некоторым это было даже на руку... крестьянам, простолюдинам, — губы Штефана туманно подёрнулись пренебрежением, интонации приобрели некий официальный оттенок. — Однако я принадлежал княжескому роду, и неприязнь к этим чужеродным мусульманским оккупантам впиталась в меня с кровью.

Мужчина уже не пытался прочесть мои мысли и реакцию по выражению лица — глядя на меня, он смотрел куда-то в бесконечность, покрытую мраком прошедших столетий. Его руки вновь ожили сами собой, крепко обнимая теперь мою спину, сжимая плечи. Супротив воли рассудка внутри у меня всё затрепетало от этих касаний, но тон Штефана не обещал никакой романтики.

— Когда Австрийский император затеял изгнание турок из Венгрии, я по собственной воле с головой окунулся в события. Не могу оценить свой тогдашний темперамент как более горячий, но я был молод, амбициозен... Я был человеком... христианином, — он вновь едва уловимо скривился, всё холоднее чеканя слова. — Безусловно, я принял активное участие в освобождении Буды в восемьдесят шестом... Почти два с половиной месяца мы вели осаду столицы, и во время штурма в день, когда город пал, я получил смертельное ранение...

Штефан перехватил пальцами, кончики которых показались мне вновь похолодевшими, кисть моей руки, всё ещё лежавшей у него на груди, и, сдвинув её чуть ниже к рёбрам с левой стороны, крепко прижал к себе, будто хотел впечатать через рубашку в свою кожу. Сквозь тонкую белую ткань я ощутила под ладонью длинный неровный бугорок — вероятно, шрам.

Второй рукой вампир обхватил моё лицо, приподняв его большим пальцем за подбородок так, чтобы я смотрела ему прямо в глаза, утратившие отрешённость и вновь глядевшие в самые глубины моей души.

— Лезвие не попало в сердце, но вошло достаточно глубоко под рёбра, я даже слышал скрежет стали о кость, — продолжил Штефан с вызовом и даже неким ожесточением.

У него резко усилился акцент, который урождённый венгр, видимо, сейчас не контролировал или не желал этого делать, и теперь это был не просто необычный чуть шипящий выговор, а речь явного чужеземца.

— Поначалу я не почувствовал боли и даже успел отсечь тому турку голову... одним ударом. До сих пор помню, как она вприпрыжку с хлюпающими звуками покатилась по мостовой... — мужчина позволил себе сдержанный горький смешок. — И лишь когда металл вышел из раны, я почувствовал жгущую боль во всём боку. Я не мог согнуться, мне больно было дышать. Заплетающимися ногами я побрёл вдоль стены, цепляясь за камни и оставляя на них кровавые следы. Мир вокруг точно замер: существовала только эта боль, а все крики, лязг стали, ржание лошадей отдавались в ушах лишь гулом... Я успел доковылять до руин одного из бастионов и, завернув, за разрушенную стену, свалился на гору обломков и земли.

Мне не требовалось больших познаний в медицине, чтобы понять, что с этой битвы я не вернусь. Крови было слишком много, ею пропитался мой плащ, которым я тщетно пытался зажать рану. Смеркалось. Лёжа там, я глядел в широкое фиолетовое небо, озаряемое маревом горящей Буды. На тот момент город уже пал, и от него не осталось почти ничего, кроме пепелища. Но, умирая на руинах столицы, я почему-то думал не о том, что турок теперь прогонят... Во мне было лишь чувство вины перед семьёй, которую я бросил. Это было ровно накануне моего человеческого тридцатипятилетия.

Штефан умолк и опустил ресницы, прислушиваясь то ли к своим чувствам, то ли к ожившему в его голове шуму сражения. Меня там не было и быть не могло, однако я ясно услышала гомон голосов с чужеродным наречием и звон металла, крики раненых, стоны умирающих, я учуяла запах гари, пота и крови, которой пропиталась земля под булыжниками мостовой. Я попыталась представить его, такого ныне степенного, сдержанного, в той картине, и мне подумалось, что он, наверное, обладал редкой способностью сражаться с совершенно холодным рассудком. Или же он был совсем другим тогда?

В охватившем меня порыве я прижалась к Штефану, мои губы почти коснулись ложбинки между ключицами мужчины, а пальцы сплелись с его, всё ещё сжимавшими мою руку.

— И... что было дальше? — в нетерпении вмешалась я в раздумья вампира.

Явно вырванный из иного мира, Штефан вновь заговорил, но уже другим, более сухим голосом, в котором слышалась ядовитая насмешка:

— А потом пришли они. Позднее я понял, что они всегда приходили поживиться после битв таким обилием легкодоступной крови. Я тоже так делал... после. Но на тот момент я даже не верил в реальность существования этих созданий. Меня лихорадило, я пребывал почти в бессознательном состоянии, когда какое-то бледное лицо склонилось надо мной. Я принял его за лик Ангела Смерти, что, впрочем, было отчасти правдой. И лишь новая вспышка боли, пронзившая почему-то теперь шею, привела меня внезапно в чувства. Затуманенным взором я увидел женщину с длинными чёрными волосами, богато одетую и обладавшую нечеловеческой силой, потому как я был не в состоянии сопротивляться хватке её хрупких рук. Она прокусила мне горло и пила мою кровь. Затем она порвала на мне рубашку и впилась в рану, заставив кричать от боли. Пожалуй, это был бы самый бесславный конец для человека, который участвовал в освобождении столицы, — кривая ухмылка оживила лицо Штефана. — Но когда силы вовсе покинули мой организм, за миг до того, как картинка перед глазами окончательно погрузилась бы во тьму, я услышал шёпот её окровавленных губ над своим ухом. Она сказала, что я сильный. После я ничего не видел... Помню лишь густую тёплую жидкость, которая полилась мне в рот, которую я инстинктивно глотал, чтобы не захлебнуться. И её жгучие, болезненные поцелуи... — почему-то добавил он в конце. — Напоив кровью, эта женщина покинула меня, сказав на прощание, чтобы я не выходил на дневной свет и слушал свои инстинкты. Больше ничего объяснять и не надо было, ибо каждый в ту пору слышал рассказы о пьющих кровь немёртвых, выходящих на охоту с заходом солнца, только мало кто в них верил, списывая пропажи людей на нездоровую атмосферу в стране. Я так и не знаю, кем она была.

Вампир замолчал, уставившись невидящим взглядом куда-то в пространство. А я затаила дыхание, боясь выдать волнение, охватившее меня с ещё большей силой. Мне истово захотелось самой поцеловать его, но я не осмелилась бы, особенно сейчас. К тому же, где-то в груди отчаянно ныло и жглось неоправданное и неуместное чувство, которое было мне очень хорошо знакомо — ревность.

— Ты упомянул про семью... — робко нарушила я затянувшееся молчание. Эти слова почему-то давались мне с особым трудом, но я понимала, что если не спрошу сейчас, то уже не узнаю этого никогда. — Ты к ним так и не вернулся?

Он посмотрел на меня взглядом человека, который забыл, о чём шла речь, и не понимает вопроса, но затем его глаза наполнились бушующими водами ледовитого океана. Мне даже показалось, что в комнате повеяло морозом. С какой-то отчаянной мукой Штефан вновь обхватил моё лицо ладонями, на сей раз весьма ощутимо. Повинуясь внезапному порыву, он навалился на меня всем телом и прижался щекой к моей щеке. Я только ахнула от неожиданности и оцепенела, не зная даже, обнять ли его в ответ, или настала пора тщетно отбиваться.

— У меня была супруга, — услышала я тихий, будто бы даже нежный голос возле самого уха. — Она тогда носила нашего второго ребёнка. Старшей дочери было восемь. Я вернулся к ним уже не человеком, хотя до конца этого не осознавал, — пальцы Штефана вновь гладили мою шею там, где бьётся пульс. — Мои раны затянулись, и я никому не рассказал о том, как «умер» в Буде. Я не мог есть, не мог пить, и родные сочли это за смертельную усталость.

Когда Штефан говорил, его губы касались моей кожи: сначала мочки уха, потом щеки, ключицы и вновь шеи. То была ужасная нежная пытка для меня и голодная — для него.

— Когда мы легли спать, она обняла меня так нежно и отчаянно, точно хотела сказать, что никуда больше не отпустит, — продолжил мужчина с горькой усмешкой, и с каждой фразой его голос всё больше наливался сталью. — А я не мог заснуть. Безусловно, я радовался, что вновь их увидел, но чувство это было скорее в голове, нежели во всём похолодевшем теле, которое наполняло нечто новое, всепоглощающее, зудевшее на кончиках зубов и под кожей. Я пришёл к своей семье в самый разгар жажды...

У меня дрогнуло сердце, я уже не была уверена, что хочу слушать рассказ дальше, ведь никакого иного исхода мне не представлялось. Весь мой организм напрягся, но высвободиться из-под тела Штефана было невозможно. Я вновь ощущала ищущие губы и ловкий язык на своей шее — его поцелуи были резкими, умелыми, похожими на покусывания, отточенные столетиями практики, но такими чувственными, что я не смогла сдержать тихий стон. Тогда пальцы вампира с силой стиснули мои плечи, я вновь застонала, но уже от боли, а поцелуи действительно превратились в покусывания, поначалу даже ласковые, но всё более настойчивые. Когда же мужчина болезненно прикусил клыками кожу на шее, в груди у меня птицей забилась паника. Мне показалось, что он теряет над собой контроль.

— Штефан, мне больно... — тяжело дыша, я попыталась оттолкнуть его от себя. — Ты пугаешь меня.

Он оторвался от, наверное, бешено сейчас пульсировавшей вены на моём горле и, склонившись надо мной так, что мы соприкоснулись лбами, прикрыл глаза.

— Ты же веришь мне, — бесцветным голосом произнёс он, и я не могла бы ничего сейчас возразить, потому как после сегодняшней ночи я была готова верить ему, возможно, даже ещё больше, чем прежде.

Но всё же мне надо было знать лишь одну вещь, и с какой-то нервозной надеждой в голосе я спросила:

— Что ты сделал со своей супругой?

Он широко распахнул глаза, холодно блестевшие вызовом и желанием, и сухо сказал:

— Когда она заснула, я припал губами к её шее, — вампир сделал паузу, внимательно наблюдая за тем, как наполняются ужасом мои глаза. — Я ощущал её пульс под своим языком, чувствовал зубами податливость этой кожи... Я слышал биение второго сердца, растущего внутри неё, сердца нашего плода. Но я не знаю, что меня остановило... По правде, я даже не представляю, как любой новообращённый вампир мог вообще устоять тогда на моём месте. Той ночью я всё же покинул свою семью навсегда, оставив им бОльшую часть состояния. И испил свою первую жертву.

Штефан умолк. Я понимала, что на этом рассказ закончен. Переполнявшая меня всё это время горечь хлынула горячими слезами, неудержимо покатившимися по моим щекам, а Штефан смотрел на меня в упор, точно вопрошал этим пристальным, тяжёлым взглядом: «Ну что, довольна?». Однако затем, точно сжалившись надо мной, он коснулся губами моих глаз и щёк, собирая с них слёзы.

И тогда я не выдержала. Запустив пальцы в длинные волосы мужчины и зажмурившись, я впилась столь давно желанным поцелуем в его чётко очерченные неподатливые губы, и мне показалось, что почувствовала, как они слабо улыбнулись.

— Только с зубами осторожней, не поранься, — предупредил он и всё же ответил мне на сей раз долгим, глубоким поцелуем.

Мне больше не было страшно, и как бы он сейчас ни поступил, я была согласна на всё. Я верила ему, и не было сейчас для меня никого ближе на всём свете, чем Штефан, оказавший мне честь своим доверием. Я не могла понять того, что творилось сейчас со всем моим естеством, что творил со мной он, потому как, наверное, была готова в тот миг умолять его взять меня, прокусить мне горло, выпить мою жизнь — что угодно! Казалось, даже если мне было тогда суждено умереть в его объятиях, я была бы счастлива и благодарна ему за это.

Мои пальцы сами собой расстегнули его рубашку и проникли под неё, нащупав тот самый шрам. Поцелуи Штефана спускались всё ниже, но когда они дошли до области солнечного сплетения, откуда сейчас едва не выпрыгивало моё бедное сердце, мужчина вдруг замер и точно через силу оторвался от меня, вжав тело готовой отдаться ему жертвы в кровать.

— Что-то не так? — в недоумении спросила я, но Штефан лишь медленно помотал головой.

— Нет... мы слишком далеко зашли. Сейчас нельзя...

Отпустив меня, он поднялся на колени и сел на край кровати. Мы оба были растрёпаны и возбуждены, но он всё же отвернулся и холодно произнёс:

— Надо выйти на свежий воздух. Я тебя отвезу.

Я ничего не понимала и никак не могла сглотнуть ком обиды, подступивший к горлу. Что я сделала не так? Не слишком ли была навязчива? Может, я обидела его всеми этими расспросами?

Он стоял ко мне спиной в белой рубашке с крупными манжетами и, видимо, очень дорогими запонками, застёгнутой ещё не на все пуговицы. Утомлённые руки, эти волшебные, красивые руки, умевшие творить настоящие чудеса, были опущены вдоль тела. Белая ткань складками облегала спину, внушающую ощущение силы и спокойствия; классические чёрные брюки подчёркивали длинные, стройные ноги, расставленные по ширине плеч. Он казался мне неотразимым в этот час, хотя когда-нибудь раньше я бы не подумала ничего подобного...

Было раннее утро, тёмное и по-осеннему студёное. Он... Штефан был предо мной в досягаемости вытянутой руки, спокойный, с холодным, как это утро, рассудком, немного усталый и печальный. А меня переполняла лишь нежность, безграничная, тёплая, до дрожи в пальцах, которыми хотелось покрепче обнять эту спину, сплести свои пальцы с его и никуда его больше не отпускать, как когда-то его жене...

Утренняя свежесть, ударившая в разгорячённое лицо, показалась мне поначалу приятной, по-настоящему бодрящей рассудок. Дурман, овладевший мной этой ночью, природу которого я так и не смогла понять, начал выветриваться, и мне вдруг стало стыдно за своё поведение. Что он мог подумать обо мне теперь? Но Штефан шёл рядом, не глядя в мою сторону, высокий, прямой, как ни в чём не бывало. Он отворил передо мной дверцу своего джипа и сел за руль, как делал это каждый вечер. Лицо его было строгим, неподвижный взгляд сосредоточен на дороге, а я украдкой любовалась кистями его рук, лежавших на руле.

Но мы молчали. Очень неловко было сидеть рядом с человеком, который меня пугал, но от одного присутствия которого вновь хотелось жить; с тем, кто вызывал во мне безудержное восхищение и уважение, кто свёл меня с ума этой ночью, но потом оттолкнул.

— Как-то это всё неправильно, — медленно произнесла я, даже не ожидая того, что сказала это вслух.

— Что именно? — вопросительно вздёрнув брови и не отрывая взгляда от дороги, уточнил он совершенно будничным тоном.

— Ну эти наши «отношения»... я их не понимаю, — честно призналась я и испытала при этом какое-то облегчение, будто скинула с себя мучивший груз.

Покосившись на Штефана, я успела заметить, как на секунду окаменело его лицо, чуть расширились глаза, изгиб губ стал жёстким, однако он тут же выпалил нарочито безразличным тоном, даже не посмотрев в мою сторону:

— Их в любой момент можно прекратить.

Не знаю, чего добивалась я этими своими словами, скорее всего мне просто хотелось, чтобы он пояснил, как сам определяет для себя наше общение, но он лишь нарочито показал, что готов был с лёгкостью от всего отказаться. Возможно, обидевшись на неуместное высказывание, он хотел показать, что обойдётся и без меня. Безусловно, так оно и было, ведь жил же он столько лет без подобного общения. Но зачем он увлёк меня собой, если вправду не ценил наши отношения, я не понимала.

Раненая в самое сердце, я отвернулась и бездумно смотрела на проплывавшие мимо ночные пейзажи сквозь покрытое моросью стекло. Горячие струйки стекали по моим щекам, но я держала дыхание ровным изо всех сил. Меня выдал нос, которым я начала невольно хлюпать, когда слёзы проникли и туда.

— Что с тобой? — услышала я ехидные слова вампира.

В боковом зеркале я видела, как покраснели мои глаза, но скрываться смысла уже не было. Обернувшись, но всё же упрямо глядя на бардачок, я призналась:

— Если ты покинешь меня, я умру...

Он притормозил у обочины и, наконец, удостоив меня своим взором, какое-то время молча смотрел совершенно серьёзными, внимательными глазами. Потом тень довольной улыбки человека, добившегося своего, скользнула по его лицу, и Штефан чуть иронично сказал:

— Не надо умирать.

Я представила, как, наверное, жалко сейчас выгляжу. Мне не нужно было его снисхождение, но, тем не менее, совсем поникшим слабым голосом я попросила:

— Не отпускай меня, Штефан.

