СЕЙЧАС обсуждают
Не указано 
02:09 14.11.2017
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5208 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Кто я
Объем : 91 страниц(ы)
Дата публикации: 01.01.2014
Купить и скачать за 49 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Фантастика, Рассказы. Короткие истории, Книга Написано Пером
Аннотация:

Он машина. Его бортовой номер 714. Он создан, чтобы обслуживать людей. Он не должен ничего чувствовать, ничего думать, ничего хотеть, а только выполнять приказы людей. Однако вопреки инструкции, он постоянно задается вопросом: кто он на самом деле.

Именно эти вопросы заставляют его начать расследование собственной жизни. Он действует в разрез со всеми предписанными правилами. И узнает то, о чем никогда не должен был знать.

Отрывок:

НИКТО

Я машина. Мой бортовой номер 714. Я сделан для того, чтобы обслуживать людей. Они сейчас осваивают новую планету и у них много работы. В мои обязанности входит грузить руду и горные породы в грузовик, отвозить его к контейнерам и ссыпать туда.

Я знаю только три дороги в Корпусе. По первой я бегу утром на работу, а вечером возвращаюсь домой. По второй дороге я постоянно езжу на грузовике. Есть еще третья: раз в неделю нас ведут в столовую для приема пищи.

Я сделан не из железа, как обыкновенные машины. Я сделан из плоти, а ее нужно кормить. Раз в неделю в столовую прибегают другие такие же машины, как я. Нас ставят в одну шеренгу. Нам по очереди вдевают шланг в отверстие для приема пищи. Через него поступает порция еды. После чего мы закручиваем свои затычки и снова приступаем к работе.

Передвигаться по Корпусу нужно только бегом. Когда я бегу, то слышу свое дыхание. Иногда я слушаю его специально от нечего делать. Когда бежишь, табличка с твоим бортовым номером стукается тебе о грудь. Это очень равномерное, однотонное постукивание. Его я тоже слушаю.

Все это меня немного удивляет. Я же машина и не должен испытывать никаких пристрастий. Мне не может что-то нравиться, а что-то нет. По существу, я даже удивляться не должен.

Но иногда я задаюсь какими-то непонятными вопросами. Например, зачем я осознаю? Зачем меня сделали осознающим?

Я смотрю на грузовик, на котором я работаю. Он сделан из железа. Он молча стоит на одном месте, когда у него заглушен мотор. Он едет туда, куда нужно шоферу. Мне кажется, что этот грузовик совершенно не думает. Что он просто кусок железа.

А может, я ошибаюсь? Может, у грузовика тоже есть какие-то мысли, как и у меня?

Я смотрю на людей. Я вижу, что они живые. И я не понимаю, на кого я больше похож: на железный грузовик или на живых людей?

Я задаюсь этим вопросом достаточно долго. Я не отсчитываю время. Машине это незачем. Это нужно только живым существам – людям, потому что у них есть какие-то цели, ради которых они живут. У меня нет собственных целей, я сделан для того, чтобы обслуживать людей. Какую цель они мне поставят, то я и буду делать.

Но все же я понимаю, что эта мысль не дает мне покоя долгое время: кто я?

Я бегу утром на работу, слушаю свое дыхание и думаю об этом. Я завожу свой грузовик, он начинает фырчать, словно живое существо, я смотрю не него и думаю об этом. Я везу контейнеры с горными породами, ссыпаю их в контейнер и думаю об этом – на кого я больше похож: на людей или на машины?

Наверное, я машина с дефектом. Меня изначально сделали плохо. Я уже осматривал свой грузовик со всех сторон: в нем нет ничего лишнего. Каждая деталь нужна для чего-то. А если я думаю о чем-то, о чем совсем не нужно думать машине, то это дефект.

Интересно, как много бракованных машин? Часто ли они попадаются? Может, я один такой? Знают ли люди о том, что я сделан с браком? А может, каждая такая машина бракованная, только никто об этом не догадывается?

Так или иначе, я чувствую, что мне тяжело от этих мыслей. Мне кажется, что без них было бы легче. Я не могу сказать об этом с уверенностью, так как машине вообще не должно быть тяжело. И она вообще не должна об этом думать.

Вот так я и существую. Казалось бы, я знаю ответ на свой вопрос: я машина, созданная для того, чтобы обслуживать людей. И все же, это ощущение никуда не исчезает: я хочу знать, кто я.

В Корпус вернулись тараканы. Это добрый знак. Кто-то из людей сказал:

- Я почувствую себя в безопасности только тогда, когда в Корпус вернутся тараканы. Они где попало не живут. И радиоактивную пищу есть не будут. Насчет еды можно будет успокоиться, если увидим тараканов. Вот тогда можно будет поесть, не боясь отравиться.

Я увидел их, когда бежал к себе с работы домой. Возле кафе была мусорная корзина, валялись объедки. Я немного приостановился, глядя на это. На куске протухшего мяса сидело несколько тараканов. Они были такие же, как всегда: зеленые, с треугольными рыльцами. Я поднял кусок мяса, и тараканы, похрюкивая, бросились врассыпную. Я вспомнил слова человека, что теперь можно есть и не бояться радиоактивного заражения. Свободной рукой я открутил затычку и сунул кусок мяса в отверстие для приема пищи.

Жевать было нечем. У людей есть зубы, а у меня нет. Тогда я просто пропихнул кусок мяса в отверстие для приема пищи. Чуть не подавился. К тому же, оно очень дурно пахло. Но ведь я машина, я не должен чувствовать брезгливость, верно? Я не должен чувствовать, что я обделен, раз у меня нет зубов. Меня же сразу сделали таким.

Я снова побежал, так как стоять в Корпусе можно только людям. Я и так сделал непростительную вещь, когда остановился, поднял кусок мяса и съел его.

Я бежал по Корпусу, слушал свое дыхание и равномерное биение таблички о грудь. И я думал о том, что только что произошло. Если бы я был живым, я бы побрезговал есть тухлое мясо, на котором побывали тараканы. Никакой человек не позволил бы себе этого. Значит, я все-таки машина. Но почему я думаю обо всем этом? Откуда у меня взялось впечатление о том, что такое брезгливость, если машинам оно чуждо?

