СЕЙЧАС обсуждают
Не указано 
02:09 14.11.2017
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5208 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

На пороге кольца
Авторских листов: 3.23
Дата публикации: 20.08.2014
Купить и скачать за 50 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Художественная литература и сопутствующая тематика, Психология
Аннотация:

Декарт подверг устои своей жизни радикальному сомнению по своему собственному желанию, но как быть (или не быть? — слышится слабый голос Гамлета из-за кулис), когда эти самые устои ускользают из-под ног «самостоятельно», помимо твоей собственной, казалось бы, воли?

«Абсурд. Убивая себя, человек отрицает абсурд. Не убивая себя, он с помощью абсурда открывает в повседневности источник удовлетворения, отрицающий сам этот абсурд. Это не значит, что абсурда не существует. Это значит, что абсурд действительно лишён логики. Поэтому на нём действительно нельзя строить жизнь». Славный Камю, жаль только, что во время бури под руку попадаются всякие гадости, но никак не сборники его сочинений.

Эта история не раскроет основ мироздания и навряд ли повернёт вспять метафизические реки классической немецкой философии, но ведь и написана она была с другими целями вовсе. Единственное, что хотелось бы добавить – все используемые в тексте цитаты являются интеллектуальной собственностью их авторов, и использованы в данном контексте нисколько ни для того, что бы умалить или превысить их заслуги. Также, право решать, в какой мере задействованные здесь персонажи и описанные события реалистичны и имеют (имели или будут иметь) место быть, предоставляется целиком и полностью самому читателю.

Лучше уточнить очевидность, чем породить химеру, но и это не мой афоризм.

Отрывок:

Я просыпаюсь, и понимаю, что лежу на мешке сушёной кукурузы. Мешок порвался, и в мои карманы набились яркие весёлые сморщенные плоды полей Краснодарского края, хотя, быть может, никакой кукурузы там и не росло никогда. Как бы там ни было, в последнее время это стало модным – просыпаться на мешке то гороха, то фасоли, то вот, например, кукурузы. Одно непонятно – как я оказался втянут в это болото? Ах, да… точно. Как я мог забыть? Разумеется, из-за девушки! Но по правде – из-за самого себя, поскольку дело девушки предложить, а моё…

Мне обыкновенно ни до чего нет дела, но вот умудрился же вляпаться, и надо как-то отсюда выбираться. А откуда это – отсюда? Вокруг расставлены стеллажи до потолка, а со стеллажей на меня смотрят банки с самыми разными консервированными продуктами внутри. Гляди-ка, тут и ананасы, и арбузы есть! Да вот только открыть нечем. Можно было бы попробовать приставить лестницу, если бы она у меня была, но я пожадничал, и теперь приходится вживаться в роль Тоби Магуайера. Иногда просто удивительно, насколько же это я такая разносторонняя личность! Только вот, делать с этим что – непонятно, так что, пойду поем. Точнее, полезу.

Et voilà, я спускаюсь с верхних полок, победоносно топорщатся мои карманы, а на лице чи-таема триумфальная гордость. В конце концов, я спасаю самого себя от голода, что само по себе – уже довольно-таки героический поступок. Подавленный некогда текстами макулатуры и ночных грузчиков, вслед зачем наполненный экзистенциональной тоской Печорина, мне стало казаться, будто бы я и есть один из тех самых героев времён, а на самом же деле, как прижало – заскулил и полез за консервированными арбузами. Никакой из меня Диоген.

Но как открыть? Бляха консервной банки смотрит на меня в ожидании гения, не зная, что я самый обычный кусок дерьма, и дабы соответствовать статусу – я бросаю банку об стену, отчего она мнётся, и теперь у меня в руках одна целая банка арбузов, и одна мятая банка ананасов. Вполне возможно, что ананасы тоже мятые, что очень важно, поскольку до момента открытия банки мы не можем сказать, мятые они или нет. И пусть речь не идёт ни о коте, ни о распаде атома, я имею полное право почувствовать себя Шрёдингером, отцом.

Помню тот вечер, когда бабушка сказала:

— Во вторник идём на ужин к бабушке Тане, она нас приглашает на утку.

Честно говоря, это известие не слишком обрадовало меня. Мне никогда не нравилась ба-бушка Таня, потому что для своих лет она выглядела слишком молодо, а ещё потому, что, прочитав эти строки, она заметит только «для своих лет она выглядела слишком молодо». Дядя Саша, уж дедушкой назвать его я никак не могу, был весь из себя интеллигент, писал картины и эти двое в своей самодостаточности усердно считали, будто я точная копия моего отца. Материну линию они считали за людей второго сорта, а я очень любил маму, и вплоть до моего совершеннолетия они продолжали находить несуществующее внешнее сходство между мной и отцом, но, в конце концов, оказались вынуждены сдаться и признать обратное.