Всё с тем же серьёзным взглядом он сжал мою ладонь, лежавшую на коленях, и мягко, но властно произнёс:

— Я — не отпущу.

Не поверить такой интонации было невозможно, нельзя было её ослушаться. Он сказал это нежно и доверительно, но притом так безапелляционно, что мне стало немного жутко. И всё же я почувствовала успокоение.

Дома оставалось времени лишь на то, чтобы привести себя в порядок и позавтракать. Только сейчас я поняла, как проголодалась, ведь прошла уже целая ночь. И хоть поспала я совсем немного, мне пока и не хотелось. Слишком много мыслей шепталось в голове, слишком много гормонов кипело в моей крови.

Запах подогретых блинчиков с яблоками возвращал к реальности. В животе урчало, ноздри улавливали сладкий, очень аппетитный аромат. Мне хотелось есть — такую простую человеческую еду. Я сидела на самой обычной кухне питерской новостройки, в руках у меня была чашка, в чёрном глянце которой не разглядеть чайного дна, она согревала мои ладони, соскучившиеся по теплу. Я отрезала кусочек за кусочком от этих блинчиков и с удовольствием их уплетала, ощущая привкус корицы на языке и успокоение в возмущённом желудке. Я была сейчас таким человеком, что воспоминания о прошедшей ночи, проведённой в каком-то ином мире, начинали казаться мне сном. Несбыточным сном.

В коридоре зашаркали тапочки — отец уже уехал на завод, где работал технологом, значит, встала мама. Заглянув на кухню и смерив меня заспанным взглядом, она спросила:

— Ну что, выспалась?

Я ненавидела этот тон: нарочито осторожный, с трудом прикрывающий раздражение или ехидство. Почему-то даже самые глупые замечания жалили больнее всего, если были произнесены таким тоном. Хотелось взвиться и накричать на того, кто с тобой так говорит, но я постаралась сделать каменное лицо, мысленно представив его лицо.

— Нормально, — уклончиво ответила я, хотя ещё ни разу не оставалась на ночь у Штефана в будний день и полагала, что мне будет сегодня тяжко.

Ожидая, видимо, более развёрнутого ответа, мать стояла в дверном проёме и продолжала смотреть на меня. Долго она не продержалась и выпалила уже более искренне то, что её действительно волновало:

— Может, познакомишь уже нас с ним?

— С кем? — я сделала невинные удивлённые глаза.

— С тем, с кем ты встречаешься. Неужели это бандит какой-то?

Я чуть не подавилась чаем. Вообще-то это была любимая её присказка обо всех незнакомцах, но сейчас она прямо-таки зрела в корень. Безусловно, Штефан не являлся «бандитом» в том смысле, о котором говорила мама, он был личностью благородной, интеллигентной, состоявшейся и, вроде как, даже не представлял для меня угрозы, но он представлял собой очень опасное существо. Развивать фантазии родителей по поводу моих прогулок в подобном ключе было совершенно ни к чему, поэтому я нервно рассмеялась:

— Да ни с кем я не встречаюсь. Я же говорила, что приятели из Финляндии приезжали, с которыми я летом гуляла. Реми и Йоуко...

Видимо, я произнесла свою речь довольно убедительно, потому что мама не нашлась, что ответить, а это значило, что в душу её закрались сомнения по поводу выстроенной теории, и, состроив насмешившую меня строгую гримасу, она проворчала:

— Ох, смотри! Ты взрослый человек! Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь... Не нагуляй только себе киндер-сюрприз от того, кто в итоге тебя бросит.

Я фыркнула и расхохоталась, на сей раз искренне:

— Это исключено! Хватит надумывать!

И хоть это было единственной чистой правдой из сказанного, мне немного полегчало. Я не любила врать, особенно тем, с кем иду по жизни плечом к плечу, и эта полуправда начинала меня тяготить.

Наверное, она мне поверила, потому что прекратила разговор и, неудовлетворённо нахмурившись, удалилась в ванную, однако это больше походило на то, что она чувствовала себя более опытной и была недовольна моим легкомысленным поведением, нежели на искреннее горе по поводу моего таинственного мифического любовника.

А затем я поспешила на работу.

По дороге в метро я не могла ни читать, ни слушать музыку. Даже гула поезда и галдежа толпы я не слышала. Глядя невидящим взором на проплывающие в тёмном окне провода и серые бетонные плиты, мыслями я была далеко. Меня отпустили и ночное наваждение, и утренняя напряжённость, защищавшая мою тайну, и теперь в освободившийся разум хлынул поток мыслей. Я перебирала в памяти все сказанные Штефаном слова, точно пробовала их на вкус, вспоминала, как менялось его выражение лица. Восторженная я внутри моего сознания порхала от нежности, тешась созданной им иллюзией увлечённости, но другая я, которая всё же не понимала сложившейся ситуации, точно стояла у меня за спиной чёрной тенью и нашёптывала в самое ухо слова сомнения. Самым неприятным было то, что я не понимала природу своих чувств, почему меня так волновало и мучало его отношение ко мне, почему мне так важна была эта странная «дружба», почему так необходимо было растопить этот лёд и заслужить его доверие.

В этих думах я едва не пропустила свою остановку и, обругиваемая злыми с утра пассажирами, протолкалась в последний момент к выходу из вагона. Когда я зашла в офис, коллеги проводили меня подозрительными взглядами. Казалось, я у них была каким-то объектом наблюдения, потому как больше ничьи эмоции они так не отмечали и не комментировали. Или, возможно, никто из них не был так эмоционален, как я?

Я много думала о том, что выделяло меня из любого коллектива, но так и не могла найти ответа. Та история в школе, безусловно, была для меня самой печальной из подобных, но она имела и объяснимые причины: детская дружба имеет особенность забываться через пару дней. Но даже позднее, попадая в другие, порой весьма хорошие и доброжелательные окружения людей, я рано или поздно начинала ощущать свою чужеродность и всегда стояла особняком, общаясь с парой человек максимум. Я никогда не ставила перед собой цели показать свою обособленность, неформальность, никогда не хотела смотреть на людей свысока, просто в какой-то миг начинала ясно осознавать, что эти люди мне не подходят, что я не подхожу им. Несомненно, у меня было немало знакомых, с которыми я могла нескучно проводить время. Были и люди, которые сами по себе добросердечны и искренни, я их очень ценила и благодарила за это. Но не было в них во всех одного: родственности душ. С некоторыми из них мне порой даже не о чем было поговорить, несмотря на всю их замечательность; я не разделяла их интересов и взглядов на жизнь, а они — моих. Я не могла найти своё место в стае. Везде я была чужой.

Так и здесь. Это были неплохие, доброжелательные в большинстве своём люди. Они были хорошими профессионалами по работе, интересовались новостями и политикой, копили на отпуск или выплачивали ипотечный кредит. Простые, самые обыкновенные нормальные люди... Светское общение с ними совершенно не напрягало, но мне этого было мало.

Разве что Таня была не такой. Она сразу вызвала во мне какую-то иррациональную симпатию, а когда я узнала её как личность — уважение. С ней было интересно поговорить не только на профессиональные темы, но и о путешествиях, об искусстве, просто о жизни, которая не ограничивалась для неё лишь работой и бытом. Несмотря на женственную внешность и золотистые длинные кудри, в ней ощущался очень твёрдый, несгибаемый стержень, в мягких чертах её лица читалась какая-то аскетичная строгость, а большие ясные глаза умели становиться такими ледяными, что у собеседника всё холодело внутри. И хоть я считала её хорошей подругой, очень близки мы не были: Таня умела держать дистанцию, чётко определять границу, за которую заходить не положено. Я понимала это и принимала, да и она никогда не нарушала моего личного пространства, пока я сама не приоткрывала свою душу. Это были весьма комфортные, уважительные отношения.

То утро выдалось солнечным; на город опустился смог, и из окна я могла наблюдать, как безоблачная лазурь плавно перетекает в серую дымку над линией пульса города. Мне хотелось бы оказаться сейчас по ту сторону окна и идти по набережной куда глаза глядят, улыбаясь прохожим. Хотелось щуриться на солнце и радоваться этой жизни, с каждым вечером всё более наполнявшейся для меня разными красками, которые я, кажется, разучилась различать ещё со времён разрыва с Желтоглазым.

Наступило обеденное время, и мы по обыкновению отправились в кафе вдвоём с Таней. Я с ужасом осознавала, что не сделала до обеда ничего полезного, потому что моя голова была забита отнюдь не работой, и надеялась, что небольшой перерыв немного меня успокоит. У Тани же работы было невпроворот, поэтому ей перерыв нужен был, чтобы развеяться. Мы всё больше любили покидать офис на время обеда, потому что это был единственный за день час, когда можно просто побыть собой, скинув светский официоз, и искренне поговорить вдали от остальных.

В кафе ещё не успели набиться жаждущие бизнес-ланчей клерки, по телевизору ненавязчиво шло какое-то бестолковое дневное телешоу. Но даже сейчас я была не в состоянии поддерживать лёгкий разговор, то и дело проваливаясь куда-то в себя и переставая слышать, что мне говорят.

— Ты здесь вообще? — иронично помахала Таня рукой у меня перед глазами, когда мой мозг в очередной раз отключился. — Что с тобой сегодня?

— Да не выспалась... — выпалила я привычную отговорку, но тут же поймала на себе внимательный взгляд подруги.

Глаза её сейчас были такими глубокими, серьёзными, холодными, как небо над заснеженными горными вершинами. Она понимала, что причина не в недостатке сна, но губы её были сомкнуты, не позволяя, возможно, лишним навязчивым словам сорваться с них. Мне вдруг вспомнился пронзительный взгляд Штефана в те моменты, когда он, казалось, заглядывал в самую душу. Я всегда сдавалась под таким пристальным взором.

— Мне так плохо! — выдохнула наконец я, держась за грудную клетку, словно желая вырвать из груди сердце.

— Так тебе плохо или хорошо? — ироничная улыбка коснулась её губ.

— Мне хорошо, и от этого уже плохо! Или о плохо, и этого так хорошо...

— Всё с тобой ясно, — рассмеялась Татьяна и немного расслабилась. — Ну, рассказывай, кто он?

— Кто — он? — кокетливо уклонилась я от ответа.

— Ну мужчина твой, в которого ты влюблена.

— Влюблена? — это слово меня обескуражило, я не соотносила это понятие с волновавшими меня отношениями. — Да не влюблённость это...

— А что же? Ты вся светишься. Страдаешь, но всё равно цветёшь и светишься. Мне кажется, так мало людей сейчас способы на столь искреннее проявление чувств, — девушка говорила это с таким восхищением, что мне самой захотелось в это поверить.

— Да нет, что ты, — возразила я с какой-то горькой улыбкой. — Всё как-то сложнее. Есть человек, с которым мне бы очень хотелось сблизиться. Я поняла, что хочу познать его, как только увидела, как почувствовала эту ни с чем несравнимую энергетику, исходящую от него. Понимаешь, это как искра была. И я не ошиблась: он действительно крайне необыкновенный, интересный, завораживающий... человек.

Последнее слово я проговорила совсем тихо и неуверенно и тут же осознала, как предательски горячо звучала сейчас моя речь. Таня смотрела на меня всё так же внимательно, но лукавые звёздочки поблёскивали в её глазах.

— Так и чего же ты хочешь от него, если это не влюблённость?

— Дружбы? Уважения? Доверия? — я тщетно пыталась подобрать нужное слово. — Прежде всего, я хочу духовной близости. Это даже больше, чем дружба или влюблённость. Это такое чувство, когда хочешь просто быть с человеком рядом, хотя отлично понимаешь, что он никогда не будет твоим. Безответная влюблённость обычно в таких случаях угасает, — мой голос звучал с какими-то вопросительными интонациями, точно я искала поддержку своим мыслям, но Таня лишь продолжала меня внимательно слушать, и вид у неё становился всё более серьёзным, — но мои чувства не прошли, значит, это что-то другое. Я даже для себя не могу сформулировать, как назвать это восхищение. Знаешь, мне хочется жить от осознания того, что этот человек просто есть в моей жизни.

Я умолкла, смутившись под пристальным взглядом подруги, и, так и не дождавшись от неё какого-либо ответа, решила, что наговорила лишнего, что подобные откровения её тяготят.

— Наверное, я говорю как сумасшедшая... — отмахнулась я, выдавив из себя смешок, но он вышел каким-то беспомощным и грустным. — Для любого человека такие рассуждения вряд ли нормальны и понятны. Не бери в голову.

Но Таня наконец нарушила молчание и заговорила спокойно и рассудительно:

— Теперь я поняла лучше. Сразу же видно, что всё это не похоже на дружбу...

— В общем, да, — согласилась я. — Честно говоря, я не очень-то и представляю, как с ним... дружить. Этого всё равно не будет в моём понимании дружбы. Просто хочется того удовольствия, которое мне приносит наше невербальное общение, когда его энергия наполняет меня, а я отдаю ему свою.

— И зачем тебе безответная влюблённость в нашем возрасте?

— Да не влюблённость это! — вспыхнула я. — И, потом, разве можно контролировать чувства, сортировать их на перспективные или нет, отключать ненужные в зависимости от возраста, социального положения или чего-то там ещё? — я вновь прервалась, осознав, что выражение лица Тани резко изменилось. Она смотрела на меня теперь не просто проницательно или с вниманием, в её взгляде появился некий восторг, и, улыбаясь, она произнесла с какой-то заботливой добротой:

— Это любовь, балда! Но я никому не скажу. Не влюбленность, а любовь, платоническая. У меня такой никогда не было.

Сотни маленьких колючих огоньков заплясали у меня на щеках. Я смотрела в эти глубокие глаза и не верила, что она это сказала, как не может поверить пациент, которому сообщили смертельный диагноз.

— Не пугай меня так. Это чувство мне незнакомо, — только и смогла ответить я полушёпотом.

— Теперь знакомо, — безапелляционно продолжила Таня и тут же сменила тему. — Кстати, а почему безответная? Из-за чего вы не можете быть вместе? Он что, женат? Гей? В чём проблема?

Её слова доносились до меня точно издалека, но я отлично поняла их смысл, и меня позабавил ход мыслей подруги. Ну конечно, не могла же она и вправду предположить, что я говорю о вампире, которому более трёх с половиной веков от роду. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

— Да... что-то из этого, — кивнула я со странной улыбкой, но Таня, безусловно, ничего не поняла.

— Ох, Света, держи своё сердце! — сочувственно покачала она головой мне в ответ.

И я держала своё сердце, да. Иначе нельзя. Но сейчас меня так переполняли чувства, что казалось, будто я вот-вот взлечу. Не знаю, зачем я дала им такую волю...

В тот же день он не приехал за мной, хотя всё небо было затянуто серыми облаками. Я набрала его номер на телефоне — впервые с тех пор, как мы обменялись контактами, — но мне ответил механически приятный женский голос. Он говорил, что абонент находится вне зоны действия сети. Лёгкий холодок подозрительности пробежал вдоль моего позвоночника, но я постаралась прогнать эти мысли и поехала домой. Но и возле подъезда нигде не было его джипа, не ждал меня и сам Штефан, как в день нашего первого разговора. Прекрасно зная, что услышу, я зачем-то снова набрала его номер и, конечно же, всё повторилось.

С непривычным чувством я поднялась в квартиру. Отец был уже дома и даже будто бы удивился моему столь раннему возвращению. Это был первый вечер без Штефана за последние несколько недель, и я вдруг осознала, что не знаю, куда себя деть. Несколько часов вечернего свободного времени, которых раньше так катастрофически не хватало, превратились сейчас в пытку медленно тянущимися секундами наедине с собственными мыслями, потому как в голове пульсировало лишь одно умозаключение: «Он меня покинул после произошедшего!».

Мне не оставалось ничего иного, кроме как сразу же лечь спать: забвение — вот единственный шанс сбежать от самой себя. И хоть казалось, что в темноте чувства меня просто задушат, усталость и прошлая бессонная ночь всё же взяли своё.

Сон прошёл действительно в полном забытьи, точно я всего лишь успела на мгновение смежить веки. Первые несколько секунд я смотрела в пустой белый потолок, вкушая новое для себя ощущение абсолютной бесчувственности, но затем ко мне медленно стала возвращаться память, и в груди снова заныла потревоженная рана. Немедля я кинулась проверять входящие вызовы и сообщения на телефоне, но там по-прежнему было пусто.

Отчего-то мне вспомнилось то осеннее утро после нашей первой с ним прогулки по парку, когда я проснулась с чётким осознанием чего-то нового, зародившегося во мне. Я пришла на работу и зачем-то объявила всем, так легкомысленно, почти в шутку, сама ещё не веря своим словам, что влюбилась. И только Таня почему-то до того близко к сердцу приняла моё высказывания, что в душе я даже усмехнулась. Столько воды утекло с тех пор...