Мой грузовик слушается только меня. Он никогда бы не остановился перед чужими объедками, если бы я его не остановил.

Но почему я все это сделал? Ведь мне никто не приказывал. Неужели все это заложено программой? Почему тогда у меня возникает ощущение, что я могу сам выбирать что-то?

Я снова возвращаюсь к тому же вопросу: кто я?

Однажды я обратил внимание, что у меня лицо дергается. Я просто бегу по коридору и иногда делаю какое-то движение лицом.

Я знаю, что любые функции в машинах нужны для чего-то. Интересно, зачем нужно это дерганье лицом? Может, чтобы отгонять мух? Но в Корпусе нет мух. Тут есть только тараканы.

Значит, я машина с дефектом. Делаю то, что не нужно делать. Но почему я такой получился? Или все машины с неполадками? Зачем нас такими сделали? Ведь люди очень умные, они пользуются разумом. Почему они не видят во мне дефектов, если даже я, неразумная машина, вижу их?

Или все-таки это не дефект, а что-то другое? Но что? Кто я, в конце концов?

ОНА

Я услышал этот разговор случайно. Один человек говорил другому:

- Эти скоты совсем обнаглели. Не успели мы оправиться от одной атомной бомбы, как они сбросили вторую. На этот раз уничтожен корпус номер два! Там вообще ничего не осталось!

- Хорошо, там наших практически не было, - ответил ему другой человек. – Но рабы вымерли чуть ли не полностью. Там была самая большая их колония. А ведь оттуда хотели отправить рабов по другим корпусам. Нам тоже нужна партия новеньких, а их нет!

- Ничего, это вопрос решаемый. Уж расплодить народ мы всегда сумеем.

Я мало что понял из этого разговора. Больше всего меня занимало вот что: если был новый атомный взрыв, то почему не исчезли тараканы? Они были повсюду. Они залезали даже в руду, которую я возил на грузовике.

Я прокрутил разговор снова и понял, что взрыв мог быть в другом месте. Я знаю очень мало мест: всего лишь три дороги в Корпусе. А их должно быть гораздо больше. Наверное, взрыв был на другой дороге. Хорошо же им сейчас там без тараканов.

В этот же день я услышал другой обрывок разговора.

- Сильно накладно везти им баб. Может, проще было взять у них сперму?

- Ну ты смог бы у них взять сперму?

- Нет.

- Ну и вот. Проще привезти баб.

Я еще не понимал, что этот разговор напрямую касался меня. Когда я возвращался с работы домой, у двери своей комнаты я увидел двух человек и такую же машину, как я. Только она была женского рода. Это была Она.

Я всегда слушал свое дыхание и равномерное постукивание таблички с номером. Почему-то в этот раз они сбились и были не такими ровными, как обычно. Я подбежал ближе и остановился. Я понял, что человек хочет мне что-то сказать.

Тот подошел ко мне ближе, дотянулся рукой до моей таблички, перевернул ее, чтобы увидеть номер.

- Семьсот четырнадцатый? – уточнил он. – Так и запишем. Вот тебе жена. Быстренько сделай ей ребенка.

Второй человек хихикнул:

- Можешь растянуть удовольствие, а не спешить.

- Нет, нам надо быстренько.

С этими словами они ушли. Я открыл дверь в комнату и вошел. Следом вошла Она.

Делать в комнате было нечего. Машинам не нужно развлекаться. Они сделаны для того, чтобы работать. Может, я бы работал круглые сутки, но люди привыкли иногда отдыхать. Они делали перерывы отдыха и для машин.

В комнате у меня стоит кровать и небольшой столик. За дверью дырка в полу, заменяющая унитаз. Больше ничего нет. Машине ничего не нужно. Раз в неделю мне меняют постельное белье. Раз в три дня можно сходить в душ помыться. Поэтому когда я возвращаюсь с работы домой, я просто ложусь в кровать и сплю.

Так я сделал и в этот раз.

Но почему-то Она не спешила в постель. Она ходила по комнате из угла в угол и делала вид, что чем-то занята. Потом она угомонилась и легла со мной рядом.

Мне она очень мешала. Кровать была рассчитана на одного, а надо было умещаться вдвоем. Пришлось обоим лечь на бок – спина к спине, чтобы не упасть с кровати. Я думал, что если мне ее поселили навсегда, то мне это очень не нравится. Я не хотел, чтобы так продолжалось долго.

Хотя машина не отмеряет время. Ей не должно быть разницы, долго что-то продолжается, или быстро проходит.

Я лежал и вспоминал подслушанные сегодня разговоры. Опять атомный взрыв: зачем их люди делают? Если они им нравятся, то почему они так плохо о них отзываются? А если им это не по нраву, так почему бы им не прекратить взрывать эти бомбы?

Но машина не может понять логику людей. Они разумные существа, а ты начисто лишен всего этого. Ты сделан для того, чтобы обслуживать людей. Сам по себе ты ценности не представляешь.

Утром я хотел встать, но напоролся на Нее. Я подождал, когда поднимется Она. Она снова принялась бегать по комнате, как будто бы делая что-то. Откуда Она знает, что можно делать такой вид? Получается очень похоже. Женщина-человек, в принципе, могла бы так себя вести.

Потом Она угомонилась и села за стол ко мне спиной. Я смотрел, смотрел на ее неподвижную спину. Вот теперь Она была похожа на машину, какой и являлась. Что же она тут устраивала две минуты назад?

Вдруг мне захотелось ее потрогать. Я понял, что она похожа на меня. Если я хочу узнать, кто я, то нужно получше посмотреть на Нее.

Я протянул руку и коснулся ее локтя. Она не пошевелилась. Но я был уверен, что Она заметила мое прикосновение.