Чем меньше в кружке кофе или любого другого жидкого содержимого, тем меньше вероятность того, что это содержимое прольётся на вашу рубашку – закон жизни. Чем больше в кружке пива, тем больше вероятность того, что сегодня вы знатно закалдырите – закон Fosters.

Вот где я просчитался – я не запасся алкоголем. Да, да, я не взял сюда ни грамма спиртного, о чём несказанно жалею, быть может, даже больше, чем о впустую потраченных мною годах, и со временем эта пропорция только увеличивается.

Энергетическое поле раздавленной банки настолько велико, что пространственно-временной континуум вкупе с пятым измерением искажается до тех пор, пока я не нажму на кнопку «термодинамический вакуум», после чего всё находящееся внутри перестаёт функционировать, и я обретаю покой, и банка тоже, но отчего-то есть по-прежнему хочется. Поэтому, единственно верный выход – это открыть эту чёртову банку и съесть её содержимое, пока под её влиянием не пропали прочие продукты. Но как? Вы могли догадаться, что я предпринял в этой ситуации – правильно, я начал бросать банку об стену до тех пор, пока её содержимое не выплеснется наружу. Теперь остаётся только съесть ананасы и заблаговременно найти туалет.

Помнится, утка была премерзкой, сухой и тощей, а по их лицам можно было прочесть, как они упивались её вкусом, как смаковали каждый кусок этого прожаренного жилистого мяса бедного мёртвого животного. Что можно привести ему в утешение, так это то, что оно не видит то, как его едят. Но вдруг я заметил с правого борта тарелки некий скукоженный кружок, переливавшийся фиолетово-коричневой раскладкой спектра. Пронзённый вилкой, он не издал ни звука, и я отправил его в рот. Оказалось, это чернослив, пропечённый в духовке вместе с птицей. Тогда он мне очень понравился. Правда, спустя много лет и до конца моих лет ни одна из моих спутниц жизни не находила ни малейшего очарования в нём, отчего я также утратил вкус к его прелести.

Предчувствие. Кому не знакомо предчувствие? Что может быть ужаснее него? Оно ставит под сомнение целесообразность прошлого существования, коверкает нынешнее и, к тому же! – предвосхищает неведомое в будущем, не говоря ничего конкретного ни о сущности события, ни о способах избежать его. А избежать его никак не получится, это ещё один закон жизни. Так может, всё-таки лучше закон Fosters? Чёрт возьми, да разумеется, что всё это относительно!

Вот оно, снова. Крадётся откуда из глубин, аж изжога началась. Вот-вот-вот… уже близко. Да, чёрт, да! Теперь меня гложут размышления о том, всё ли я сделал правильно, стоило ли поступить так, или иначе? Где я допустил ошибку? Я начинаю копошиться в мешке кукурузы, ожидая находки ответа. Жёлтые градины разлетаются в разные стороны от соприкосновения с моими руками. Думается мне, они никогда не смогут восстановить прежние доверительные отношения с кукурузой. Наверное, будь внизу кто-то из насекомых, для них это было бы сродни артиллерийскому обстрелу… так и есть! По полу ползут четыре здоровенных жука! И как это я вовремя успел обернуться? Клацают челюстями, грозятся, скребут хитиновыми лапами, хотят чего-то. Кидаю в них кукурузой. Охапки жёлтых боеголовок вырываются из лон ладоней, неся грохот и разрушение, холод, болезни и смерть, одиночество, тоску и безысходность, а на заднем фоне Камю играет на трубе. Жуки в ступоре останавливаются, а я всё продолжаю слепо, равно как и свирепо, бросать в них кукурузу. Посовещавшись, они решают улететь через створки вентиляционного отверстия.

Тут я понимаю, к чему вело это предчувствие. Мне понадобился туалет. Обежав расстав-ленные стеллажи несколько раз, я убеждаюсь, что ничего подобного здесь не предусмотрено. И тут пожадничал. Приходится снова перевоплощаться в Тоби и лезть на самый верх. Думается мне, оттуда запах будет распространяться не столь стремительно.