В конце концов я не выдержала и набрала сообщение: «Штефан, куда ты пропал? С тобой всё в порядке?». Подумав, добавила: «Я волнуюсь...», но тут же стёрла и написала ничего не выражающее: «Дай хоть знать, когда будешь в сети...». Несколько раз я внимательно перечитала эти три предложения, пытаясь понять, как они смотрятся со стороны, словно от этого послания зависел вопрос жизни и смерти, и, нажав после некоторых колебаний на кнопку «отправить», отбросила телефон на одеяло, точно обожгла об него руку.

Ответа не было ни в этот день, ни на следующий, его телефон оставался всё так же мёртв, и меня начала обволакивать ледяная паника. Я утешала себя верой в то, что с подобными созданиями ничего страшного случиться не может, не должно, но какие вообще могут быть гарантии в мире, где даже предания оказываются явью.

Вечером я отправилась на вокзал, села в электричку и доехала до станции, на которой жил Штефан. Дом его располагался в пешей доступности от вокзала, и я мчалась до него практически бегом. Но как только особняк возвысился надо мной серой каменной громадой, я сразу поняла, что Штефана там нет. Мне даже не нужно было заглядывать внутрь, поскольку под кожу проник мёртвый холод, совсем как в ту последнюю ночь, когда я осталась в доме одна. У меня подкосились ноги от охватившей паники, но всё же я несколько раз упрямо надавила на кнопку узорчатого дверного звонка, вылитого из бронзы. Тишина. Даже ветер словно не решался нарушить эту оглушительную пустоту.

В ту ночь голова была пустой и тяжёлой, и я, совершенно разбитая, периодически впадала в какой-то нездоровый, тревожный сон. Мне представлялось обыкновенно неживое лицо Штефана, бледное, с обескровленными губами, с синими венками на висках и болезненными тенями на веках, только на сей раз оно было неживым не оттого, кем Штефан являлся, а потому, что он был мёртв по-настоящему. Я вовсе не знала, насколько это возможно, но понимала, что если вдруг с ним действительно что-то случилось, я ведь об этом даже никогда не узнаю. Как смогла бы я жить дальше?

За последние три рабочих дня я не сделала ровным счётом ничего полезного. Я приходила, включала, как обычно, компьютер — на меня с монитора смотрели привычные обои, которые, наверное, надо сменить. А потом начиналась борьба с собственной головой. Так продолжалось до обеда, и я обещала себе, что после него возьму себя в руки, но этого, конечно же, не происходило.

Работа спасти от мыслей о Штефане не могла — она только мешала. Подолгу уставившись в монитор, я с ужасом думала о том, что мне придётся заниматься этим всю жизнь, и даже отвлечься будет не на что. Тогда я поворачивалась к окну, глядела на разномастные крыши города, на далёкие купола собора и пила воду. Мне вспомнилось, как однажды, когда речь зашла о чае и кофе, Штефан с умным и совершенно серьёзным видом стал вещать о здоровом питании. Меня почему-то это умилило, и я просто тихо слушала его голос.

— Так и жизнь пройдёт мимо, — услышала я вдруг в подтверждение своим мыслям голос коллеги, сидевшей напротив и теперь тоже мечтательно глядящей в окно поверх моей головы.

Где же он сейчас? Оба варианта моих догадок казались невыносимыми, ведь если со Штефаном всё в порядке, то он просто мог не желать меня видеть после той слабости, которую мы оба себе позволили. Я боялась, что он забудет обо мне уже через несколько дней, если уже не забыл, если вообще вспоминал в те минуты, когда меня не было перед глазами.

Ближе к вечеру позвонил Никита — давний приятель из позабытой и ставшей такой чужой прошлой жизни. Звал сходить куда-нибудь после работы, и я отчего-то не смогла ему отказать. Мы сидели в баре на Садовой, когда за окном внезапно хлынул крупными тяжеловесными каплями дождь. Мне даже поначалу померещилось, что это хлопья аномально раннего снега, и от этих мыслей стало холодно. Казалось, своё я уже так отпереживала, что сейчас выглядела почти равнодушной и опустошённой.

Без особых эмоций я наблюдала за Никитой: он с возрастом похорошел и превратился из рыжеватого долговязого парня в привлекательного мужчину, каких принято называть «породистыми». На нём был вязаный бежевый кардиган и рубашка с галстуком, и я невольно отметила, что Никите пошёл бы строгий костюм по фигуре.

Он заказал себе золотистого, будто в тон своим волосам, пива с густой пенкой и всякой мелкой закуски. Пена смешно прилипала к его рыжей бороде, а он долго настаивал на том, что хочет меня угостить, — я отказывалась. Я не любила чувствовать себя в долгу, когда не могла ничего дать взамен, даже если для человека это ничего не стоило. Но приятель был так решительно настроен, что в итоге я сдалась и позволила угостить себя каким-то замысловатым на вид коктейлем. Теперь Никита смотрел на меня, приветливо улыбаясь и без умолку рассказывая о том, где он сейчас обитает, как поживает. Я улыбалась в ответ, хотя слушала невнимательно.

Официант принёс коктейль с кучей трубочек и прочей ерунды, так что я даже не знала, с какого края подступиться к этому шедевру барного искусства. Никита, кажется, был доволен, и мне вдруг вспомнилось, как в годы учёбы он решил за мной приударить. Я подумала, что если бы тогда не появился Желтоглазый, всё могло сложиться иначе. Возможно, я даже была бы сейчас счастлива с Никитой простым человеческим счастьем, не терзаясь внутренним желанием чего-то непонятного, и не было бы моих разочарований, и не случился бы в моей жизни Штефан.

За соседним столиком сидели две девушки примерно нашего с Никитой возраста, ухоженные и такие томные, такие пафосные; у каждой рядом с чашкой — по последней модели модного телефона, а в самих чашках — кофе, конечно же. Я могла бы даже поспорить, что они пьют его везде при любом удобном случае. Типичные женщины, отравленные ароматом кофе, как выражался Штефан, представительницы золотой молодёжи. У одной на дне чёрных, как любимый напиток, глаз залегла тень вечного трагизма, нечто театральное было в том, как она заламывала пальцы и отбрасывала выпрямленную утюжком прядь волос шоколадного цвета, то и дело спадающую на глаза. У второй были почти белые заламинированные волосы, она жеманничала и надменно задирала и без того вздёрнутый нос с видом скучающего интеллигентного циника. Мой слух улавливал обрывки их фраз, и я невольно стала прислушиваться к диалогу.

— ...он попросил меня сварить суп к его возвращению. Меня! Ведь даже мыло хозяйственней, чем я! — драматично закатив глаза и жестикулируя, словно разыгрывала моноспектакль, щебетала и радовалась вычитанной в интернете шутке первая. — У меня же и фитнес, и автошкола, и массаж — не стоять же в ночи у плиты. Еще чего!

— Для таких вещей я нанимаю домработницу, — с высоты ощущения собственной статусности отвечала ей блондинка.

— Я поступила почти так же — позвала подружку, — с упоением продолжала рассказ брюнетка. — Чай, думаю, в радость ей будет, раз всё равно хозяйственная. И что ты думаешь? Она кинулась наводить лоск во всей квартире, прямо не остановить было! Сказала, что у меня руки не из того места растут и что я не достойна того, чтобы на мне женились. Тоже мне подруженька. Да пошла она к чёрту!

— Русские мужчины только и умеют, что потреблять и врать. Вот и бабы у них вместо женщин, — собеседница в очередной раз чванливо откинула назад голову.

Я отвернулась, пытаясь представить, какого же высокого мнения о своей неотразимости надо быть, чтобы так рассуждать, но мне почему-то пришла в голову странная мысль о том, что сама я с заботой и даже радостью выполнила бы невинную и трогательную просьбу Штефана о супе. Если бы он, конечно, ел суп.

Никита закончил свою речь и теперь просил меня рассказать о том, как я поживаю. Вернувшись к реальности, я стала вещать о том, что люди привыкли слышать в таких случаях: о работе, деньгах и поездках.

Говорят, чтобы понять, что действительно является твоим, нужно отпустить от себя всё, и твоё останется с тобой. В том баре я наконец немного расслабилась, глядя в окно на холодный дождь в поздних сумерках, и, кажется, чуть отпустила ситуацию от себя. Моё от меня не уйдёт. И, наверное, я увижу не пепел, а то, что осталось, самое важное, когда этот кальянный дым рассеется. Только бы Штефан был цел и невредим.

Когда мы покинули заведение, Никита стал настаивать на том, чтобы подвезти меня до дома. Он уже приглашающим жестом распахнул дверцу своей «Мазды», когда я отступила на шаг и отрицательно помотала головой. Отчего-то мне казалось неправильным садиться сейчас в машину не к Штефану. Приятель не скрывал своего огорчения и на прощание обнимал меня слишком крепко и целовал чересчур жарко и слюняво почти что в губы. Я всё ещё была ему симпатична, и, вероятно, ещё не поздно было тогда что-то начать, ухватившись за человеческое существование. Наверное, тогда я упустила данный мне второй шанс и совершила ошибку, но обманывать и Никиту, и себя было для меня непостижимым, о чём впоследствии я ни разу не пожалела. Мысленно я поморщилась от откровенности поцелуя, но не оттолкнула приятеля. Никита был очень хорошим.

В выходные столько всего можно было сделать, но в голове у меня царила пустота, а сама я никак не могла согреться ни снаружи, ни внутри. Вечера стали долгими, тёмными и густыми, как формалин, они полнились тягостным молчанием и извращённо-сладостной маетой. Я была совершенно больна морально и бродила тенью по центру города, погружённая в свои мысли и опасения. На одном из перекрёстков я так глубоко задумалась, что пошла через дорогу на красный свет. Водители сигналили и, наверное, матерились за закрытыми стёклами салонов своих авто.

На каждом шагу мне встречались какие-то знаки, словно само мироздание пыталось что-то сказать, будь то случайно попавшаяся песня в плеере с говорящим смыслом или же внезапная вывеска «Не грусти!» на моём пути. «Да, постараюсь...» — отвечала я мысленно.

А потом я пыталась забыться в гостях у Тани, в компании наших и её друзей. Крутая винтовая лестница старого фонда, на которую не поднимешься, не запыхавшись; сигаретный дым и терпкий, как мужской парфюм, запах табака на лестничной площадке верхнего этажа. Сидя с этими друзьями, простыми и заинтересованными во мне, людьми моего круга, за которыми не надо гнаться, при которых не надо ровно держать спину и руки на коленях, я даже подумала о том, что в конце концов смогу жить и без Штефана. Ведь жила же я как-то раньше.

Татьяна интересовалась, что со мной происходит, а поделиться с ней правдой я не могла и лишь сказала, что «тот мужчина» исчез, отключил телефон и не появляется дома. Она нахмурилась и предложила обратиться в полицию — конечно же, сделать этого я тоже не могла.

— А вообще... — Таня, видимо, не знала, как сказать это потактичней. — Я не знаю, что между вами было, но ты же понимаешь, что мужчины порой так делают... скрываются и бегут от ответственности.

Да, я понимала, но Штефан не был обычным мужчиной, он не должен был так себя повести. Я в это не верила.

— Ты даже выглядишь больной, — продолжила она озабоченно, — словно задыхаешься. Не представляю, что это за любитель такой, который свёл тебя с ума, но он и кислород порой любитель перекрыть. В частности — тебе самой же.

Словно и впрямь заболев, почти всё остальное время я провела дома под одеялом. Физически мне хотелось спать, но мозг сходил с ума. И я даже не представляла, как смогу себя заставить работать после этих выходных.

Мне снились его губы, ласковые и добрые, словно созданные для поцелуев, чтобы их целовали, чтобы целовали они, но обретшие предназначение в том, чтобы даровать наслаждение и погибель. Во сне меня переполняла такая нежность, что хотелось вынуть из сердца частичку этого тепла, закрыть его в баночку и подарить Штефану, дабы оно светило ему тёмными бесконечными ночами где-то там, вдали от меня.

Я проснулась от звука ворчливо завибрировавшего на тумбочке телефона. На часах было почти шесть утра, в окне я заметила, как занимается марево над крышами соседних домов. День обещал быть ясным. На экране блокировки светилось его имя и первая фраза сообщения, гласившая: «Прости меня...». К овладевшему мной радостному волнению примешивалось глубинное, растревоженное чувство страха, ведь за этими словами могло следовать что угодно. Внутренне сжавшись в колючий комочек, я раскрыла текст полностью и прочла: «Прости меня, мой дорогой друг. Я был вынужден срочно уехать. Вернусь в среду, и мы обязательно увидимся!».

Ещё три дня... Сердце затрепетало взволнованной птицей, бьющейся о прутья грудной клетки, но я не могла подобрать даже слов, чтобы написать что-то в ответ. Я не понимала, стоит ли радоваться этой весточке после нескольких дней полного забвения, или же стоит обидеться на то, что не счёл нужным написать сразу. Так хотелось сказать, что я в среду буду слишком занята для подобных встреч... и так хотелось почувствовать его вновь рядом. Уже не было спасения от этого яда, сплошь отравившего мою кровь. Он уничтожал меня, но единственно возможным антидотом была только новая доза сладостной отравы.

Все эти дни у меня не было аппетита. И причиной тому не были волнения, от которых я обычно начинала нервно что-то жевать — просто я не могла смотреть на нормальную еду, перебиваясь чаем с печеньем. А в понедельник вдруг ощутила какую-то особенно невероятную тяжесть во всём организме. Я не могла ни пить, ни есть, даже это дурацкое печенье с чаем; мне хотелось вырваться из своего тела, которое словно сжимало меня изнутри, желая вытолкнуть душу наружу.

После полудня у нас состоялось совещание, на котором я неожиданно потеряла ощущение реальности: лица я видела сквозь какую-то пелену, голоса точно слышала из-под воды. Я явственно ощущала, как кровь отступает от моих конечностей, лица и губ, и мечтала лишь о том, чтобы поскорее сбежать на рабочее место, что поспешно и сделала, как только начальство закончило вещать свою речь.

Согнувшись пополам, я уронила голову на ладони и закрыла глаза. Было такое чувство, что в меня вонзили ледоруб и медленно вкручивают его в живот оборот за оборотом. Я не могла понять, что у меня так болит — желудок, сердце, душа или же все внутренности вместе взятые — настолько это ноюще-жгущее ощущение было неуловимым в какой-либо конкретной физической точке. Оставалось лишь мечтать о глотке свежего воздуха и считать минуты до конца рабочего дня.

Оказавшись наконец на свободе, я решила, что мне будет полезно пройтись до более дальней станции, но это, видно, и стало моей роковой ошибкой. Уже на полпути мне внезапно стало не хватать дыхания, я замедлила шаг, но всё же добрела до метро. Мне думалось, что я слишком быстро шла, и сейчас станет легче, но в вагоне было много народу, и привычная духота вдруг показалась по-настоящему удушающей. Словно невидимая рука вцепилась в мою грудную клетку и всё сильнее сжимала сердце. Стоя в проходе лицом к какому-то мужчине и не имея возможности отодвинуться от него подальше, я судорожно ловила воздух; канонада пульса, трепетавшего в горле, в ушах, просто оглушала, в глазах потемнело. Казалось, меня сейчас стошнит своим собственным сердцем прямо на этого мужчину, вид которого тоже не выражал никакой радости от поездки в час-пик.

И тогда меня начала охватывать паника, что я не доеду до дома, что сейчас мои дрожавшие ноги не выдержат, и я замертво упаду на пол, а безразличная толпа будет перешагивать через безжизненное тело, спеша поскорее залечь в своих спальных районах. Меня найдут машинисты, совершающие обход вагонов на конечной станции, на которой я должна была бы выйти, но уже никогда этого не сделаю. И я так и не доживу до злосчастной среды...

Дом, милый дом, он создавал приятную иллюзию спасения, точно остров посреди океана, до которого наконец доплыл выживший после кораблекрушения странник. Раздевшись, я тотчас же упала в постель. Ломило всё тело, страшно кружилась голова. Оказалось, этот озноб не был случаен: температура поднялась до тридцати восьми, пульс трепетал так, словно я сейчас взлечу. Наглотавшись лекарств, я лежала обессиленная в пустой комнате, и почти физически осязала, как покидают меня силы. Этот холод было не унять ни тёплой одеждой, ни одеялом — он проник под кожу, внутрь меня, внутрь даже моих костей.

Потом пришли родители, но я не слышала или просто не желала слушать, что они говорят. Конечно, они были в панике, ведь у меня уже не было никаких симптомов болезни — я просто горела. Даже после жаропонижающего температура продолжала стабильно расти: тридцать восемь и три, тридцать восемь и четыре, тридцать восемь и шесть... Когда ртутный столбик приблизился к отметке в тридцать девять градусов, весь мир вокруг стал тёмно-багряным и горячим.