Я мог бы так коснуться грузовика, и он бы на это никак не отреагировал. Железо остается одинаковым всегда. Даже когда мотор выключен. Но я и Она были сделаны из плоти. И плоть реагировала не так, как железо. Но разве дело в этом? Я вспомнил кусок тухлого мяса, которое я съел. Это тоже была плоть, только мертвая. До него тоже можно было дотрагиваться сколько угодно, кусок мяса бы этого не заметил. Наверное, дело не в том, из чего сделана машина. Но в чем же тогда?

Понять все это было очень трудно. Особенно машине, а не разумному человеку. Хотя мне казалось, что люди и подавно не задаются такими вопросами.

Я работал не так, как всегда. Я постоянно думал о Ней. Откуда Она взялась? Что мне с Ней делать? Что будет, если в следующий раз я опять Ее потрогаю? И если вчера мне казалось, что Она мне мешает, то сегодня я думал по-другому. Мне хотелось прибежать домой и снова увидеть Ее. Мне хотелось, чтобы и Она меня увидела.

Но Она на меня не смотрела. Когда я прибежал домой, Она уже была в комнате. Сидела за столом. Как только я вошел, Она тут же встала и стала носиться, как вчера. Я понял, что без меня Ей было комфортнее, если так можно выразиться о машинах. Тогда я лег в постель. Через некоторое время Она перестала носиться и легла рядом. Я думал о том, что завтра Ее можно будет опять потрогать за локоть.

Внезапно дверь в мою комнату открылась, и сюда заглянули трое людей. Она хотела вскочить, словно в панике, и даже приподнялась над постелью, но потом снова туда упала. Мы оба лежали и ждали чего-то от вошедших.

- Черт побери, и здесь так же! – выругался первый человек.

Все они выглядели очень раздосадованными.

- Вставай сейчас же! – крикнул на Нее человек, подскочил к кровати и ударил в лицо.

Она послушно поднялась и встала перед ним.

- А ты?! – набросился он на меня. – Тебе что сказали?! Дрыхнуть или ребенка делать?! Совсем уже! Идиоты! Твари! Вообще ничего не соображают! У вас хоть капля сообразительности есть?!

- Это мы их сделали такими, - сказал второй человек.

- Нет! – повернулся к нему первый. Видимо, ему просто хотелось на кого-то кричать, вот он и кидался от одного к другому. – Они уже были тупыми тварями! Мы их такими не делали!

- Однако они размножались, - заметил первый и вышел.

Оставшиеся сделали знак, чтобы Она шла за ними. Тогда я понял, что никогда больше Ее не увижу. Мне показалось, что Она хочет оглянуться на меня, но не стала этого делать. Она выбежала из комнаты вслед за людьми.

Я остался один. Вскочил с кровати, выбежал в коридор. Мне казалось, что Она все-таки оглянется на меня, я хотел поймать Ее взгляд. Мне просто нельзя было оставаться в постели.

Я видел, как Она убегает. Это было в другую сторону от работы, от столовой, от душа. Она убегала по дороге, на которой я никогда не был. «Оглянись же!» – мысленно говорил я ей.

Но Она так и не оглянулась.

Зато люди напустились на меня. Они окружили меня толпой, все трое. Но это не мешало мне смотреть поверх их голов на убегающую Нее. Тогда один из них толкнул меня в живот:

- Чего вылез?! А ну марш спать! Что: потрахаться захотелось? Поздно уже! Раньше надо было думать!

Другой потянулся к табличке с моим номером.

- Семьсот четырнадцатый? Опять воду мутишь? Вот я тебя возьму под свой контроль!

Я не стал ждать, когда он возьмет меня под контроль. Она убежала, скрылась за поворотом. Больше мне здесь нечего было делать.

Я пошел домой и лег спать. Только почему-то долго не мог заснуть.

Мне приснилась Она. Утром я сказал себе, что машинам не снятся сны. Но если я думающая машина, то могу думать. Так что всю ночь я думал о Ней. Это более точная формулировка.

Не знаю, сколько времени прошло. Я слышал обрывки разговоров. Кто-то жаловался, что потратил кучу денег на то, чтобы перевезти девчонок из третьего корпуса в наш, а все это не дало никаких результатов. Другой человек говорил, что лучше было не снимать рабынь с их работы, а наловить диких. У тех еще не успели атрофироваться инстинкты.

Из этих разговоров я многого не понимал. Но был рад, когда слышал их. Я понимал, что говорят обо мне и о таких же машинах, как я. Я даже понял, что после атомного взрыва были уничтожены многие такие машины и сейчас людям необходимы новые, и они не знают, где их взять.

Я понимал так же, что поступил плохо, не выполнив то, чего от меня хотели люди. Ее поселили в мою комнату не для того, чтобы я смотрел на Нее, трогал за локоть и думал о Ней по ночам.

Еще у меня из головы не выходила фраза одного человека: «Это мы их сделали такими». Впечатление производила не столько фраза, сколько интонация, с которой он ее произнес. Он как будто бы в чем-то раскаивался. Я давно подозревал, что я машина с дефектами. Я думал, что никто больше об этом не знает. Наверное, тот человек знал. Как же иначе объяснить его фразу? Другие объяснения выглядели бы совсем нелогично.

Я уже привык к тому, что думаю о Ней каждую ночь. И днем тоже. Раньше в моей голове был только один вопрос: кто я? Теперь было две темы для обдумывания.

У меня появилась новая традиция. Раньше я выходил из дома и просто бежал на работу. Сейчас я выходил и смотрел в ту сторону, где никогда не был, но куда убежала Она. Я все думал: что там может быть? Куда Она убежала? Насколько далеко? И если я туда пойду, то, может, я Ее там встречу?

Мне даже хотелось бежать не сторону работы, а в другую. Но это было запрещено. Я машина, я должен служить на благо людям, а не потакать собственным интересам. Тем более что у машины не должно быть никаких интересов.

Однажды я спросил себя: что будет, если я не явлюсь на работу, а побегу в другую сторону? Я пытался себе это представить. Но это было очень сложно.

У меня три основных рабочих момента. Во-первых, я должен загрузить руду в грузовик. Если другие такие машины, как я, не успевают добыть ее бурильной установкой, то я их жду. Иногда бывает так, что горная порода становится не слишком податливой. Тогда работа идет хуже и мне приходится ждать.