Что ж, стоит пожаловаться. Напишу письмо, в котором укажу, что организаторы этой ку-терьмы не перебороли во мне мою жадность, и не сумели насильно навязать мне необходимые в этих условиях туалет, лестницу, спиртное, и… нет, маловат список. Надо подождать, пока не подберётся что-нибудь ещё, тогда у них не будет выхода! Пускай либо переводят в другую камеру, либо я вышибу себе мозги! Прямо как Курт, или Маяковский. Да, конвенция о соблюдении прав человека сыграет мне на руку. Ну, а пока можно поесть овсяных хлопьев с молоком.

Чёрт! Да ведь здесь и посуды нет?! И приборов столовых? И молоко разогреть нечем? Чёрт!

— Эй?! Ээээй! Я вам говорю! Переведите меня в другое помещение, в другую шкуру!

— В чём проблема, сэр?

— Мне плохо здесь!

— Отчего же, сэр?

— Нет выпивки, туалета, приборов столовых, а ещё жуки летают размером с чебуреки.

— Но ведь вы сами выбрали это, сэр?

— Да к чёрту этого вашего сэра?! Я хочу в другое место, ясно вам? В другое!

— Простите, сэр, но вы ознакомлены с условиями договора, освещающими смену помещения?

— Нет, конечно! Что за бред?

— Желаете ли вы, сэр, быть ознакомленным с ними, сэр?

— Сэээр, сэээр, тебе будто в рот плесени напихали! Не хочу я ни с чем знакомиться, ведите уже туда, куда я хочу!

— Простите, но куда же вы хотите, сэр?

— А вот вы угадайте.

— Не имею смелости, сэр.

— Ну дерьмо.

— Простите, сэр?

— Ладно. Хочу выпивку, сигареты, кресло-качалку, всю еду, что есть здесь, перенесите тоже туда. Лестницу, туалет, личную библиотеку, ванную, собачью будку, стайку новорождённых черепашек, канадскую енотовидную собаку, моих кошек… а ещё, ёлку с набором цветных электрических огоньков, личный почтовый индекс, ковбойскую шляпу, лассо, кипарис – обязательно! Набор разноцветных шил первого сорта с выпуклым туловищем, плавной округлой шляпкой, чётко выверенным лезвием средней колкости и с ровным кружочком у основания. Потом, ирландский флаг, барабанную установку, так… гитара у меня есть... давайте ещё микроволновку.

— Это всё, сэр?

— А поправки можно вносить по мере существования?

— Нет, сэр.

— Тогда всё.

— Благодарю вас, сэр.

— Когда будет готово?

— Уже готово, сэр. Только закройте глаза.

— Надолго?

— Вы сами почувствуете, когда стоит открыть их.

Мысль скользила по поверхности стёртой индивидуальности, и я не ощущал ничто каждым кварком себя. Так, будто я вновь постиг истину. Жаль, что это состояние продлилось сравнительно недолго, и меня вырвали из небытия вопли кошек от контакта с енотом. Он дёргал их за усы, а они пытались увернуться от его проворных лапок, но учитывая то, что они все втроём находились в одной коробке, сделать это при всём желании не представлялось возможным. Они отчаянно визжали вне зависимости от погоды, пока я не освободил их. Тут же своды помещения окрасились радужными возгласами кошачьих голосов, а енота я, всё же, наказал, заперев на пару часов в туалете.

Спустя как раз пару часов я зашёл в туалет, но енота в нём не оказалось, как мне поначалу показалось. Только сделав свои дела, и нажав кнопку смыва, я понял, что он находился в бачке, так как во время смыва почему-то начал конвульсивно биться головой об эту крышку в попытках вылезти наружу. Я выпустил его, и он тут же побежал водить с кошками хороводы вокруг ёлки, повсеместно и благодушно дёргая их при этом за усы. Умиротворённо расположившись в кресле, я наблюдал за ними сквозь призму табачного дыма и алкогольных испарений The Двери, излучаемых посредством колонок.