В этом ощущении шаткого баланса между миром реальным и потусторонним была определённая прелесть, такая же извращённая, как и наше со Штефаном общение. И именно в тот миг, когда я об этом подумала, раздался сигнал о пришедшем текстовом сообщении. Дрожащими пальцами я смахнула блокировку с экрана телефона и прочла смс: «Я вернулся сегодня».

Вампир в городе! В моём одурманенном жаром разуме запульсировала безумная, лихорадочная мысль, заполонившая собой всё пространство. Это казалось невозможным, но всё же я написала Штефану один-единственный волновавший меня вопрос, не задумываясь даже о том, насколько нервным он прозвучит: «Когда ты приехал? Во сколько ты въехал в город?». Мужчина не любил многословных текстов, поэтому без лишних вопросов просто ответил: «Где-то после полудня...», и тогда всё выстроилось в некую безумную, но казавшуюся мне на тот момент единственно возможной логическую цепочку.

Я понятия не имела, что за внезапные обстоятельства вынудили не склонного к спонтанным поступкам Штефана так неожиданно сорваться в эту поездку. Я не знала, куда он уезжал и что с ним там творилось. Но он был настоящим вампиром, привыкшим изо дня в день забирать жизнь. И если Штефан умел накрывать других куполом своей энергии, что ощущала я не единожды на себе, значит, вполне вероятно, и брать ему не составляло труда. Это было даже более естественно для подобного существа — питаться чужими жизненными силами. Возможно, после поездки Штефан вернулся обессиленным и голодным, а я на протяжении этого времени всеми мыслями, всей своей душой была на его волне. Совершенно добровольно я открылась для него по всем каналам, а вампиру просто была нужна энергия, и он брал то, что оказалось так доступно.

Сквозь раздумья я слышала, что отец был недоволен нашим бездействием и порывался вызвать «скорую», видела обеспокоенные глаза матери, которая смотрела на меня так, будто я могла хоть как-то её утешить, и причитала:

— Но ведь не бывает, чтобы человек горел без причины!

Но мне внезапно стало спокойно и умиротворённо, точно всё встало на свои места, как только я осознала причину своего состояния (или же заставила себя поверить в неё). Конечно, мне было очень страшно, ведь сейчас даже собственная жизнь от меня не зависела. Но зависела ли она от меня раньше, когда я сидела на больничном не в силах выйти из дому? Я прекрасно помнила свои ощущения: ты не можешь вдохнуть, не можешь выдохнуть; ловишь ртом воздух, а грудная клетка не расширяется, не впускает его в себя. Хватаешься за спасительное лекарство, и плечи плавно начинают опускаться вниз... Но на следующий день тебе нужно это делать чаще, потом ещё. И вот ты уже понимаешь, что волшебного действия хватает лишь на три часа максимум, а надо дожить до промежутка хотя бы в шесть часов. И больше не существует в этих сутках ничего, кроме часов, на которые ты непрерывно смотришь и считаешь минуты, которые осталось выжить.

Нынче мне было так дурно, что хотелось крикнуть в потемневшее небо, чтобы слова отразились от него и были услышаны Штефаном: «Ну хватит уже меня мучить!», но то была совсем иная дурнота, исходящая извне. При этом я осознавала, что он сейчас рядом со мной, во мне, пусть и невольно, и что я хоть так, но могу что-то ему дать, быть полезной. Мне было совершенно не жалко и... даже приятно впустить его.

Мне казалось, что я и жила-то по-настоящему только сейчас, очнувшись наконец от оцепенения, а эти считаные недели нашего со Штефаном общения стали самыми важными в моей жизни. Я была свечой, загоревшейся от личности, как от запала. Теперь я горела и тлела, это меня разрушало, но и делало живой.

— Не страшно, мама, — слабо пробормотала я. — Сейчас меня отпустит.

— Кто отпустит? — непонимающе нахмурилась она, а я лишь устало улыбнулась её нечаянной проницательности.

— Наутро всё пройдёт, вот увидишь!

Я уже чувствовала, как теплеют мои ладони, и на смену пронизывающему внутреннему морозу приходит густой, удушающий жар. Это значило, что выше температура не поднимется, и, возможно, даже пойдёт на спад. С блаженной усталостью я закрыла глаза и, думая о том, что всё происходящее — на пользу, окунулась в бессознательность.

Снов не было. Ночь прошла в бреду. Несколько раз меня, точно маленькую девочку, будила мама, контролируя температуру, — к утру та почти нормализовалась. Но я не помнила ни её слов, ни своих, потому что сразу же вновь падала в темноту, и мне то ли снилось, то ли виделось в пограничном состоянии между сном и явью, что я с мукой отталкиваю чьи-то руки и умоляю меня пощадить...

А наутро всё действительно прошло так же внезапно, как и началось. Я ощущала себя абсолютно пустой, выпотрошенной и обессиленной, но, заглянув в зеркало, удивилась тому, как будто бы помолодело моё лицо. Несмотря на нездоровую бледность кожи и бесцветность губ оно точно разгладилось, все очертания стали более чёткими, прояснились глаза. Обострились и обоняние со вкусом. Казалось, я возродилась после смерти. В очередной раз. И, несмотря на протесты родителей, я поехала на работу.

Там всё было без изменений, точно и не разверзлось прошлой ночью пространство, поломав меня, но открыв новые горизонты.

— Я хочу себе эту палетку, — голосом, напоминающим сладкую сдобу, говорила сидевшая через проход от меня коллега, показывая подруге фотографии на мониторе.

Она сама похожа на ватрушечку: округлое лицо, пухлые губки, вечно накрашенные помадой какого-то немыслимого розового цвета, миниатюрная фигурка, но вся такая мягкая и «сдобная», как и её голос. Этакое олицетворение одной из вариаций анекдотичных блондинок.

— А ты их щупала? Вслепую заказывать рискованно, — отвечала ей вторая, такая же молодая хохотушка, но менее приторных манер.

— Да, я видела в дьюти-фри.

— А, ну тогда понятно. А то по фото сложно судить.

— Знаешь, есть всякие тётки, которые ничего не делают, а только покупают себе тоннами косметику, красятся, снимают это при разном освещении, утром и вечером, а потом в блогах выкладывают... Я бы так хотела!

— У них, наверное, очень богатые мужья. Или только и зарабатывают, что на их косметику.

Они обе смеялись, а мой взгляд с грустью застыл на этих девочках. Девочка-ватрушечка была чуть младше меня, но откуда тогда взялись эти столетия пропасти меж нашими душами? Отчего ей неистово хотелось стать такой же, как те две модные и пустые девицы, которых я видела, сидя с Никитой в баре? С моей стороны было неприлично сидеть и неприкрыто слушать сейчас диалог своих коллег, но они были так им увлечены, что и не заметили, как всё моё внимание переключилось на него. Глазами я попыталась поймать выражение лица Тани, но она вновь сидела спиной ко всем, погружённая в работу и не желающая никого видеть.

И так было изо дня в день. Спустя какие-то секунды после этих разговоров о пыли и тлене «ватрушечка» отворачивалась к своему монитору и тотчас же переключалась на работу. Разум её был чист, пуста была голова, потому как пыль и тлен не могут заполнять настолько, что думать больше ни о чём не можешь. Пыль и тлен разносятся ветром по Вселенной ежесекундно, чтобы навеки кануть в бесконечно глубокой бездне.

Порой мне даже хотелось не иметь эту бездну в своей голове, чтобы ничто не мешало сосредотачиваться на том, что необходимо, но так далеко от твоего мироощущения в этот миг. Но какое страдание мне доставляли дни, когда бездна замолкала и закрывалась, какие это были страшные годы пустоты без страстей и интереса к жизни, которой я начинала тогда жить «нормально», как все. Этой осенью всё вернулось на круги своя: Штефан всколыхнул во мне это бездонное и бесконечное Желание. И пусть теперь я не находила себе места, но была благодарна ему за то, что вновь могла чувствовать.

Недавно Таня меня спросила, нет ли у меня мыслей о том, что он сейчас может пройти где-то рядом, не высматриваю ли я его машину непроизвольно в потоке. Я сказала, что нет, а она — что это хорошо. Ей такое чувство очень нравится, но оно слишком сильное, мне не надо этого. А сегодня, когда я случайно вдруг узнала его машину, внутри меня что-то дрогнуло... Да, я понимала, что он в городе, но, покидая бизнес-центр, даже не предполагала, что увижу эту машину на привычном месте чуть поодаль от выхода. Однако ошибки быть не могло: я узнала бы её из тысячи.

Как только я спустилась с крыльца, дверь начищенного до блеска «Кайена» открылась, и показалась высокая мрачная фигура Штефана. Чёрная кожаная куртка с воротником-стойкой, чёрные зауженные брюки, едва тронутые редкими серебряными нитями волосы убраны назад в аккуратный хвост. Он, как всегда, выглядел свежо и опрятно, словно только что посетил спа-салон и оторвал бирки от новой одежды. В холодном сумеречном освещении рано наступившего вечера лицо вампира казалось совсем бледным и гладким; пасмурное осеннее небо, отражаясь в больших глазах, окрашивало их в цвет стылого северного моря, отчего взор был особенно тяжёл и мрачен. Встретившись с ним глазами, мне стало не по себе: от такого взгляда хочется спрятаться, убежать, но я всё же его выдержала, замерев на месте. Мужчина не двигался, ожидая, вероятно, что я подойду сама, как это бывало всегда, но на сей раз он меня пугал, к тому же в душе у меня всколыхнулся горький осадок обиды за пережитые предыдущие дни.

Так мы простояли несколько мгновений, пронзительно вглядываясь друг в друга. Мне хотелось почувствовать что-то, что свидетельствовало бы о прошедшей ночи, какие-то остаточные рефлексы после случившегося контакта, но я больше не ощущала ничего, кроме радости и спокойствия оттого, что снова вижу Штефана. Он первым отвёл взгляд и вдруг направился ко мне стремительно и плавно, словно ноги его едва касались земли. Очутившись рядом в мгновение ока, он навис надо мной и с произнесёнными странной, почти иронической интонацией словами: «Ну здравствуй, Света!» прижался чеканным поцелуем куда-то то ли в линию челюсти, то ли в мою шею.

Я вздрогнула и обмякла в его руках, облачённых в тонкие кожаные перчатки, с наслаждением ощущая внутренний ожог от того, как тесно соприкоснулись наши тела. Губы мои расплылись в улыбке — тщетная оборона пала. Я была уверена, что при встрече выплесну на обидчика всю боль, накопившуюся за прошедшие дни, но... Вот он стоял передо мной аккуратный, посвежевший, а я просто рассматривала его — руки тонкие, ноги стройные, глаза синющие — и ничего не могла поделать с тем, что он казался мне совершенством. Лишь сейчас я осознала, насколько же сильно соскучилась. И по голосу тихому, и по смеху издевательскому, а тут он был вновь рядом, реальный, его можно было наконец обнять и выдохнуть...

— Здравствуй, Штефан! — передразнила я его, но вышло шутливо и весело.

Оторвавшись от меня, мужчина внимательно вгляделся в моё лицо, в глубине его глаз едва заметно искрилась улыбка человека, удовлетворённого результатом своей выходки, словно всё вышло в точности по его плану.

— Ты будто бы и не рада меня видеть, — всё с той же иронией сделал он замечание.

— Конечно, рада! — улыбка, сиявшая на моём измученном, осунувшемся лице, была настолько искренней, что я мысленно злилась на собственную слабость перед этим мужчиной. — Но гораздо радостней знать, когда и почему не увидишь человека, а не переживать по поводу его внезапного исчезновения.

Штефан посмотрел вдаль и улыбнулся сдержанной, но довольной и даже какой-то по-доброму смущённой улыбкой.

— Извини. Это была действительно очень срочная и серьёзная поездка, — ответил он кратко.

Я неопределённо кивнула и опустила глаза. Мне подумалось, что если я сейчас скажу что-нибудь, голос мой дрогнет.

— А вообще что это с тобой? — спросил наконец вампир, приподняв моё лицо за подбородок и окинув его критическим взглядом. — Ты такая... обессиленная.

Поджав губы, я лишь невесело ухмыльнулась:

— Мне вчера было нехорошо... Я горела всю ночь.

Сделав акцент на последних словах, я с вызовом посмотрела Штефану в глаза в надежде, что он хоть что-либо почувствует. И он, кажется, понял, потому как ироничный прищур тотчас спал, взгляд вновь стал серьёзным, и, понизив голос, мужчина уточнил:

— Вчера — начиная с полудня?

— Да, после обеда.

— И поэтому ты вчера спросила, во сколько я въехал в город, — скорее подтверждая свою догадку, нежели вопрошая меня, пробормотал он и тотчас привлёк меня к своей груди. — Прости меня, измученное дитя, я неумышленно.

Прижавшись к его гладкой щеке, я слабо улыбнулась. Всё оказалось правдой, и меня почему-то это радовало.

— Ну, надеюсь, тебе понравилось... хотя бы, — тихо ответила я ему на ухо. — И в следующий раз ты будешь... аккуратней.

— Спасибо, — он коснулся бледными губами моего холодного сегодня лба и, усмехнувшись, добавил: — Значит, сейчас мы пойдём восстанавливать силы.

Я никогда не бывала в этой комнате его дома. Она располагалась под самой крышей здания, на чердаке, отчего потолок был скошен треугольником. Одну из стен заменяло витражное окно, сквозь которое в маленькое помещение вползали ласковые сумерки. Под одной из наклонных стен примостился самый обыкновенный мягкий диван — никакого винтажа или шика, просто мягкий, уютный диван с чёрным ажурным покрывалом, под которым виднелась светлая обивка. Перед ним стоял низенький столик на постеленном посреди пола ковре в мрачных бордовых тонах. На самом же столе были приготовлены и, видимо, дожидались меня угощения: бутылка вина, фрукты, ломтики сыра, мёд.

Легонько подтолкнув меня вперёд, мужчина пригласил жестом к дивану, а я не могла сдержать улыбку, глядя на всю эту картину.

— Что за романтика, Штефан? — смешливо удивилась я.

Вампир, казалось, тоже был готов рассмеяться, потому как уголки его губ то и дело ползли вверх, с напускным видом он отводил взгляд к потолку и стенам.

— Мне хотелось тебя порадовать.

— Угу, или загладить свою вину, — совсем осмелела я, но Штефан оставил без комментариев это замечание.

Эта нелепая для такого человека, как он, выходка веселила нас обоих, но меня она, конечно же, тронула. Ловким жестом мужчина откупорил бутылку, и тёмная густая, как венозная кровь, жидкость полилась мне в бокал. Конечно же, бокал был всего один.

Разместившись на диване, мы сидели, прижавшись друг к другу, одну руку вампир положил мне на плечо, второй же периодически угощал приготовленными яствами. Я ощущала бархат его пальцев на губах, осязала языком их сладость от ягодного сока и мёда и сама почти таяла, как этот мёд, в объятиях Штефана. Он по-прежнему любил кормить меня человеческой едой и внимательно наблюдал, улыбаясь при этом широкой сиятельной улыбкой, испещряющей его лицо лучиками лукавых морщинок; сейчас у него не было необходимости скрывать заострённые клыки.

На улице совсем стемнело, и теперь сквозь прямоугольник окна, разрубленный тремя лучами перекладин, падал серебристо-голубой лунный свет, то угасая, то вспыхивая вновь, когда луна выходила из-за туч. Я попросила Штефана не зажигать электрическое освещение. В неверном полумраке я видела ровно столько, сколько было необходимо, и мне не хотелось, чтобы зрение сейчас мешало в полной мере наслаждаться его мелодичным голосом и чувствовать Штефана кожей. Моя рука покоилась на колене мужчины, а он поил меня вином, и если оно стекало алой струйкой по моему подбородку, тотчас собирал его своими губами.

— Зачем ты меня спаиваешь? — полусонно спросила я. — Ведь и без того я согласна на всё.

В ответ я услышала лишь тихий и искренний смех у себя над ухом. Внутри меня раздавался глухой, нарастающий гул. Эти чувства мне были совершенно непонятны, я даже не могла назвать их страстью — то были прикосновения к самой моей сущности. И мне вдруг стало немного страшно, что если бы мы стали близки физически, если он меня когда-нибудь тронет, то эта магия рассеется. Однако я сказала правду: по-прежнему я была согласна на всё, чего бы ни пожелал вампир. Я была пьяна, но не тем прекрасным сухим вином, которое пила сейчас с его рук. От этого дурмана, отравившего мою кровь, невозможно было протрезветь.

Ни есть, ни пить больше не хотелось. Разомлев, я положила голову ему на плечо, и обняла за талию. Вино разогрело мою кровь так, что ладони горели огнём, отчего соприкосновения с холодными ладонями Штефана стали ещё приятней. Этот миг нельзя было разрушать, но именно он мне казался одним из немногочисленных мгновений расслабленности и доверия с его стороны.

— Ты вернулся таким усталым, я это сразу ощутила...

— О да, ты ощутила, — вновь послышался его почти певучий смех в ответ.