Затем есть экскаватор, он грузит руду в мой грузовик. После чего я сажусь за руль и еду по дороге. Эта дорога неинтересная. Она идет по кромке скал, где производятся работы. В этой части Корпуса нет ни кафе, ни комнат, ни прачечных, вообще ничего, только скалы и полутемные коридоры.

Я заезжаю в помещение, где ссыпаю руду в другие емкости. В том помещении мне нравится больше всего. Обычно там дежурят люди. Они меняются, но мне больше всех нравится один толстяк. Он постоянно сидит за столом перед компьютером. Ко мне находится спиной. Когда я становлюсь за его спину, то вижу его затылок. И одновременно с этим вижу, как он играет в компьютерную игру. Он тоже смотрит на затылок компьютерного человечка и управляет им. Что толстяк хочет, то человечек и делает. И это очень напоминает мне меня. Хоть я и машина, но сделан из плоти и похож на человечка. Только у меня нет выбора, я делаю то, что приказывают мне люди

Но несмотря на это, я стою за затылком у толстяка и смотрю на него. А он даже не догадывается, что я делаю это по своему выбору. Я не знаю, что он вообще думает обо мне.

Этот толстяк добрый. После того как я ссыпал руду в контейнер и закрыл крышку, я должен убрать за собой мусор. Так положено по инструкции. Но толстяк иногда говорит мне:

- Ладно, не надо. Все равно снова намусорим.

Иногда он отворачивается от своего компьютера, хлопает меня по руке и говорит:

- Молодец, шофер. Премию бы тебе дал, если бы тебе были положены премии.

Он, конечно, шутит.

У толстяка есть девушка. Иногда она к нему приходит. Тогда он отвлекается от компьютера и общается с девушкой.

Один раз я видел, как они целовались. Они стояли очень близко и касались друг друга отверстиями для принятия пищи.

Я подумал, что если бы я захотел сделать такое же действие с Ней, то у меня ничего бы не получилось. Близко бы я смог подойти и смог бы обнять ее. Но что делать отверстиями для принятия пищи? Мы бы просто стукались затычками друг о друга. Наверное, смысл поцелуев не в этом.

Я вспоминал о Ней все больше и больше. Я думал о ней не только каждую ночь, но и каждый день. Если бы я был человеком, то бы сказал, что влюбился. Машины не умеют любить. Такие, как я, умеют думать. И если так, то, возможно, Она тоже думает обо мне. Как вот только узнать об этом? Если даже бегать в другую сторону от дома запрещено?

И что было бы, если бы я все-таки побежал?

ЧТО-ТО

Я бегу, слушаю свое дыхание и равномерный стук таблички по груди. Все так же, как всегда, но что-то изменилось. Не могу понять что. Вроде как тяжелее бежать. Или всегда так было?

Я пытаюсь найти ответ на вопрос, но это очень сложно. Это просто невозможно.

Я внимательней прислушиваюсь к дыханию. Да, оно тяжелее и чаще. К тому же, почему-то болят ягодицы. Может, это от бега? Но ведь, вроде бы, я всегда бегаю, ничего подобного раньше не было. А если и было, то я не помню. Если бы я не был машиной, то мог бы помнить, что со мной происходит. А так как память моя ограничена, я даже не знаю, что было когда-то и что происходит сейчас.

На работе я ждал, когда экскаватор наполнит мой грузовик рудой. Хотелось посмотреть, что у меня с ягодицами. Но в программу это не входило. Я должен делать то, что скажут мне люди, а не то, что приспичило мне самому. Машина не должна хотеть ничего лишнего. Я не имею права хотеть.

Но когда я сел за руль, то увидел на своих руках ссадины. Выглядело так, будто я упал и оперся на ладони. Только я не помнил, чтобы так было на самом деле. Но я машина, мне помнить не обязательно. Мне это не нужно. Я должен делать только то, что скажут мне люди. А им не нужно, чтобы я чего-то помнил.

Я взялся за руль. Руки не болели. Мое тело вообще не должно чувствовать боли, ведь я же машина.

Я ехал и думал, что все устроено правильно. Что тут нет ничего подозрительного. Что все обычно. Но почему-то было ощущение, что случилось что-то не то.

Я назвал это: «Что-то». Я весь день думал об этом. Я пытался вспомнить, о чем я думал раньше, но это было очень трудно. Практически невозможно.

Все-таки в этих машинах есть изъян. Если я помню команды, которые мне дают люди, то почему бы мне не помнить того, что было со мной раньше? Как мне делали память, что она так выборочно запоминает? Мне кажется, было бы логично, если бы я запоминал то, что со мной происходит, а не только приказы людей. Потому что сейчас я нахожусь в замешательстве и хуже работаю, чем мог бы. Вместо того чтобы следить за дорогой, я постоянно пялюсь на свои руки и все думаю: «Что с ними произошло?» Почему же люди не могут этого понять, ведь это так просто. Сделали бы машинам из плоти нормальную память, а не выборочную, и всем было бы лучше.

К концу дня я обнаружил еще и синяк на ноге. Правое колено опухло и было больше левого. И когда я бежал с работы домой, я немного прихрамывал. Табличка билась о грудь неравномерно.

Дома я не сразу лег спать, а по возможности осмотрел себя всего. Ягодицы были ободраны так же, как руки. Словно я упал на пятую точку и прокатился на ней, сдирая кожу. Я попытался вспомнить, как это могло произойти, но в голове не было ни одной идеи насчет этого. Я ничего не понимал. Я уже был согласен с тем, что могу не помнить некоторых вещей, но почему я не помню именно это?

Я лег на кровать и долго соображал, о чем я думал обычно, когда ложился спать? Ведь у меня же были какие-то мысли, верно? Если с моим телом все было в порядке, то я должен был думать о чем-то другом. О чем?

Брезжила какая-то неясная идея, что у меня была тема для раздумий, но я ее не помнил.

Тогда я подумал вот о чем. Где было начало моего существования? Не может быть, чтобы я существовал вечно. Мне говорили, что меня сделали для блага людей. Как это произошло? Меня спустили с конвейера? Меня привезли на работу и включили? Когда было это первое включение?

Я пытался найти свое самое раннее воспоминание. Но помнил лишь, что мне нравилось слушать свое дыхание и стук таблички, когда я бегу по Корпусу.

Все так же, как всегда. Я бегу на работу, слушаю свое дыхание и стук таблички. Опять жду, когда экскаватор загрузит мой грузовик рудой. Опять веду машину по кромке скал. Опять толстяк говорит мне не убирать за собой, так как мусора всегда хватает.

Я смотрю на стол толстяка. На нем действительно много мусора. Какие-то объедки, фантики от конфет, тарелки с застарелым жиром. По ним ползают тараканы и довольно похрюкивают. Им здесь раздолье.

Интересно, я похож на таракана? Кто из нас обладает большим сознанием? Кто имеет больше выбора? Я – неживая машина, сделанная для блага людей. Тараканы – живые существа, только очень низкого порядка. Кто из нас все-таки выше?

Я смотрю на тараканов и не понимаю. Они выглядят довольными, когда лазают по объедкам и хрюкают. Они двигаются в разных направлениях. Они ищут то, что им больше нравится: кто-то сидит на фантике от конфеты, кто-то на жирной тарелке, а кто-то бросает одно и перебегает на другое. Они сами делают этот выбор? Кажется, ими никто не управляет. Значит, они все-таки на более высоком уровне, чем я. Я не имею права идти в другое место, а только на работу и с работы, как приказывают мне люди. Тараканы могут кушать, когда им вздумается. А я только тогда, когда меня приведут в столовую и засунут мне шланг в отверстие для приема пищи. Тараканы могут издавать какие-то звуки. Сейчас я слышу довольное похрюкивание. А если за тараканом погнаться, он запищит в страхе. Единственные звуки, которые могу издавать я, – это дыхание и хрипы. И то они получаются заглушенными затычкой. Тараканы даже могут общаться. Они то и дело натыкаются друг на друга. А иногда могут драться из-за какой-нибудь крошки. А я ни с кем не общаюсь. Вокруг меня никого нет. Я могу только слушать приказы людей и выполнять их.

Я чувствовал зависть к тараканам: они были живыми. Кажется, это так хорошо. Глупо, конечно, но хорошо. Только такая дефективная машина, как я, могла захотеть стать живым.

Ладно, если тараканы находятся на более высоком уровне развития, чем я, то на кого тогда я похож?

Я стоял за спиной толстяка и смотрел, как он играет в компьютерную игру. Его человечек бегал по экрану и убивал других людей. А те вели себя не как настоящие люди, а совсем глупо. Я понимал, что они просто слушаются определенной программы.

Наверное, я больше всего похож на этих компьютерных человечков. Обличие у меня похоже на человеческое, но совершенно нет ума и свободы выбора. Я делаю только то, что приказывают мне люди, так же, как толстяк управляет своим человечком.

Только мне казалось, что этот человечек совсем не против такого хода дела. И мне казалось, что он не задается вопросом, кто он. Он не бегает в компьютере и не ломает себе голову, на кого он больше похож: на человека, таракана или машину.

Почему же я все время пытаюсь ответить на этот вопрос? Может, меня что-то не устраивает в ответах? Но как может машину что-то не устраивать?

В который раз я приходил к одному и тому же выводу: я дефективная машина. Что-то во мне работает не так, как надо. Люди не знают об этом, потому что они сами не обращают внимания на машины. Им нет дела до того, о чем я думаю. Им и не должно быть до этого никакого дела.

Мне приснился сон. Это было очень странный, удивительный сон. Я был в каком-то странном месте, там было очень красиво. Все там было цветное: не просто серые стены нашего Корпуса, кажется, там были все цвета, которые только возможно увидеть.

И там было солнце. Я понял, что это солнце, хотя раньше никогда его не видел. Я видел только лампочки в нашем Корпусе. Люди думают, что лампы могут заменить солнце. Это же просто смешно. Лампы дают свет, но не дают красоты.

И рядом со мной находился кто-то, кого я очень люблю. Это было странное ощущение, которое не описать словами. Мне было очень приятно находиться рядом с ним. Мне хотелось остаться.

Но я проснулся.

Я увидел себя там, где и должен был быть: в своей комнате на кровати. Я смотрел в потолок и видел там бледную лампу. Она горела там всегда. Если не хочешь, чтобы она светила тебе в глаза, то нужно прикрывать их рукой или ложиться на живот. Но в этот раз я забыл так сделать. Мне в глаза светила лампа, а во сне я увидел, что это было солнце.

Я знал, что это солнце, хотя не помнил, чтобы я видел его в жизни. Может, я раньше видел его во сне?

Машинам вообще не должно сниться снов. Я, видно, совсем сошел с ума. Меня надо списать и отправить на металлолом. Да только я не из металла сделан. Я не знал, куда отправляют испорченные машины из плоти.

До утра я так и не смог заснуть. Думал об этом сне. Вспоминал его по кусочкам, по деталям. Особенно меня удивляло ощущение любви. Такое никогда не бывает в жизни. Такое только во сне может присниться. Ведь в жизни я бездушная машина, которая не может никого любить…

И вдруг я вспомнил Ее. Я чуть не подскочил на своей кровати. Ощущение было таким ярким и ясным. Она! Как я мог забыть о Ней? Я же постоянно думал о Ней и вдруг совершенно перестал. И если бы не этот сон, я бы о Ней так и не вспомнил.

Сердце стучало, как распредвал в моторе. Меня прошибло потом. Мне было действительно страшно. Я думал о том, что мог делать очень много разных вещей и переживать много всяких событий, но почему-то они уходили из моей памяти. А мне казалось это неправильным. Если со мной что-то происходит, то я должен знать об этом!