Я тоже усмехнулась, но невесело.

— Что-нибудь случилось? Куда ты уезжал, Штефан?

Не выпуская меня из объятий, он замер, как делал уже не раз, когда я подбиралась к нему слишком близко, и он принимал решение, впустить ли меня в эту очередную дверь или оставить за порогом. Вновь ожив спустя пару секунд, вампир, с осторожностью выбирая слова, ответил:

— Я получил известие из Будапешта, которое вынудило меня лететь туда немедля...

Заподозрив, что он собирается ограничиться этой скупой фразой, я осторожно добавила:

— Мне просто казалось, что без серьёзной на то причины ты бы не исчез, не предупредив.

— Так и есть, — в интонации мужчины повеяло напряжённым холодком, а в глазах промелькнуло нечто, касающееся лишь его одного.

Несмотря на то, что меня огорчала закрытость Штефана, в то же время мне стало совестно: вновь я проявляла к нему недоверие не только внутренне, но и показывала это.

— Я просто волновалась очень... — прошептала я. — В голову лезли самые страшные мысли.

На лице вампира вспыхнула улыбка. Мои рассуждения больше его не напрягали, лишь развеселили.

— Да всё нормально. Что со мной могло случиться?

— Я не знаю... — я серьёзно посмотрела в его ироничные, полные превосходства глаза. — В том-то и дело, что не знаю.

Мужчина замолчал и, поколебавшись, наконец ответил:

— Мне принадлежит сеть элитных отелей по всей Европе. Я выкупаю пребывающие в запустении замки и дворцы, реставрирую и обустраиваю под гостиницы или рестораны. И вот в будапештском моём отеле был совершён поджог... Надо было разобраться.

— О, мне жаль... — только и смогла ответить я, не ожидавшая, что дверь в «мир Штефана без меня», в его привычную жизнь так внезапно приоткроется, и испытывая лёгкое изумление.

— Ерунда! — отмахнулся он, быстро перебив меня, и переменившимся странным тоном добавил: — Давай я тебя лучше поцелую? Очень хорошо...

И, не дожидаясь моего ответа, прежде чем я могла бы что-либо возразить, даже если бы хотела, он накрыл меня всем телом и слил свои уста с моими. Поцелуй был проникновенен и сладок от мёда и фруктов, а затем в рот вновь полилось нечто густое и креплёное, как вино. Я рефлекторно сглотнула эту жидкость, ощутив металлический привкус, и мне захотелось вскрикнуть от испуга, но Штефан не выпускал из плена своего поцелуя, и это новое вино продолжало литься мне в рот.

Наконец оторвавшись от мужчины, я судорожно вздохнула и с ужасом уставилась в его мерцающие космической синевой глаза.

— Что это? — прошептала я.

— А ты как думаешь? — в лунном свете его окровавленные губы казались очень порочными.

— Зачем ты это сделал?

— Это даст тебе сил, — ответил он спокойно и серьёзно. — Я возвращаю тебе долг.

С этими словами, которые почему-то меня задели, он разжал намертво удерживавшие пальцы и поднялся с видом холодным и равнодушным. Мгновенно исчезла несвойственная Штефану нежность из его голоса, схлынула с лица и лучистая, такая человеческая улыбка. Мне вновь стало не по себе: я не знала, как реагировать на его внезапное отчуждение, не понимала, послужила ли тому причиной моя реакция, не представляла, что надо сейчас сказать.

— Будь осторожна, Света, — бросил он вдруг через плечо. — Очень осторожна, поняла?

Меня очень испугал голос вампира, глухой и серьёзный, но тема была закрыта. Я не смогла ответить тогда ничего конкретного, однако было совершенно ясно, что к словам этим надо прислушаться, что бы они ни значили.

Мы вновь стали видеться со Штефаном каждый вечер, и всё словно бы вернулось в свою колею. Дни пролетали незаметно в предвкушении встречи, а вечера казались слишком короткими для того, чтобы побыть вместе. По-прежнему я не могла назвать наши встречи свиданиями, а наши отношения — романом, однако между нами происходило нечто такое, что не поддавалось законам природы и классификации морали. Когда мы вместе готовили ужин на меня одну, нечаянно соприкасаясь руками; когда сидели на диване в обнимку, точно супруги за вечерним просмотром телешоу; когда говорили о чём-то простом, вызывающем улыбки на наших лицах; когда я видела свет в его льдистых глазах, обращённых на меня, а лицо его при этом озаряла улыбка, — во всём этом было какое-то тёплое, близкое душевное соприкосновение. Очень интимное. Очень человечное.

За прошедшее время Штефану ещё раз пришлось уехать по делам на пару дней, но эта поездка была запланированной, и он меня предупредил. Он просил меня остаться дома и не провожать его, но в итоге согласился на компромисс, что я поеду хотя бы не до аэропорта. Мы прощались неподалёку от станции, с которой каждое утро я езжу на работу. Припаркованный автомобиль Штефана ожидал своего хозяина, чтобы увезти его прочь, а мне не хотелось уходить, хотя было уже очень поздно. Время рейса медленно, но неумолимо приближалось, и тогда мужчина сам распахнул свои широкие объятия и укрыл меня ими. Долго-долго мы стояли так, обнявшись, я ощущала его спину под своей ладонью и губы, касающиеся моего уха, слышала его тихий голос, утешающий скорой встречей, чувствовала бархат кожи и свежий, едва уловимый запах его волос. Наверное, такие моменты запоминаются на всю жизнь, и называть их мелочами было бы неправильным.

В последующие дни, торопясь на работу и видя, как подъезжает пригородная электричка, я невольно слышала у себя в голове: «Увидимся в выходные, Света». И так же инстинктивно в память, поднимая вихрь пыли и сухой листвы, врывался с характерным завыванием поезд, летящий по железнодорожному мосту по направлению к станции. И в моей памяти мы вновь были вместе на той улице, пропуская и пропуская эти поезда.

***

Этот день, как и все подобные ему дни, казался поначалу самым обыкновенным, он не предвещал никаких событий, горестных или радостных, и должен был минуть в череде бесцветных будней, какими было вчера и станет завтра. Придя в офис, мы все наполнили свои кружки чем-то горячим, кто-то прямо с утра зашуршал фантиками; та круглолицая «сдобная девочка», которая действовала на нервы своей жеманностью и вечными разговорами о покупках косметики, подошла к своему столу, оставив за собой шлейф кофейного аромата на весь коридор. Она каждое утро варила себе кофе и, опустив в чашку три кусочка сахара, долго и громко размешивала его ложечкой. Вероятно, такой напиток выходил очень приторным, как и всё, что любила эта девочка.

Почитав утреннюю газету, выданную в метро, перекинувшись парой слов о кошмарах утреннего транспорта, все погрузились в ежедневную рутину. С неодобрением в очередной раз я отметила, как «девочка-ватрушечка», допив свой кофе, откинулась в кресле и стала канючить что-то начальнице, надув губки и хлопая искусственными ресницами, не забывая при этом упоминать, какая она молодец. Это был тоже ежедневный своеобразный обряд, который она не забывала исполнять в надежде на продвижение по карьерной лестнице. Меня всегда поражало, как некоторые умеют превозносить свою значимость, хвастаясь на каждом углу тем, что просто выполнили работу, которую, собственно, они выполнять обязаны. Но этот приём работал всегда безотказно, и начальники велись, как первоклашки, на лесть, утопая в её сладкой патоке.

Следующим обрядом был массовый поход в магазин после полудня, и коллеги, повставав из-за своих столов, дружной колонной покинули кабинет. Я осталась обедать на месте, остались Таня и ещё одна женщина. Так мы предавались полуденному томному безделью, когда в кабинет вбежала та самая подружка «ватрушечки», с которой они давеча обсуждали палетку теней, вся зарёванная и дрожавшая. Слёзы обильно текли по её раскрасневшимся щекам, сама она всхлипывала и задыхалась, не в силах собраться и рассказать, что же произошло. Мы усадили её на стул, накапали капель из аптечки, лекарственный запах которых тотчас наполнил кабинет до отвращения знакомой мне аптечно-больничной атмосферой, и лишь тогда, размазав потёкшую тушь, девушка наконец сообщила, что в витрину магазина, в который они с подружкой пошли, въехала машина.

— Всё было как в замедленной съёмке, но в то же время произошло так быстро, что мы даже не успели осознать происходящее, — говорила она. — Автомобиль занесло на повороте, и он буквально взмыл вверх, подняв целое облако пыли. Перевернувшись в воздухе, он пролетел всего в нескольких сантиметрах от меня и разнёс в дребезги большое стекло витрины. Когда пыль рассеялась, я увидела её, придавленную смятой грудой железа.

«Она погибла на месте», — услышала я последнюю фразу сквозь гул, заполонивший мои уши. В комнате воцарилось гробовое молчание. Всё это так не вписывалось в каждодневные ритуалы офиса, что поверить в это было невозможно. Вот так, всего каких-то тридцать минут назад эта молодая девочка пила здесь кофе и выслуживалась перед начальницей, а я раздражалась из-за всех этих ужимок и льстивых речей, но теперь её нет, и мне вовсе не до неприязни. Весь мой разум занимает лишь мысль о том, что она должна была ещё жить и жить. То, что случилось, было так неправильно. Этого не могло быть в реальности!

Коллеги засобирались вниз, к тому магазину и месту происшествия, забегала секретарь, вызванивая директора. Рыдавшая подружка погибшей вернулась туда свидетелем, когда как раз съехались полиция, скорая и ГИБДД. Мы все спустились туда, я видела всё своими глазами. Это было на самом деле. Сколько всего она не успела! Взять хотя бы эти дурацкие тени для век и подлизывание к начальству — даже таких незначительных мелочей. И что осталось от этой человеческой жизни, кроме разговоров о пыли и тлене да чашки из-под кофе на рабочем столе? Вот что было по-настоящему страшно.

Нестерпимо раскалывалась голова, когда вечером за мной приехал Штефан. Я даже не смогла произнести ни слова в ответ на его приветствие: на мне буквально не было лица. Только сев к нему в машину, я наконец объяснила, почему пребываю в таком потерянном состоянии, и Штефан повёз, как обычно, к себе домой. Стоя босая пред вампиром в гостиной его особняка и будучи ему в тот момент чуть выше плеча, я вдруг подтянулась на цыпочках, обвила руками его шею, приникла к прохладной коже на его щеке.

— Мне очень страшно, Штефан. Просто обними меня, пожалуйста, — попросила я тихо на самое ушко, и он, недосягаемый сверхчеловек, вдруг прижал меня к себе, обхватил ладонями, как ребёнка.

— Скажи, Штефан, что же всё-таки там? — задала я вопрос, чуть успокоившись.

— Где?

— После смерти. Ты же стал таким, умерев. На твоих руках так часто умирают люди...

Я ощутила телом, как пожал плечами вампир:

— Я не знаю. Фактически я не умирал. Да, моё сердце остановилось, как перестали работать по прежним законам и все остальные органы, но тело моё не умирало, рассудок его не покидал — я лишь перешёл в иное состояние не-жизни с точки зрения человеческого организма.

— Это так неправильно, что люди должны уходить, когда им ещё есть что сказать, сделать, познать — произнесла я спустя какое-то время, скорее в пространство, нежели обращаясь к Штефану. — Должно быть что-то ещё, нечто большее!

Я не ждала от него ответа, но, подняв глаза, увидела его застывшее скорбной маской лицо. Что мог сказать на эти слова тот, кто никогда не умрёт и больше не похоронит близких, ибо все, кто был ему когда-то дорог, давно покоятся в земле? Что мог ответить тот, кто сам прерывал человеческие жизни в миг, когда этого никто не ждёт? Как могла я изливать душу на эту тему такому, как он? И с кем ещё я могла быть так откровенна, как со Штефаном?

Он отстранил меня и жестом пригласил опуститься на софу, сам же остался стоять, прямой и отчуждённый.

— А чего большего ты бы хотела? — голос вампира прозвучал очень холодно. — Наивно мечтать, находясь в бренном теле. Природа всех смертных существ состоит в том, чтобы сменять поколение за поколением и в конечном счёте умирать. Эволюционировать либо деградировать и исчезать как вид. В отличие от вас мы не можем ни того, ни другого, и являемся одним из инструментов естественного отбора. Скажи мне, Света, — теперь его голос возвысился и звучал повелительно, — ты много рассуждаешь о смерти и несправедливой необходимости ухода, а каково тебе, такой молодой, знать, что каждый день может стать для тебя последним?

Я молчала и непонимающе смотрела на него.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, оно прекрасно и трепетно, но ведь ты же понимаешь, что долго оно прослужить тебе не сможет. Не такое. Ты привыкла к своему пульсу, привыкла так дышать, но подобного быть не должно. В этой эволюционной войне ты заведомо проигравшая. Ты обречённая, Света, и должна быть готова умереть в любую минуту.

— Ну... я просто живу, — я окончательно растерялась.

Но Штефан не принял такой ответ, он продолжал пронзительно на меня смотреть, ожидая правды, которую, возможно, я не решалась произнести сама себе.

— Во время обострений болезни, — подавленно заговорила я снова, — мне не раз казалось, что это конец, я умру. Меня страшила мысль о предстоящем сне ночью, когда окружающая темнота только усугубляла чувство паники, будто я лежу в гробу или стены вокруг меня смыкаются. И когда даже на третью неделю облегчения не было, а в какой-то момент становилось лишь хуже, я рыдала осипшим, пропавшим голосом, и чувство страха душило ещё больше. Тогда всё чаще меня посещала мысль о том, что жизнь моя будто бы стремится к завершению...

Прервавшись, я бросила взгляд на Штефана, но тот по-прежнему возвышался надо мной, как строгий следователь на допросе, причины которого я ещё не понимала.

— Мне повезло встретить тебя в момент отчаяния, — я опустила глаза, не выдержав пытки испытующего взгляда; в тот миг я осознала, что если сейчас не выговорю ему всё, что так хотелось сказать раньше, потом будет слишком поздно, поэтому я всё же осмелилась: — И я хочу сказать тебе спасибо, Штефан, за то, что ты сделал для меня, сам того не подозревая и не желая этого, наверное. За то, что ты есть на этом свете, далеко или совсем близко. За все твои слова, за твой опыт. Для меня это очень важно, потому что всё это помогло мне снова почувствовать себя так, как, казалось, я уже никогда не смогу. Благодаря тебе я поняла, что человек может подняться с самого дна и распрямить плечи. Рядом с тобой мне почему-то хочется становиться лучше, красивей, добрее и любить эту жизнь. Возможно, этот опыт мне не по силам и не по возрасту, но, знаешь, я словно ждала его всю свою жизнь, не понимая даже, где искать. И я так хочу успеть сказать всё это сейчас, потому что мне всегда страшно на выдохе...

В очередной раз испугавшись собственных слов, произнесённых вслух, я, всё же переборов страх, подняла голову и встретилась глазами с мужчиной. Передо мной было вечное, совершенное создание, абсолютно недвижимое, и оно... было смущено? Я не знала, как понимать это странное выражение лица: оно не было ни радостным, ни раздражённым, ни даже холодным, хоть и походило на каменную маску. Была ли эта задумчивая улыбка мысленной иронией над моей наивной откровенностью, или же ему просто ранее никто ничего подобного не говорил? Мне показалось, что он не находит слов, дабы сказать что-то в ответ, но я ответа и не ждала. Мне просто было важно, чтобы он знал, понял, и тогда завтра будь что будет.

Первыми ожили его глаза, вновь обрётшие властное выражение, Штефан чуть опустил голову, и от этого его лицо теперь выглядело ещё более жёстким. Ничего не ответив, он удалился и вернулся лишь несколько минут спустя с бокалом в руке, наполненным тёмно-бордовой жидкостью. С удивлением приняв протянутый мне сосуд, я спросила:

— Что это?

— Это вино, — сухо и прерывисто ответил мужчина. — Оно отравлено. От этого яда человек умирает в течение минуты.

— И... для чего ты это принёс? — я всё ещё доверчиво смотрела в ничего не выражающие глаза вампира.

— Значит, ты говоришь, что теперь хочешь жить из-за меня, — мне жутко не нравилось высокомерие, читавшееся в статной позе Штефана и его чёрством тоне. — А готова ли ты тогда ради меня умереть?

Мне показалось, что я ослышалась или неправильно поняла, и даже вскочила на ноги. Всё естество моё сковало льдом.

— Ты хочешь...

— Всё равно ты умрёшь, Света, и я предлагаю сделать это сейчас, рядом со мной, пока ты якобы так счастлива, — теперь в голосе слышалась также и желчность.

— Ты хочешь, чтобы я выпила яд? — я повторила это, словно могла отсрочить неминуемый исход, всё ещё не веря в услышанное.

— Пей или уходи навсегда, — отрезал Штефан.