И снова те же мысли. Знает ли таракан о том, что делал вчера? Знает ли компьютерный человечек о том, что им управляют? Есть ли у них сознание? Думают ли они разные мысли? Может ли их прошибить пот? Может ли им присниться сон, что они любят кого-то?

А как же мой грузовик? Неужели вот он сейчас стоит в гараже, и ему снятся сны про любовь? Он бы и рад рассказать их кому-то, да только языка у него нет?

Все мне казалось неправильным. Мои чувства и мысли были похожи на чувства и мысли людей. Не это ли я хотел доказать себе всегда, когда думал о том, кто я?

Но ведь я не могу быть человеком. Я же знаю о том, что я машина.

В общем, противоречий было так много, что от них некуда было деваться. Я ворочался на своей постели. Я думал о том, что тараканы не ворочаются ночами, так как им даже кошмары не снятся. Я думал о том, что мой грузовик и соседний экскаватор тоже не переживают о том, кто они. Я думал, что только люди могут задаваться подобными вопросами. Но я не знал, задаются ли они ими.

Я когда-нибудь отвечу на этот вопрос или нет: кто я?

ДРУГАЯ ОНА

В этот день почему-то люди хихикали больше обычного. Нас привели в столовую вне плана. Хоть я не веду счет времени, но я понял это. Хотя бы потому, что обычно нас кормят перед работой, а тут – после.

Мы стояли в очереди и ждали. Я открутил затычку и приготовился к приему пищи. Но почему-то все было так долго, а дышать без затычки во рту было трудно. Я начал вкручивать ее обратно. Один из людей ударил меня по руке:

- Стоять смирно!

Я стоял без затычки смирно и ждал. Я помню эти моменты: откручиваешь затычку и сразу становится трудно дышать. И почему так сделано? Любая функция машины должна быть чем-то оправдана. Чем может быть оправдано это?

Я с трудом дышал, в голове слегка мутилось. Я снова хотел вкрутить себе затычку, но помнил, что мне сказал человек: «Стоять смирно!»

Наконец, нам дали пищу. Это была не та кашица, которую мы ели обычно. Эта пища была больше похожа на простую воду с каким-то привкусом. Я подождал, когда в меня ее вольют, затем уберут шланг, потом я вкрутил затычку и только тут почувствовал себя лучше.

Кто-то похлопал меня по руке:

- Желаю хорошенько повеселиться!

Я не знаю, что он имел в виду. Разве он не знал, что машины веселиться не умеют? Зачем он это сказал?

Я побежал домой. Слышал, как он сообщил кому-то по рации:

- Семьсот четырнадцатый готов!

Обычно если от меня требовали какую-то работу, то сообщали, что я должен делать. А здесь объявили, что я готов, а к чему – не сказали.

Я бежал по Корпусу домой и слушал свое дыхание. Оно было странным, не таким, как всегда. И удары таблички о тело были какими-то другими. Я прислушался к ним и вдруг понял, что к ним примешивается еще один звук: сердцебиение. Почему-то сегодня оно было особенно сильным. И я понимал, что это связано все в одну цепочку. Нас покормили после работы, нам влили не кашицу, а воду, нас приготовили к чему-то, нам пожелали хорошенько повеселиться.

Но это было совсем не весело. Кровь гудела где-то в голове, сердце стучало, как в плохом моторе. Мне казалось, что меня испортили. Как недавно оборвался канатик в подъемнике и его пришлось заменять.

Но я не представлял, как можно заменить у меня одну деталь на другую. Я выглядел более цельным, чем грузовик. И если я испортился, то, скорее, меня спишут и уничтожат, потому что я в таком состоянии не смогу делать свою работу. Только мне почему-то очень не хотелось, чтобы меня уничтожали.

С этими мыслями я прибежал к себе домой. У дверей меня уже поджидали несколько человек.

- Слушай, семьсот четырнадцатый, - сказал один. – Ты сейчас заходишь, достаешь свой член, пихаешь куда надо. И можешь не выходить из комнаты, пока не кончишь, понял? Или я тебя совсем перестану уважать как мужчину!

Я понял только, что творится совсем что-то неладное. Я вошел в комнату. К моей кровати была привязана Другая Она. Она сильно отличалась. Казалось бы: точно такая же, как и другие машины, сделанные из плоти. Но она была особенная. Она кричала и рвалась. Ее тело выгибалось на моей кровати. Еще немного, и она разорвала бы путы. Но самое главное: у нее не было затычки. У нее не было даже отверстия, куда вставляется затычка. Именно поэтому она и могла кричать. И это было очень громко.

Я остановился на пороге. Казалось, сердце сейчас разорвется на части. Меня всего трясло, как машину со сломанными амортизаторами.

Человек толкнул меня в спину:

- Делай, что тебе говорят!

Я сделал, что мне говорили.

Сердцебиение начало проходить. Туман перед глазами спал. Я стал больше соображать. Я услышал, что Другая Она не просто кричит что-то, а твердит одну фразу:

- Ненавижу, ненавижу тебя!

Я слез с нее. Похоже было, что я сам себя ненавижу. Реальных причин для этого не было. Я всего лишь сделал то, что приказали мне люди. Я был уверен, что и ей приказали то же самое. Только я не сопротивлялся, а она сопротивлялась. Зачем она это делала?

Но Другая Она не была такой же, как все машины, сделанные из плоти. И больше всего ее отличало не то, что у нее нет затычки. А то, что она могла говорить и чувствовать. Еще она могла сопротивляться.

- Вот молодец! Умница! Молодца! – говорили мне люди, входя в мою комнату.

Я посторонился, чтобы им не мешать. А может, просто отошел, чтобы быть от них подальше. Я смотрел, как Другую Ее отвязывают от моей постели. Слушал, как они говорят и ей:

- Орала, будто девственница. Вот дикарка! Ну, ничего же плохого не произошло, так ведь?

Но я понимал, что произошло сейчас что-то очень плохое. И к этому был причастен я. Каким образом так получилось? Что я должен был сделать на своем месте? Что вообще происходит в жизни?

Если даже машина задается такими вопросами, то люди должны и подавно. Только сейчас я не был уверен в том, что я машина. Я же видел, что я был такой же, как Другая Она. А Другая Она мало походила на машину. Она была больше похожа на живую, она вела себя, как живая.

Но ведь не может быть, чтобы я тоже был живой. Я же знаю о том, что машина и сделан для того, чтобы обслуживать людей.

То, что я только что сделал, было очень плохо. Но я же не виноват. Я всего лишь выполнял то, что потребовали от меня люди. Я должен их слушаться. И все же… Неужели во мне не было ни капли желания сделать это самому?

Другая Она уже не просто кричала, она задыхалась. И я прекрасно понимал почему. По той же самой причине, что и я задыхаюсь, когда открываю в столовой затычку.

Я молча смотрел, как ее отвязывают от моей постели, волокут куда-то за руки и за ноги. Она кричала, задыхалась, сопротивлялась.

- Давно б уже сознание потеряла, а то орет, дура, - сказал один из людей.

Они проволокли ее мимо меня. Дверь захлопнулась. Я остался в комнате один. Мне было только слышно, как кричит из-за двери Другая Она.

Я подумал, что такая ситуация уже была. Когда в моей комнате жила Она, она взяла и убежала. Я хотел побежать за Ней, но не стал. А должен был. И сейчас я тоже должен не стоять тут, как дурак, и не слушать крики из-за двери. Это делать было просто невыносимо.

Я открыл дверь и побежал за ними. Люди не обращали на меня внимания. Они волокли Другую Ее по коридору.

Я хотел что-то сделать. Но я не знал, что я могу, как можно помочь. Поэтому я всего лишь бежал следом.

- Тяжелая, тварь! – сказал один человек.

- Мы не доволочим ее до кабинета. Давайте обработаем ее тут, - ответил второй.

Они дружно отпустили ее. Она упала. Мне хотелось броситься к ней и помочь подняться. Но я понимал, что этого нельзя делать. Она стала подниматься сама, но в это время один из людей вытащил какой-то странный прибор. Это заставило меня остановиться и стоять не двигаясь. Такое ощущение, что я уже видел такой прибор.

Время словно замедлилось. Я вперед знал, что произойдет, чем оно происходило на самом деле.

На Другую Нее наставили этот прибор. И я знал, что на меня точно так же его наставляли. Человек нажал на рукоять. И я знал, что такое уже было со мной.

Из дула вырвалась какая-то волна голубоватого цвета. С шипением и потрескиванием она вылилась на Другую Нее. Та закричала еще громче, ее тело выгнулось, она стала трястись.

Я смотрел на это, и меня тоже трясло, хотя волна на меня не попадала. Но я чувствовал, как будто бы на меня прямо сейчас наставили этот прибор и обрабатывали волной. Я знал, что это очень больно. Я видел, что это больно Другой Ей. И мне тоже было больно, и это было не просто воспоминание из прошлого. Я снова ощущал эту боль. Я практически терял сознание. В тот раз я точно его потерял. И я знал, что его потеряет и Другая Она. И с этих пор она перестанет быть человеком и станет машиной. Такой же, как я.

Я слышал слова, которые говорил ей человек. Я мог бы и не слушать их, так как точно знал, что они говорят в таких случаях. Я помнил это.

- Ты никто. Ты машина. Ты сделана для того, чтобы обслуживать людей. Сама ты не представляешь никакой ценности. Ты должна делать только то, что тебе приказывают люди. Ты меня поняла? Ты никто. А сейчас ты забудешь обо всем, что я сказал. А когда очнешься, то будешь только выполнять приказы.

Другая Она потеряла сознание. Крик прекратился, ее тело обмякло. В ту же секунду я почувствовал, что сам сползаю по стеночке вниз.

Стало тихо. Когда люди выключили прибор, прекратилось и потрескивание, которое он издавал.

- Готова, - объявил один человек.

Я тоже был готов. Лежал в нескольких шагах от них практически без сознания.

- Теперь волочь ее будет легче, - сказал второй человек.

- Ее нужно к врачу, чтобы вставил ей затычку в рот.

- А с этим что делать?

Они показывали на меня. Я был ко всему безучастен. Меня не волновала собственная судьба. Меня больше вообще ничего не волновало.

Один из людей присел ко мне, приподнял мне веко.

- Ничего не понимаю. Кажется, он без сознания, - сказал он и обратился к другому: - Ты попал в него излучением?

- Дурак, что ли? – выругался второй. – Я обрабатывал эту стерву, а не его.

- Может, попал случайно?

- Он лежит в другой стороне.

- Может, излучение как-то отрикошетило и попало на него?

Меня затормошили за плечо.

- Эй, ты, вставай! Чего разлегся?

Я не шевелился.

- Может, его тоже на всякий случай обработать? – спросил один.

Мне не было дела до того, обработают меня или нет. Я лишь воспринимал то, что происходит вокруг, но не анализировал.

- Слишком часто нельзя, сдохнуть может. Какой у него номер?

Человек закопошился у меня на груди, стал проверять табличку.

- Семьсот четырнадцатый.

- Семьсот четырнадцатый? Сейчас посмотрю…

Он склонился над каким-то прибором, а потом сказал:

- Он был обработан три дня назад. Говорю же: сдохнуть может, если слишком часто. А если он сейчас этого хлебнул…

- Как бы он хлебнул? Говорю же: я обрабатывал бабу, а не его. Излучение не может до такой степени менять угол наклона. И отрикошетить тоже не могло.

- Ладно, черт с ним. Давайте просто дотащим его до комнаты и бросим там. Где его дом?

Меня взяли с двух сторон под мышки и поволокли по коридору. Я видел, что Другую Ее также волокут, только в другую сторону. Было неприятное ощущение в ягодицах, когда их волокли по шершавому и холодному полу. Я понял, откуда у меня была боль в ягодицах эти дни. Меня уже таскали вот так по коридору после какой-то обработки.

Когда меня волокли мимо урны с мусором, я специально выгнул ногу так, чтобы задеть по ней. Это было единственное, на что я был способен.