Ничего не могло быть ужасней, чем услышать это после самого откровенного признания за всю мою жизнь, и смотреть сейчас в эти равнодушные жестокие глаза вампира. В эти любимые глаза того, чьей правоте я безоговорочно верила, даже теперь. Как же я ненавидела Штефана в тот час! Всё, абсолютно всё утратило свой смысл в один миг.

— Что ж... за тебя! — воскликнула я с нескрываемой горечью человека, которого предали.

И, неотрывно глядя на мужчину переполненными от слёз и боли глазами я резко опрокинула бокал и залпом поглотила его содержимое. Не знаю, сделала ли я это из свойственного мне упрямства или же назло, чтобы он целую вечность потом чувствовал свою вину, но вышло это легко и даже совсем не страшно.

Страх пришёл, когда буквально в следующий миг у меня занемели конечности. Штефан спокойно вынул из моих рук бокал и отставил его в сторону. Я ещё чувствовала, как скользнули пальцы мужчины по моей коже, но уже не могла даже пошевелиться в ответ. Взгляд вампира успокоился, он молча обнял меня, прежде чем я стала оседать в его руках, и даже помог опуститься на софу. Это было последним, что я ещё была способна понимать, беспомощно проваливаясь в непроглядную тьму.

В гостиной, как всегда, царил полумрак, но видневшееся вдалеке мутное пятнышко светильника больно обожгло приоткрывшиеся глаза. Все очертания перед ними казались нечёткими. Я через силу отвернулась от света — тело едва меня слушалось. Медленно возвращаясь к реальности, я осознала, что по-прежнему лежу на софе, а подле сидит Штефан и бережно гладит мои волосы. Заметив, как я повернулась в его сторону, он склонился к моему лицу и коснулся лба продолжительным нежным поцелуем.

— Ад всё-таки существует? — мой язык заплетался, как у пьяной. — И даже после смерти ты будешь меня мучить?

Вампир тихо усмехнулся, продолжая гладить меня по щеке. Хоть его лицо и расплывалось перед моими глазами, я видела, как благодушно он улыбался и смотрел на меня с теплотой.

— Конечно, нет, — медленно произнёс он, разглядывая моё лицо, словно впервые его видел.

— Но ты же меня убил.

— Разве я мог убить мою драгоценную девочку? — вновь рассмеялся Штефан. — Это было снотворное. Оно действует мгновенно, но недолго.

Услышав это, я рывком села, оттолкнув мужчину, отчего мир перед глазами заплясал в бешеной круговерти. Сейчас я ненавидела его даже больше, чем перед тем, как выпить яд. Меня всю колотило от злости, но в то же время я испытывала безграничное облегчение и счастье оттого, что всё оказалось неправдой, что я жива, а Штефан рядом.

Он продолжал довольно улыбаться и смотрел на меня даже с неподдельным восхищением. Мне показалось, что ему понравилось то, какую боль он только что причинил, какому психологическому насилию подверг меня, хотя ни тогда, ни впоследствии мы не говорили на эту тему. Но самым жутким было то, что всё это будто бы понравилось нам обоим. Ему — сам процесс, мне — результат.

— Как ты мог? За что? Я же поверила! — только и смогла воскликнуть я, глаза вновь застилали слёзы обиды.

Мужчина успокаивающе гладил меня по плечам, и лицо его стало серьёзным и спокойным.

— Так было надо. И теперь я верю тебе как себе, — только и изрёк он тихо и бархатно.

Всё оказалось чудовищной проверкой, и сейчас, глядя на того, кто только что стал полноправным повелителем моей жизни, я видела в нём не вампира, не строгого неприступного мужчину, а жестокое порождение своей далёкой эпохи безжалостных князей, властных султанов и варварских обычаев, когда клятвы на крови и изуверские испытания были в порядке вещей.

Желая, видимо, закрыть неловкую тему, Штефан поднялся на ноги и увлёк меня за собой, а мне более не оставалось ничего, кроме как быть послушной и подчиниться. Все свои сопротивления я уже проиграла.

В углу гостиной стояло старинное пианино. Инструмент был в отличном состоянии, но я не видела ничего подобного даже в музеях — страшно было предположить, сколько может быть ему лет. Штефан опустился на табурет перед ним и открыл крышку. Мне подумалось, что аристократические кисти его рук, покрытые бледной сетью голубых вен, словно были созданы именно для такого уникального пианино. Длинными музыкальными пальцами он ловко касался пожелтевших клавиш из слоновой кости, извлекая идеальные звуки, проникавшие в самую душу. То были сонаты Бетховена. Однако мне думалось, что секрет волшебства этой музыки заключается не только в качестве инструмента, но и в том, как Штефан на нём играл, с чувством, пропуская музыку сквозь себя. Точно не воспроизводил написанные кем-то давно ноты, а создавал мелодию здесь и сейчас силой своей души и исцелял тем самым душу мне.

— Я люблю Бетховена, — сдавленно произнесла я; после случившегося общение как ни в чём не бывало давалось с трудом.

— Я тоже, — не отрываясь от «Лунной сонаты», ответил Штефан. — Я даже знавал его... слышал, как он сам играл свои произведения. С подачей автора, конечно же, ничто не может сравниться, — он запрокинул голову, глядя куда-то вверх в бесконечность, и под эту музыку казалось, что белое лицо и ясные глаза действительно освещает лунный свет.

Я попыталась представить, каково это было, и оторопела от осознания того, что передо мной сидит человек, слышавший великого Бетховена, и сам играет так, что душа не находит себе места. Очень сложно сейчас было с холодной головой ставить себя на место вампира и делать скидку на прошедшие годы, обычаи пережитых эпох и кровавый след, оставляемый им в истории, оправдывая жестокость его расчётов. Никогда не смогу я угнаться за его опытом и понять до конца его сумрачную душу.

— Наверное, в свои двадцать четыре я кажусь тебе глупым ребёнком... Но, видно, эта ноша и впрямь оказалась мне не по плечу.

Посерьёзнев, Штефан оборвал мелодию и, повернувшись, пристально посмотрел мне в глаза.

— Умереть ради меня ты оказалась готова, — его голос снова стал непреклонным, — А хотела бы ты разделить со мной жизнь? Хотела бы ты жить... вечно?

Потрясениям вечера, казалось, не будет конца. Вновь меня точно окатило ледяной водой от услышанного.

— Это что, очередной розыгрыш? — я невесело тяжело усмехнулась.

Но Штефан продолжал буравить меня взглядом:

— Отнюдь нет, — решительно покачал он головой. — Теперь я готов предложить тебе этот... дар. Только должно понимать, что у тебя не останется ни старых друзей и родных, которые рано или поздно уйдут, ни возможности заиметь собственных детей. Да и ты сама с каждым днём будешь всё более отдаляться от человеческого существования. Со временем не останется ничего, кроме этой новой жизни, лишённой мук физических, но не моральных, вечности, ну и... меня.

Глубоко в груди что-то сжалось. Я и не смела предположить, что когда-нибудь он предложит нечто подобное: слишком уж Штефан был сам по себе. Однако в какой-то момент я поймала себя на том, что думаю о своём странном друге каждый раз перед сном и невольно представляю, что было бы, если б мы вдруг были вместе...

Жить вечно? Ещё год назад я бессознательно боялась смерти, мне всё время казалось, что я делаю что-либо не в полную силу или неправильно, что я что-то упускаю либо же чего-то не успею. Иногда мне казалось, что столько времени было потрачено даром, на совершенно ненужные вещи и ненужных людей, что надо торопиться, гореть как можно ярче, быть с теми, кто дорог, пока есть время у меня и у них, будто я не доживу и до тридцати.

За последний месяц что-то во мне переломилось. Смерть ходила со мной рука об руку во вполне материальном воплощении, но я больше не боялась. Я наслаждалась каждым часом, не задумываясь о том, что он может стать последним. Я прожила целую маленькую жизнь, ради которой стоило родиться на этот свет, и теперь мне действительно не было страшно уйти, выпив ли яд по приказу Штефана или же от внезапно сразившего приступа. Было лишь жаль осознавать, что он останется, а я никогда его больше не встречу, ни в одной из последующих возможных жизней.

Пожалуй, я знала ответ на вопрос вампира ещё задолго до того, как он решил мне его задать, но вымолвить эти страшные судьбоносные слова сейчас казалось мукой. Словно превозмогая боль в ставшем свинцовым языке, я, не узнавая собственного голоса, произнесла:

— Штефан, я согласна...

Его лицо смягчилось. Царственно вздёрнув подбородок, он раскрыл свои объятия и произнёс совсем не сочетавшимся с его видом ласковым тоном:

— Иди ко мне.

Повинуясь, я села к нему на колени, и от прикосновений вампира меня снова охватило какое-то блаженное безумие. Это была окончательная победа Штефана над моим ещё бьющимся сердцем.

***

Вскоре мои родители уезжали в отпуск на море, и мы со Штефаном условились, что всё произойдёт тогда. Мама долго уговаривала меня поехать вместе с ними, но я ссылалась на то, что обгораю на солнце, что пляжный отдых не люблю, что отпуск мне сейчас всё равно не дадут, что им с папой будет даже лучше побыть вдвоём. В итоге всё было решено.

Но чем ближе был день их отъезда, тем более нарастала во мне тревога. Меня мучили угрызения совести и сомнения — оказалось, я вовсе не была готова с лёгкостью проститься с близкими людьми и своим прошлым. Несколько раз, когда меня особенно трогали проявления маминой заботы или папины добрые слова, я чуть не разрыдалась прямо у них на глазах.

В последний день я вызвалась приготовить прощальный обед. Кулинар из меня был не великий, но я очень старалась, и старания мои, кажется, были оценены по достоинству. Однако от мамы и её материнского сердца не смогло скрыться нечто неладное, творившееся у меня в душе. Когда я провожала их в аэропорт, она с тревогой погладила меня по щеке и с тревогой сказала:

— Что с тобой, Светочка? Ты будто навсегда прощаешься.

— Ну брось ты, мама, всё хорошо! Всё будет хорошо! — отвечала я, искренне веря в произнесённые слова.

По возвращении домой я достала из шкафа приготовленное заранее платье, которое надевала на выпускной вечер в университете. Оно было длинным, с вырезом на спине, мерцающим и алым как кровь. Мне казалось, что лучшего подвенечного платья, чтобы взойти на кровавый алтарь этой ночью, быть не могло. Собрав волосы в высокую причёску, я нашла себя довольно привлекательной и, окрылённая предвкушением встречи, поехала к нему.

Штефан открыл мне дверь и впустил в дом. Он явно подготовился к моему приходу: свет ламп был приглушён до минимума, а по всему залу были расставлены зажжённые свечи, пламя которых слегка подрагивало от невидимого сквозняка.

Дрожала и я. В этом полумраке он возвышался надо мной, статный и особенно бледный. Казалось, лицо его светится в этой темноте голубоватым отблеском. Губы и веки вампира выглядели темнее, чем обычно; волосы были распущены и густыми прядями лежали поверх чёрной рубашки, наглухо застёгнутой под горло.

— Здравствуй, я рад твоему приходу, — произнёс вампир негромко и ровно, и губы его изогнулись в полуулыбке.

— Здравствуй, Штефан.

— У тебя очень красивое платье, — заметил он, когда я сняла пальто.

— Спасибо.

Мне жутко хотелось опустить глаза под этим пронзительным немигающим взглядом, но я не посмела. Он обнял меня за плечи и увлёк за собой. Я знала, куда мы идём, знала, что будет дальше — всё шло именно так, как и должно быть, пути назад больше не было, и теперь мне впервые за последние несколько дней колебаний стало спокойно.

Штефан толкнул дверь спальни и пропустил меня вперёд. Здесь также горело множество свечей, а верхний электрический свет отсутствовал вовсе.

— Поставить музыку? — спросил он небрежно.

— Да, пожалуй. Бетховена, может быть… как тогда, когда ты играл на пианино.

Он ухмыльнулся, видимо, вспомнив тот жуткий и решающий вечер, и, выбрав из стойки нужный компакт-диск, вставил его в музыкальный центр. Пластинка зашелестела внутри системы, и полились негромкие, но очень отчётливые звуки фортепиано. То была, конечно же, моя любимая соната номер четырнадцать. Лунная.

Медленно, будто следуя ритму мелодии, вампир обернулся и замер так, опёршись руками о стол и испытующе на меня глядя. Я же стояла посреди этой мрачной комнаты в своём алом блестящем платье, которое в неверном освещении мерцало так, будто всё моё тело кровоточит, и некуда мне было деться от этого жуткого и жутко волнующего взгляда Штефана. Мне казалось, что он сейчас спросит, не передумала ли я, что он должен сказать, как всё будет хорошо, и мне не о чем волноваться. Но он молчал, и только его глаза, испещрённые мелкими тёмными точками, холодно горели нетерпением. Две древние ледяные планеты.

Он изменился. Я отметила перемену с самого начала сегодняшнего вечера. Было что-то недоброе во всём его облике, поведении — выжидающее, неумолимое, беспощадное. То, чего в нём не было, даже когда он поил меня ядом или же предлагал бессмертие.

Несдержанно он протянул мне руку, и я послушно вложила свою ладонь в его. Тогда Штефан притянул меня к себе и крепко сжал в своих не по-человечески сильных руках. Казалось, ему ничего не стоит переломать мне все кости одним лишь движением, и наверняка так оно и было. Лицо его стало жёстким, напряжённым, плотно сжатые губы слегка подрагивали, как если бы он раздумывал, приоткрыть их или нет. И меня вновь обуяло знакомое страстное желание поцеловать эти синеватые губы, но они были так недосягаемо далеко... Я ощутила, как платье падает на пол к моим ногам.

Он уложил меня на кровать, на тёмно-бурые, практически чёрные простыни и грубо сжал мои запястья над головой. И когда его грудь соприкоснулась с моей, я услышала бешеное, громоподобное биение лишь своего сердца. Он покрывал моё тело жгучими поцелуями, и я понимала, что каждый из них оставляет кровавый след на моей коже. Последним, что я видела, были блеснувшие в полумраке острые как лезвия, белые клыки, и мою шею парализовала вспышка всепоглощающей боли. Я не то вскрикнула, не то ахнула, моё тело дугой выгнулось вверх, но тут же было снова придавлено к кроваво-чёрным простыням телом Штефана. Руки его намертво сковали мои движения, губы его, холодные и ненасытные, припали к моему истекающему кровью горлу, и в этот момент во мне поднялась волна воистину нечеловеческого наслаждения. Теплом она разлилась по всем моим конечностям, дрожью она прошлась по моей коже, сладостным стоном она выплеснулась наружу из моих губ, ощущавших металлический привкус поцелуя.

Мне казалось, что нет больше этой комнаты, нет кровати и свечей — одна лишь чернота, густая, беспросветная, бездонная. И мы падаем сквозь неё, и медленно парим, и время остановилось. Его больше не существовало, как не может существовать такого измерения в Вечности. Лишь только откуда-то издалека, будто из какой-то прошлой жизни, тревожным эхом звучала симфония номер семь.

Я очнулась, резко поднявшись на локтях, с громким мучительным вздохом, как если бы не дышала всю ночь. Где нахожусь и что произошло, я поняла не сразу, поскольку мне показалось, будто в окно пробивается яркое утреннее солнце. Но то было обманом — просто в комнате горел свет. Левая сторона шеи онемела и отекла, дышать и сглатывать я могла с трудом, меня мучила страшная жажда.

Сознание возвращалось постепенно, нехотя. Я увидела, что лежу нагая, обёрнутая в мрачные простыни, и наконец всё вспомнила. В тот же миг я с каким-то испугом кинулась искать глазами Штефана, мне вдруг стало страшно, что его не окажется рядом сейчас, в этот самый важный момент, но, повернув голову вправо, я с облегчением вздохнула и расплылась в нежной улыбке.

Он сидел на краю кровати вполоборота и свысока смотрел на меня из-под полуопущенных век. Чёрная рубашка его была расстёгнута, обнажая белую грудь, а лицо казалось просветлевшим и спокойным, будто кто-то смыл с него макияж, даже губы и веки были бледными как никогда. Мне захотелось прижаться к нему, зарыться лицом в его тёмные волосы, но между нами точно стояла невидимая стена, запрещавшая мне двинуться с места. Меня испугал его взгляд — такой неприступный и чужой.

— Я... умру, да? — почему-то спросила я, и улыбка на моём лице медленно угасла.

— Нет, — ответил он холодно.

— Я теперь бессмертна?

— Нет, — снова повторил он, не шелохнувшись.

— Тогда... что же? Что произошло? — я инстинктивно коснулась рукой болезненного отёка на шее.

— Ты разочарована? — он слегка приподнял брови, в голосе вампира промелькнули металлические нотки не то насмешки, не то горечи.

— Что? — растерянно пробормотала я. — Я просто не понимаю...