Хлопнула моя дверь. Люди сделали последний рывок и заволокли меня в мою комнату.

- Затащим его на кровать?

- Да ну, тяжести такие таскать. Лучше пусть валяется на полу.

- Проснется утром и не поймет, что случилось.

- Эти тупые твари и так ничего не понимают.

Дверь захлопнулась. Удаляющиеся шаги по коридору. Я остался один.

Смертная тоска. Такая тоска, что не хочется думать, чувствовать, мыслить. Картина мира прояснилась. Все встало на свои места. Но это было так сложно принять, что я не мог этого сделать.

Я привык считать себя машиной. Я думал, что знаю об этом. А это была ложь. Это были чужие мысли. И даже те, кто говорил их, понимали, что это ложь. А я им верил.

Мне говорили, что я сделан на благо людей. Я все думал, как же я мог быть сделан? Теперь я понимал это. Люди ловили нас – живых и разумных существ – и делали себе из нас машины. Они просто уничтожали в нас душу, индивидуальность, характер, желания. Оставалось только тело, способное выполнять всякие функции. Но тело без души не живет. Все равно как кусок мяса, который я однажды вытащил из помойки и съел. Тело может подчиняться только душе. А раз ни одна здравомыслящая душа не желала бы подчиняться людям, они калечили эти души. Они ставили на конвейер это дело. Как много рабов они сделали себе из нормальных, живых и мыслящих людей!

У меня бы, может, мурашки пробежали бы по коже. Но не было сил их чувствовать. Это было состояние полной апатии, всемирной тоски, от которого не отделаться. Оно заглушает все другие чувства. Ты думаешь, что мог бы почувствовать что-то, но на деле не можешь.

Я лежал в комнате на полу возле кровати и думал. Живое существо не может не думать. Оно не может выкинуть из головы плохие мысли. Эти мысли, если были бы материальны, могли бы раздавить меня всего полностью. Я физически чувствовал тяжесть от них.

Это была невыносимая ночь. Это была самая кошмарная ночь в моей жизни.

А утром все началось с начала. Я бежал на работу, слушал дыхание и стук таблички. Теперь я понимал, что меня всегда привлекало в моем дыхании. Оно было неестественным. Раньше я дышал совсем не так. Когда я был свободным, во рту у меня не торчало дурацкой затычки. У меня был рот, и я мог говорить. И дышал я мягче и тише. Но люди не просто обработали меня излучателями. Они впаяли мне в рот железную трубку, вкрутили затычку, и через нее мне приходится дышать. Поэтому звук такой громкий, это и привлекало мое внимание.

И таблички раньше на мне не было. Я мог бегать по лесу, и ничего не бренчало на моей груди.

Лес – он был такой же, как приснился однажды во сне. Эти краски, солнце, зелень – это было не плодом моего воображения, это были далекие воспоминания о том, что я раньше имел.

Я работал так же, как и всегда. Ждал экскаватор, ехал к контейнерам, ссыпал руду. Но все мои мысли были заняты тем, что я узнал вчера.

Только как дальше с этим жить? Тяжесть была неимоверная. Она так давила на плечи, что я сгибался под ней.

Я смотрел на жизнь другим глазами. Теперь я видел то, что действительно происходит, а не то, что мне внушали с помощью излучателя. Я видел, что люди ненавидят рабов. То и дело было слышно:

- Ну ты, тварь, пошевеливайся!

- Эти тупые уроды сегодня плохо работают!

- Какой номер? Надо взять его под контроль!

Я знал, какой контроль они имеют в виду: обработать раба излучателем, чтобы сделать его более тупым и более послушным.

Почему я раньше не замечал многих вещей, которые сейчас были видны? Люди ненавидели рабов. Они говорили об этом. Если бы рабы действительно были машинами, их не за что было бы ненавидеть. У меня сколько угодно мог ломаться грузовик. Сколько угодно долго мне приходилось ждать экскаватор. Но ненавидеть за это машины? Это было просто глупо. Невозможно испытывать ненависть к предметам. Ненавидеть можно только живых существ и то, что с ними связано. Ни один человек не пнул грузовик по покрышке и не сказал: «Тупой урод сегодня плохо работает!» Подобное отношение у них было только к рабам, таким же, как я. И надо быть недалеким, чтобы не увидеть и не понять это.

И все же работать было лучше, чем прибежать после домой и сидеть там одному, маясь от одиночества и накативших мыслей.

Как только я представлял, что изо дня в день я буду делать одно и то же, мне становилось плохо. Я и раньше делал одно и то же, но тогда я не знал, что я живой. Я считал себя машиной и думал, что это нормальный ход вещей. Но теперь я понял, что творится в мире. Я не был согласен со всем этим. Но разве я мог изменить что-то?

Я сидел в своей комнате на кровати и снова вспоминал, как Другую Ее обрабатывали излучателем. Тогда один человек сказал про меня: «Он был обработан три дня назад». Я не помнил этого. Не удивительно, если во время обработки тебе внушают: «Сейчас ты забудешь обо всем, что я сказал. А когда очнешься, то будешь только выполнять приказы». Я не помнил, но я заметил, что произошло что-то. Я заметил какие-то странности, несостыковки. Я видел, что у меня изодраны руки, ягодицы и посажен синяк на коленке. Люди очень плохо делали свою работу. Они оставляли улики, как будто бы специально, чтобы можно было заметить. Вчера они не затащили меня на кровать, а оставили на полу. Это тоже могло вызвать подозрения.

Люди совсем потеряли страх. Они называли рабов «тупыми тварями», а сами умом не отличались. Все сходило им с рук, они оставались безнаказанными. Зачем им было выполнять свою работу чисто? Они делали ее как попало. Другую Ее не дотащили до кабинета врача, а обработали прямо в коридоре. Это могли видеть не только я, но и другие люди и рабы, кому смотреть на это не желательно.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/_651927.jpg
Кто я - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.
30.09.2014 19:09 haup
Ай да Эльрида. Тема удивила, язык легкий. Прочитала и не пожалела.
Страницы:
1

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...