Внимательно проследив, как глаза мои наполняются ужасом, Штефан наконец ожил от своего оцепенения и, склонив голову набок, изрёк:

— Ты пока не бессмертна и пока не умрёшь. Я всё же решил оставить тебе последний выбор — стать такой, как я, или же умереть. В течение следующих пары дней до того, как ты обратишься, ты ещё сможешь прийти ко мне за избавлением, и тогда я тебя... допью.

— То есть, — голос мой дрогнул, — выбора жить ты мне даже не оставляешь уже по-настоящему?

Вампир сдержанно улыбнулся:

— У тебя его не было изначально.

— А если я захочу убить себя сама? — выдавила я из себя после некоторого молчания.

— Ты всё равно придёшь ко мне, — отрезал он тоном, не терпящим возражений.

Я ничего не ответила, только где-то внутри качнулась переполненная чаша слёз, готовая выплеснуться наружу. Дышать стало ещё тяжелее, и я судорожно хватала воздух ртом, чтобы не задохнуться и не заплакать.

— Вот, прими это — отёк спадёт, — Штефан небрежным жестом бросил на простыню пластик каких-то таблеток, и голос его немного смягчился.

В ванной, смывая с лица растёкшуюся косметику, я долго смотрела на себя в огромное зеркало. Это была катастрофа! Я походила на человека, схватившегося с диким зверем: всё тело покрыто мелкими укусами и ссадинами; на запястьях тёмными браслетами проявились синяки от сжимавших их пальцев Штефана; на шее двумя рубиновыми каплями алели глубокие точечные ранки, а кожа вокруг воспалилась и опухла. Но самым неожиданным было то, что глядя на всё это, я вновь ощутила нарастающее во мне возбуждение от воспоминаний о прошлой ночи. То не была ночь, проведённая с мужчиной, мы не стали близки как мужчина и женщина, но во всём произошедшем было куда больше интима и близости, чем в сексе, и возбуждение от этого было несравнимо сильнее эротического.

Рассмотрев наконец таблетки, которые дал мне Штефан, я невольно нервно усмехнулась. То оказалось самое обыкновенное антигистаминное средство, такое простое человеческое лекарство.

На улице ещё не рассвело, когда он отвозил меня домой. За всю дорогу мы не проронили ни слова. Я никак не могла согреться, хотя в салоне автомобиля было тепло и комфортно. Высадив меня возле подъезда, он обронил:

— До встречи, Света.

Я, так ничего и не сказав, посмотрела на него в последний раз и скрылась за дверью.

Пора было собираться на работу. Умом я понимала, что с трудом вынесу грядущий рабочий день после практически бессонной ночи, но моё тело совершенно не ощущало усталости. Захлёбываясь, я залпом выпила несколько стаканов ледяной минеральной воды, тщетно пытаясь потушить внутренний пожар. Лекарство возымело своё действие, и дышать стало немного легче, но на смену этой пытке пришла саднящая боль во всех моих многочисленных ранах.

Замотав горло шёлковым платком, я вышла в сырое осеннее утро. Горизонт в конце необъятного проспекта окрасился в пастельный розовый, и я машинально подумала о том, что Штефан наверняка уже лёг спать.

Даже за компьютером сон меня не сморил — более того, я ощущала невероятный прилив сил, пальцы так и летали по клавиатуре, а работа шла чуть ли не в два раза быстрее обычного. Но я старалась себя сдерживать, опасаясь, что окружающие могут подумать, будто я приняла какой-то наркотик.

Всё началось после обеда. Мы с коллегами весело разговаривали и шутили, когда у меня резко закружилась голова. Это было похоже на подземный толчок: так же внезапно исчезло, как и появилось. Потом снова. Я поднялась из-за стола и неверной походкой поспешила в туалет, где меня стошнило только что съеденной пищей и потом ещё какое-то время мучительно выворачивало наизнанку, хотя в желудке уже ничего не осталось. Я снова испытала страшную жажду, будто бы весь мой организм выжимают, как губку, до последней капли.

— Уж не заболела ли ты? — озабоченно поинтересовалась коллега, сидевшая напротив, когда я вернулась к работе.

— Всё в порядке, — пробормотала я, хотя в порядке не было ничего.

День выдался солнечным, очень солнечным и очень холодным. Коллега, сидящая у противоположного окна, подняла верхние жалюзи, и теперь яркий свет бил мне в глаза и слепил. С непривычки я щурилась и представляла, насколько бледным в этом ярком свете выглядит моё лицо, привыкшее за последние месяцы к сумеркам. Шея ныла и зудела так, что мне хотелось содрать свой платок и расцарапать кожу до крови, выпустить из себя какой-то несуществующий яд, не дававший думать о чём-либо другом, кроме этого нестерпимого зуда. Меня бросало в холодный пот и колотило, как при страшном жаре. Наверное, он у меня действительно был, потому как я не могла согреть руки о кружку с горячим чаем и утолить мучившую меня жажду.

Ни о какой работе больше речи идти не могло. Мне вдруг стало страшно и горько: всё происходившее со мной сейчас и поведение Штефана до этого было совсем не таким, как я себе представляла. Точно от внезапного сквозняка рухнул карточный домик, на построение которого ушло много времени. В какой-то миг, когда я уже находилась на грани бреда, в голове у меня промелькнула мысль, что, быть может, я всё-таки совершила ошибку, и исправить уже ничего нельзя. Немые слёзы сорвались на рабочий стол.

Украдкой я бросала взгляды в сторону Тани, но она их не чувствовала. Она даже не догадывалась, что наверняка больше никогда меня не увидит. Зато я ощущала это всем своим разумом, и душа моя рвалась к подруге. Когда та вышла из кабинета, я поспешно устремилась вслед и догнала её быстрый деловой шаг уже в коридоре. Окинув меня холодным недоумевающим взглядом, она ничего не сказала, а я боролась с желанием схватить её за руки, обнять и просить прощения — просто потому, что мне не хотелось уходить не прощённой. Но я тоже не смогла найти слов и, стушевавшись, лишь смотрела на Татьяну горящим взглядом сумасшедшего человека.

— Ты плохо себя чувствуешь? — ей с трудом удалось скрыть смущение от моего поведения.

— Да, — опустила я глаза, понимая, что момент упущен, что я просто не знаю, как попрощаться с ней. — Наверное, я возьму завтра больничный.

— С такими недомоганиями дают больничный? — осведомилась Таня каким-то сухим, чужим тоном, словно не верила мне.

— Думаю, да, — печально усмехнулась я в ответ с точно такой же сухой интонацией, задетая этими словами, хотя наверняка она не имела в виду ничего плохого, просто не знала, как и что говорить человеку в таком состоянии, в каком пребывала я.

Тем не менее, упущен был не только момент, но и настроение: та стена, на которую я наткнулась в своём порыве, не пускала меня дальше. Я не видела в этом смысла и не знала, какие подобрать слова. Лишь доверительно, со всей болью, какую испытывала, заглянув в льдистые глаза подруги в последний раз, я развернулась и пошла обратно в кабинет. Но в памяти так и стоял её бесстрастный взгляд, так похожий на взгляд Штефана.

Уходя с работы, я понимала, что больше сюда не вернусь и не увижу никого из ныне присутствующих. Мне хотелось что-то сделать, сказать напоследок, но комок подступил к горлу. Они пожелали мне скорейшего выздоровления, а я, окинув их воспалённым взглядом, лишь сказала:

— Спасибо вам всем. За всё.

От метро до дома я шла пешком, очень медленно, прислушиваясь к своему состоянию и окружающему миру. Я вновь ощущала себя самым одиноким существом во всём этом городе, в целом мире, и никто из людей, проходивших мимо, сосредоточенно торопясь домой или же прогуливаясь, не мог мне сейчас помочь. «Ты ещё сможешь прийти ко мне за избавлением, и тогда я тебя... допью», — звучали у меня в ушах безжалостные слова Штефана, смешиваясь с мелодией второй части симфонии номер семь. Эта музыка вновь пробуждала во мне опасные желания и будоражащие воспоминания о прошлой ночи, и в груди разливалась такая страшная боль, что вырвать её можно было бы только с ещё бьющимся сердцем. «Что ж, — с горечью подумалось мне, — быть может, моя жизнь — это последнее и единственное, что я могла бы отдать Штефану в качестве благодарности за то, что он пробудил меня к этой скоротечной жизни».

Дома я не включала свет. В квартире было пусто и тихо, кто-то из соседей навязчиво разучивал мелодию на пианино, в туалете шумела труба, а за окном медленно смеркалось, и комната окрашивалась в серо-зелёные тона. Взгляд мой упал на полку книжного шкафа с различной фантастикой, на ней стоял томик той самой популярной среди молодёжи вампирской саги, слащавой и наивной. Я вытащила книгу, перелистала её несколько раз, всё быстрее переворачивая страницы. Внутри меня нарастало всё большее раздражение — я с яростью сжала руку в кулак, смяв целую пачку страниц, а затем выдрала их из книги. За ней последовали следующие страницы, и ещё, и ещё. Я расшвыривала по комнате обрывки этой лжи, а затем просто порвала переплёт пополам и запустила остатком обложки в стену. С пола на меня уставилась томная невзрачная девочка, прильнувшая к груди совсем не похожего на вампира мальчика, и меня стало буквально сотрясать от смеха. Я хохотала совсем как Штефан — когда мы говорили об этой книге, и не могла остановиться, а девочка всё смотрела на меня с видом, призывающим следовать её примеру.

Наконец успокоившись, я опустилась в кресло. Так я сидела напротив окна, наблюдая за меняющимся рисунком неба, пока не стемнело. Тогда я собрала мусор с пола, отправив его в помойное ведро, и поехала к Штефану.

Он сидел напротив меня, закинув ногу на ногу, в распахнутом длинном старомодном халате из чёрного бархата с широкими рукавами, вышитыми золотыми нитями, и, обхватив бледными пальцами гнутые подлокотники, выжидательно смотрел на меня. Сейчас он выглядел так канонично, словно сошёл с экрана телевизора.

Меня всю колотило, глаза слезились — вероятно, вид у меня был безумный и жалкий, потому что Штефан сразу же поспешил усадить меня в кресло. Мне показалось, что он не ожидал увидеть меня сегодня, но виду, во всяком случае, не подал, только что-то настороженное было в едва приподнятых бровях. Лицо же его выглядело совершенно спокойным и даже человечным, а яркие на фоне белой кожи глаза, казалось, смотрели сочувственно.

— Скажи мне, Штефан, — собравшись с силами, нарушила наконец молчание я, — любишь ли ты меня?

На неживом лице отразилась неописуемая гамма эмоций: и недоумение, и растерянность, и ирония.

— О какой любви ты говоришь? — выдохнул он с лёгкой усмешкой, и меня точно поразило током.

Подняв на него широко раскрытые глаза, я сглотнула комок в изнывающем от боли и жажды горле.

— Мне важно знать это сейчас, Штефан. Мне необходимо во что-то верить. Пожалуйста, не смейся надо мной!

— А я совершенно серьёзно тебя спрашиваю, о какой любви может быть речь?

Меня начал охватывать ужас, и я просто умолкла, боясь, что вместе со словами из меня извергнется боль, которую я не смогу превозмочь. А он смотрел свысока и улыбался, неподдельно, даже саркастически, в глазах плясали ироничные искорки.

— Если ты ведёшь речь о смертной человеческой любви — а ты говоришь именно об этом, — он назидательно кивнул, — то я не имею ничего общего с подобными эмоционально-физиологическими реакциями человеческих организмов, — тон его казался весёлым, но каждое слово вампир точно презрительно выплёвывал мне в лицо.

— Человеческих организмов... — как зачарованная повторила я с грустью.

Штефан смерил меня взглядом, будто был разочарован тем, что я не могла оценить его издевательский юмор, губы его вытянулись в плотно сжатую напряжённую линию. Он неожиданно поднялся и направился к пианино, длинный подол его халата влачился за ним, словно плащ графа Дракулы. Как и в прошлый раз, полилась грустная музыка, вновь это был жуткий, мучительный вечер. Я знала эту мелодию, и вместе с дрожащими переливами клавиш содрогалось всё моё естество. Мне казалось, что это заупокойный гимн моей душе — «Stabat Mater» Вивальди.

— В результате выбора, который должна сделать, ты начнёшь мыслить совсем иными категориями. Тебе просто сейчас не понять всего, — слегка раскачиваясь в такт музыке, громогласно заявил он. — Но сначала ты умрёшь для всего былого.

Медленно я подошла к Штефану и, облокотившись на пианино, смотрела, как его пальцы ловко перебирают клавиши, немного ускоряя ритм.

— Quando corpus morietur, fac, ut animae donetur paradisi gloria. Amen[1], — внезапно пропел он и поставил в композиции точку последним аккордом.

Я зажмурилась, и две крупные слезы сорвались в бездну.

— И всё-таки ты хоронишь меня? — не то спросила, не то заключила я.

— Неважно выглядишь, — уголки его губ изогнулись в сдержанной улыбке.

После всего, чего я натерпелась в последнее время, это было уже слишком. Внезапная ярость от такого сарказма застила мне глаза. Сквозь зубы я зло процедила:

— Либо это очередная садистская издёвка, либо ты ведёшь себя как обыкновенный мужик, удовлетворивший свои потребности и не желающий больше общаться!

Возможно, никто другой не заметил бы изменений в его лице, в этой образцовой по сдержанности маске, но не я. О, как мне был знаком и как ужасал такой взгляд, когда черты лица Штефана застывали, а глаза наполнялись холодом и становились невыносимо тяжёлыми. Мои слова его задели. Он сидел совершенно неподвижно, но я почти физически ощутила, как наэлектризовался воздух между нами, как заледенело всё у вампира внутри. Несколько страшных мгновений он смотрел на меня вот так, и я мысленно зажмурилась, ожидая какого-то удара. Но затем он точно выпустил ситуацию из невидимых напрягшихся пальцев и смотрел теперь выдержанно, как смотрят на ребёнка, сказавшего глупость.

— Мне плохо! — я осмелилась вновь заговорить. — Неужели я не могу эти последние часы хотя бы побыть здесь, рядом с тобой? Пожалуйста...

— Нет, — Штефан был неумолим. — Ты не должна сейчас быть рядом со мной.

Мне снова стало трудно дышать, шёлковый платок на шее казался раскалённой удавкой. Одним движением я сорвала эту удавку и в сердцах швырнула её прямо в лицо вампиру. Вскрывшиеся на горле ранки увлажнились.

В тот же миг я очутилась на полу, придавленная весом его тела. Его движения были настолько быстры, что я не успела даже понять, как всё произошло. Перед моим взором были горящие бешеным ультрамариновым огнём глаза вампира, его пальцы очень больно сжимали мне плечи. Я ощутила, как его язык коснулся моей шеи там, где выступили капельки крови, и от раны по всему телу разлилось приятное тепло. Он оскалился, обнажив страшные клыки, и зашипел точно кошка, а затем с такой силой оттолкнул меня, что я проскользила по паркету несколько метров, больно ударившись о ножку стола.

Всё произошло слишком быстро, чтобы я успела испугаться, но теперь, приподнявшись на локтях, я с ужасом взирала на стоявшее передо мной создание ночных кошмаров. Но моя грудь высоко вздымалась — я опять могла глубоко дышать.

Он бросил на меня яростный взгляд и, отвернувшись, властно приказал:

— А теперь уходи, — и тихо, точно про себя, добавил: — Тебя так легко сломать...

И я ушла в ночь. Последние маршрутки торопливо рассекали фарами темноту, унося единичных усталых пассажиров домой или же прочь от оного. Свет в салоне горел лишь у водительского сидения, я прижалась горячим лбом к холоду стекла и провожала мутным взглядом пробегавшие мимо огни фонарей. Весь мир вокруг стал ватным, в ушах стоял приглушённый гул, как бывает, когда выходишь из шумного клуба и слышишь с улицы лишь пульсацию ударных. Когда я слышала такое? Где? Я не помню, я уже ничего не помню...

Водитель тряс меня за плечо и на ломаном русском тараторил:

— Эй, девушка, конечный остановка! Просыпаться надо.

Когда я, искренне недоумевая, подняла на него глаза, он отшатнулся и с какой-то досадой покачал головой:

— Ай-ай, как плохо! Такой молодой, а наркотики уже.

Однако всю оставшуюся ночь сомкнуть глаз я не могла. Лёжа в постели в тёмной пустой квартире, я смотрела в незашторенное окно. Я видела, как большая жёлтая, похожая на головку сыра луна описала полную дугу по небосводу, и подумала, что если я выберу вечность, то всю жизнь буду видеть небо только таким.

Начинало светать: сперва на чёрном фоне стали проявляться более тёмными тонами силуэты домов, затем крыши и бетонные стены окрасились в малиновый цвет, и над ними поднялся золотой, дрожащий от утренней прохлады солнечный диск. Я зачарованно ловила каждый миг, будто не было никогда раньше у меня шанса встретить рассвет, потому как понимала: при любом исходе это последний полноценный рассвет в моей жизни.

Есть совсем не хотелось, хотя в холодильнике ещё оставались вкусности, заботливо приготовленные мамой перед отъездом. Мне вдруг стало так обидно и стыдно перед своими родителями за то, что и их я наверняка уж больше не увижу. Мне хотелось оставить им какую-нибудь записку, что-то сказать напоследок, но не хватало слов, моим поступкам просто не было объяснения. Я отвернулась от них, как отвернулся от меня Штефан. И, вероятно, я это заслужила.

Пора было собираться: я решила умереть красивой. Надев ажурное вязаное платье и высокие сапоги, я взглянула на себя в зеркало. Выглядела я плохо, болезненно, однако траурный цвет одежды был мне нынче очень к лицу.

Целый день я бродила по городу. Всё обыденное мне вдруг стало казаться таким интересным, а часы — такими быстротечными. Выйдя из дома, я завернула во дворик — святое для меня место, где прошло всё детство. Я любила туда приходить одна, бродить по мрачным аллеям, на одной из которых совсем недавно перевернулась вся моя жизнь; сидеть в залитом медовым солнцем скверике, где я когда-то резвилась целыми днями; забираться сквозь ограду во двор ПТУ с ржавыми турниками и заброшенным бассейном. Особенно приятно было совершать такие прогулки, когда осень вступает в свои законные права, когда деревья и кусты уже окрашены жёлтой гуашью, а ноги ступают по мягкому и шелестящему ковру, и пахнет вялой листвой. Хотелось идти и идти по тихому двору, встречая школьников — таких жизнерадостных, что я невольно улыбалась, глядя на них. Когда-то и я возвращалась тем же маршрутом с учёбы, но моё время прошло.

Я прошлась по дворам из детства, по знакомым улицам, по надоевшим магазинам. Я обошла несколько районов, кормила птиц в парке и зарывалась по щиколотку в сухие листья, ещё не собранные в траурные чёрные пакеты в преддверии первого снега. Я смотрела на мир, который раньше просто недооценивала, и в том была тоже лишь моя вина.

От некоторых людей надо бежать. «Он и кислород порой любитель перекрыть. В частности — тебе», — вспоминались мне Танины слова. Всё и все говорили мне, что от него надо бежать, но я не смогла. Наверное, я оказалась морально падка на проявление воли, на подчинение ей. Я вовсе не планировала быть приручённой, но так вышло. А он просто иначе не умеет, он привык брать и, как классический вампир, руководствоваться лишь своими интересами. Ведь вампиры не любят никого.

На моём пути вырос храм, мимо которого я тоже проходила множество раз, но так и не побывала внутри. Уже не первый год он находился на продолжительной реконструкции, и со стороны мне всегда казалось, что храм заброшен и необитаем. Однако сейчас оттуда вышла женщина, перекрестилась, спустилась по широким ступеням и перекрестилась ещё раз. Не имея определённой цели, я сняла с шеи платок, прикрывавший мои раны, и повязала его на волосы, ворот пальто подняла, чтобы осквернённого горла не было видно, и тоже ступила на каменную лестницу.

Внутри храма оказалось просторно и довольно чисто, хоть некоторые углы и были закрыты строительными лесами. Несмотря на то, что сделал со мной Штефан, под освящёнными сводами со мной ничего не произошло, и я мысленно усмехнулась этому суеверию. Вампиры не были ожившими мертвецами, и даже у Штефана его чёрствая душа оставалась при нём. Служба, видать, шла полным ходом, и я купила в лавке две свечи. Пожилая женщина полезла за сдачей под прилавок, но я остановила её руку и, не сказав, ни слова, направилась в зал.

Хор я не видела, но сразу определила, что он скрыт на балконе. Пели красиво, и я, остановившись посреди зала, просто слушала песнопения и наблюдала за происходящим. В какой-то момент в храме вдруг погасили свет и задули все свечи. Молодой священник вышел в центр и долго что-то нараспев зачитывал хорошо поставленным и воистину потусторонним голосом. Голос этот заполнил собой всё помещение, погружённое во тьму, и, казалось, проник куда-то даже внутрь организма. В этот момент некоторые тётеньки попадали со скамеек на колени и стали прикладываться лбом о каменный пол. А я вдруг поняла, что сама погрузилась в какое-то подобие транса, и сознание моё стало свободным от всех тягостных дум.

— Шестопсалмие читают, — вернул меня к реальности чей-то голос, раздавшийся возле левого уха.

Одна из тех тётенек, что не попадали на колени, решила меня просветить, завидев, наверное, непонимающий взгляд молодой прихожанки.

— Свет гасят, чтобы ничто не отвлекало внимание слушающих.

Благодарно кивнув ей, я обратила внимание на вошедшего мужчину средних лет деловой наружности, приведшего сына, видимо, с целью приобщить к религиозной культуре. Сам он явно в этом не разбирался, но, как и все немного приблатнённые бизнесмены, носил на груди увесистый крест. Он всунул мальчишке в ладонь свечу и попытался зажечь её от лампадки над образом, в чём тут же, конечно, был остановлен работником церкви. С видом наставническим и важным мужчина погасил свечу голым пальцем и потряс им перед лицом сына — видать, для пущего усвоения материала, после чего они продолжили фланировать по залу. Я подавила улыбку и почему-то подумала, что Штефана очень развеселил бы этот человек, пытающийся воцерковиться в дань моде.

Когда всё закончилось, и в храме вновь запылали свечи, я сама направилась к иконам. Молиться я толком не умела, но и не пыталась делать знающий вид, в отличие от того нувориша. Мне подумалось, что если Бог и слышит чьи-то мольбы, то совсем не нуждается в том, чтобы их зачитывали в какой-либо зазубренной форме. К тому же, я понимала, что другого шанса у меня уже не будет — умру ли я или же превращусь в убийцу.

Одну свечу я поставила за здравие своих родителей, а вторую — за душу Штефана. Никто на свете, наверное, не был в состоянии замолить все его грехи, но когда он впервые приоткрыл свою душу и рассказал о своём прошлом, он показался мне очень светлым. После обращения его начала пожирать новая сущность, она сделала его таким, каким я знала, но даже сейчас я видела в Штефане свет, я не могла ошибаться. Мне просто хотелось, чтобы он не угас окончательно в его душе, ведь я не знала, останется ли хоть что-то светлое во мне самой завтра, если я выживу. И помолится ли тогда хоть кто-то уже о моей пропащей душе?

Выйдя из храма, я ощутила какое-то невероятное умиротворение и просветление, словно душа очистилась. Всё наносное стало в тот момент очевидным, лишним и беспомощным, сомнения ушли прочь, и теперь я твёрдо знала, что не отрекусь от выбора.

Боль и жажда куда-то отступили, но на смену им пришла слабость. Свинцовая усталость во всех конечностях — она тянула меня вниз, к земле, в землю. Хотелось просто лечь в тёплую постель и забыться глубоким сном. Шаги мои замедлились, и казалось, что я сейчас просто прирасту к асфальту. Только бы добраться до Штефана, чтобы всё закончилось.

Я прислонилась к какой-то кирпичной стене, дабы перевести дух, но картинка перед глазами становилась всё более мутной и тёмной, налились свинцом и сами веки. Какие-то люди проходили мимо, абсолютно безразличные, зацикленные на собственных проблемах и безликие. Уже смеркалось, в сиреневом небе появились первые бледные звёзды, они то приближались, то удалялись от меня, то начинали плясать в безумном хороводе. Пальцы мои ухватились за шероховатую поверхность, я почувствовала, что складываюсь, как тряпичная кукла, и перед глазами вдруг вырос до невероятных размеров автобусный билетик, обронённый, видимо, кем-то и втоптанный до неузнаваемости в асфальт сотнями чужих ног. Он был «счастливым».

Словно сквозь толщу воды раздался далёкий женский голос:

— Пульс и дыхание отсутствуют... сердцебиения нет... Да, констатируем смерть.

— Я вызову полицию... и «специальную», — ответил этому голосу другой, тоже женский, но более высокий и, наверное, молодой.

Потом эти голоса унесло волной, они стали почти неразличимы из-под непреодолимой толщи воды, в которую я погружалась всё глубже.

— Вставай! — приказал голос в моей голове. Он показался мне очень знакомым, точно я его где-то уже слышала, но так давно, что не могла вспомнить. — Вставай же! Ну! Немедленно!

Ему надо было повиноваться.

Неимоверных усилий, словно я продиралась через безумную толпу, стоило мне преодолеть эту толщу невидимой воды и, шумно вздохнув, захлёбываясь кислородом, открыть глаза.

Весь мир состоял из голубой пелены — нетканого материала, накрывавшего моё тело. Я лежала на холодном асфальте и действительно была на первый взгляд мертва, но меня это не удивляло и не пугало. Я слышала шаги медиков вокруг меня, и единственным моим желанием было поскорее убраться отсюда, пока не приехала «специальная» машина.

— Ты слышала? — донёсся до меня испуганный голос младшей из женщин.

— Угу.

— Прямо как в фильмах про зомби. Они с такими же шумными вздохами восстают из могил.

Старшая врач совсем не по-женски выругалась матом на подопечную и заключила:

— Шла бы сказки сочинять, а не в медицинский! Просто остаточный воздух выходит, такое бывает. Вот, смотри.

Я поняла, что они склонились надо мной, и старшая женщина потянулась к ткани, чтобы приподнять её. Но я так и не успела придумать, что же делать дальше, поэтому просто лежала неподвижно. Когда ткань была убрана с моего лица, и две работницы «скорой помощи» увидели меня, бодрствующую и вполне «живую», младшая истошно завопила. Такие жуткие вопли я тоже, пожалуй, слышала лишь в фильмах ужасов, которые только что вспоминала эта девушка. У старшей же отнялся дар речи, она вся побелела, и я даже испугалась, что женщину сейчас хватит инфаркт.

Это был единственный шанс, чтобы скрыться с места собственной кончины. Мгновенно, поражаясь своей реакции и тому, как слушалось меня тело, я вскочила на ноги и рванула с места на бешеной скорости прочь. Я никогда не могла быстро бегать, да мне было и нельзя, но сейчас ноги сами несли меня, едва касаясь земли, и казалось, что я лечу.

Пробежав несколько кварталов, петляя через дворы, я замедлила шаг и только сейчас в полной мере осознала всё, что произошло. Совершенно новыми глазами я глядела в свою первую ночь: она была полна красок и света, неведомых мне доселе; она пела множеством звуков под музыку ветра, никогда мною не слышанных; она дышала мне в лицо сотнями ароматов, дурманящих и околдовывающих. Я была пьяна от охвативших меня ощущений и так и стояла зачарованная посреди улицы, а мимо меня бежали после работы ничего этого не замечающие люди. У каждого из них был свой собственный запах, разный ритм пульса, разная частота дыхания. Удары каждого сердца откликались эхом в моей груди, будто то билось моё собственное, и тогда я почувствовала дрожь во всём организме и ещё более невыносимую жажду.

Я ощущала такое возбуждение, что не могла устоять на месте. Мне хотелось бежать дальше, лететь куда глаза глядят. Открывшиеся новые ароматы дразнили мои ноздри, мою кожу покрывала дрожь желания попробовать на вкус этот новый мир, испробовать вот этого человека, так призывно пахнущего свежей молодой кровью, или того. Внезапно мне открылась вся картина того мира, который видел Штефан ежедневно на протяжении трёх с лишним столетий, и только сейчас я наконец поняла, почему он прогнал меня, каково ему было бы сдерживать себя, уже отведав моей крови, каково ему вообще было общаться столь тесно с живым человеком. Что за извращённое удовлетворение он получал, ощущая запах, тепло и близость желанного плода, который сам для себя нарёк запретным?

Переборов себя, я развернулась и, завидев через дорогу светящуюся вывеску какого-то бара, направилась туда. Запершись в туалете, я жадно прильнула губами к струе ледяной воды прямо из-под крана, но вода больше не могла утолить мою жажду. Страшно чесались зубы. Я никогда не могла понять одну знакомую, рассказывавшую, что во время болезни у неё всегда чешутся зубы. Мне просто было не представить это ощущение — раньше, в прошлой жизни.

Ощерившись, я подняла голову и вгляделась в отражение. Пока я была без сознания, у меня выпали клыки, и на их месте уже выросли новые, совсем не человеческие, и хоть они ещё не были такими крупными, как у Штефана, всё же хищно теперь выделялись на фоне остальных зубов. Поразилась я и своему облику в целом. С трудом я узнавала себя в этом существе с густыми, спускавшимися волнами на плечи медовыми волосами, с бледной и гладкой кожей, практически лишённой пор, с горящими зеленовато-жёлтым огнём глазами, радужная оболочка которых сейчас так напоминала рисунок змеиной кожи. Да и вся моя фигура точно подтянулась, обретя удлинённые очертания послеполуденных теней.

Я поймала себя на мысли, что мне нравится творение Штефана, которое вроде бы даже было мной, хоть в это и не верилось. И что я умираю от желания поскорее увидеть его самого.

Страшно было делать последний шаг в моём долгом Пути — переступить через порог его дома, разделявший мою новую вселенную на холодную ночь и мягкий свет, вырывавшийся из дома Штефана и кравший кусок темноты у этой ночи. Я не знала, каким будет вампир сегодня, как встретит он меня новую.

Он стоял всего в нескольких метрах передо мной, особенно красивый и неземной. На нём были чёрные зауженные брюки в продольную атласную полоску и пиджак цвета запёкшейся крови, из-под рукавов которого виднелись манжеты чёрной рубашки, вновь застёгнутой под самое горло. Штефан был спокоен, и его бесстрастный взгляд, устремлённый на меня, пугал неизвестностью, в нём таящейся. Мужчина смотрел выжидающе, пока я не приблизилась к нему вплотную, и те несколько шагов до решающего мига показались мне бесконечной дорогой с тяжёлыми кандалами на ногах. Лишь тогда он вышел из своего ледяного оцепенения и, вдруг улыбнувшись, торжественно воскликнул:

— Прекрасное дитя! Ты сделала свой выбор.

— Иного выбора я сделать и не могла, — ответила я усталым голосом, — и ты это знал наперёд.

Я отметила, с каким удовлетворением смотрел он на мою реакцию, наконец оттаяв, точно сжалившись надо мной, но ничего не могла поделать со своим безудержным счастьем. Просто потому, что закончился тот ад морального насилия. Потому, что теперь в груди — там, где когда-то билось и изнывало сердце, — разливалось неведомое мне доселе ощущение трепета, несравнимое по силе даже с пресловутыми человеческими «бабочками в животе». Такие чувства, наверное, можно было испытывать лишь к своему создателю.

— Я ждал тебя, — произнёс Штефан, улыбаясь на сей раз просто и искренне, так, что его белую кожу от уголков глаз до висков рассекали длинные и такие человеческие морщинки.

Он приглашающе распахнул объятия, и я, не раздумывая, прильнула к его груди. Теперь я ощущала едва уловимый запах, исходивший от его кожи, казавшейся раньше безжизненной, — запах давно выветрившихся эфирных масел. Наконец-то мне стало легко и спокойно, я закрыла глаза, наслаждаясь мгновением, и услышала у себя над ухом:

— Как же долго тебя я ждал...



[1] Когда тело умрёт,

Даруй моей душе

Райскую славу. Аминь.

(Католическая секвенция на латинском языке, автором которой считается итальянский поэт XIII века Якопоне да Тоди)

Наверх...

СРЕДНИЙ РЕЙТИНГ:
8,7

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/mwFNGlinwC
Пока твоё сердце бьётся - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.
28.10.2014 11:10 acsakal
Написано вообще ни о чем.Надо писать больше позитивных тем . Жизнь и так сейчас сложная.Лично для меня подобные произведения просто отстой .
06.10.2014 15:10 Derendyaev
Да,выбор героиней сделан,моменты ужаса,придают книге остроту, а читателю сильные ощущения.Лариса оцени моё
24.07.2014 23:07 ikar
обожаю фантастику, но тут разочарован
16.07.2014 19:07 Alexey Siin
Не знаю кому как, но мне было скучно это читать.
25.01.2014 13:01 saperli
Вампирская тема, моя любимая.
22.01.2014 19:01 pelikanM
На мой взгляд, слишком много описательства в тексте. Чрезмерное увлечение автора прилагательными делает текст скучным. Иногда авторша забывает о красоте и пишет довольно сжатыми красивыми фразами. Вот если бы весь роман так был написан - другое дело.
22.01.2014 04:01 fire
пусть автор не обижается, но такое читать невозможно. грустная нудь?
20.01.2014 19:01 Rebellius
позитива нет, а плакать не хочется... не дочитала
14.01.2014 22:01 Marinapa
Спасибо всем за отзывы, за поддержку. И за то, что болели)
30.12.2013 12:12 Ангелика
Очень и очень неплохая вещь. Болела за Вас в Конкурсе...
Страницы:
1
2
3
4
5
6
7
8

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...