Кислота, косплей и молодость правили бал, как вдруг в дверь ворвался Джон Рид на пару с Ульяновым, Керенским, Кастро, Че Геварой и ещё какими-то проходимцами, позади которых шли Маркс и Энгельс с двуручным транспарантом в руках, возвещавшим “Follow us to Utopia”. Я посмотрел на свою одежду, и подумал, что перед этим стоило бы переодеться, да так и остался сидеть в кресле. Эта гоп-компашка устроилась в дальнем углу помещения, заняв один из столиков библиотеки, откуда впоследствии то и дело доносились возгласы, типа: «Карлуш, ну ты чего?» или «Камараде Рид, обратите внимание…». И всё бы хорошо, но в какой-то момент с другого конца в помещение высокомерно и вместе с тем без лишней помпы проникли Марат с гильотиной на поводке, Робеспьер и Дантон под руку с Франклином, Джефферсоном и Лин-кольном, и всё это под какой-то современной ярко-розовой интерпретацией Марсельезы. Эти расположились у камина, прямо напротив группы социал-коммунистов. Кошки продолжали кружить, хотя енот давно валялся в кучке собственных испражнений. Я уже не удивился, заметив Кропоткина, Бакунина и Роккера, окружённых несколькими бичуганами в чёрном с шашками динамита в руках. В отличие от всех эти стояли молча, сосредоточенно что-то обсуждали, лишь изредка искоса поглядывая на своих соседей. Никто не обращал на меня никакого внимания, и я продолжал безостановочно умиротворяться, пропитанный смыслом фраз “carpe diem” и “memento mori”.

Пока свихнувшийся контролёр-билетёр пригородного электропоезда продолжал вымогать деньги у воображаемых пассажиров и, пробираясь между их ног, недовольно по-царски цокал, когда те что-то стыдливо мямлили по поводу провоза велосипеда, за который полагается шестьдесят рублей, но о котором они не знали, собравшиеся в полумраке залы господа наконец решились обсудить будущность нашей планеты, доказывая друг другу, что именно их концепция устройства общества способна привести это самое общество к достижению всея мира и бла-годенствия.

В тот момент, когда председатель собрания окончил перекличку присутствующих, откуда-то с потолка на альпинистской верёвке спустился чёрный поп, и громогласно возвестил из-под своей бороды:

— Я всех запомнил! Никому не уйти от кары господней! Когда светская власть позабудет про Всевышняго… — он так яростно кричал, что у него из-за пазухи стали высыпаться разные любопытные предметы, как то: крохотная менора со столь же крохотной статуэткой Будды и деревянными тотемчиками, потом посыпались какие-то пучки сушёной травы и куклы из пакли. С головы свалилась митра, под которой покоилась скомканная тюбетейка, а из-под чёрной рясы проглядывали оранжевые лоскуты одеяний тибетских монахов.

Вдруг в зале чиркнула спичка, заискрился запал, расчертив сумрак помещения в сторону висящего попа, и спустя несколько секунд в том месте, над которым тот балансировал, тлели останки его приспособлений, а верёвка, на которой он висел, размеренно дотлевала до своего основания. Только вот его самого нигде не было видно. Затем, не менее неожиданно, но вполне логично по помещению прокатился возглас Нечаева перед самоубийством:

— Можете продолжать, господа!

И господа продолжили, ох, как же они продолжили! Бороды топорщились, усы неистово рассекали воздух, пиджаки в безумстве хозяев взметали свои полы выше потолка, а руки чертили в воздухе какие-то каббалистические символы, пытаясь вразумить руки оппонентов. Даже кошки, и те перестали кружить, оттащив енотовидную собаку вместе с собой под ёлку. Они накрыли его одеялом, и сами устроились рядышком, сладостно урча.

Пыль стояла столбом на протяжении нескольких часов, без кофе-пауз, без стриптизёрш. Правда, то и дело в залу врывалась труппа балерин, а под их ногами разливалось Лебединое озеро, и тогда участники собрания кричали ещё громче, чтобы поскорее спровадить их. Вот, что стоит называть профессиональной компетенцией.

Признаться, вся эта свора надоела мне довольно быстро, но поначалу я очень заинтересо-ванно слушал выступления якобинцев и прочих буржуазных пособников, после чего, хотя и с неохотой, но всё-таки рассмотрел доводы, приведённые коммунистами и, в конце концов, не смог с ними не согласиться. Меня уже было понесло на волнах общечеловеческой пролетарской любви, как из тени вышел Бакунин, и лёгким кхаканьем привлёк должное внимание к себе и своим приспешникам. Вдоволь выслушав доводы каждой стороны, я оказался вынужденным признать, что каждая из них имеет свою правду. Горький опыт будущих лет, которым я обладаю, и которого нет у них, толкал меня развеять домыслы каждого из них, приведя примеры развития общества по той или иной предлагаемой схеме. Я забыл лишь упомянуть об анархистах, вследствие чего Кропоткин, подавшись вперёд, спросил:

— А что же с нами стало?

Выслушав об анархистах наших дней, он медленно отошёл в сторонку, и думается мне, что без матерных мотивов там не обошлось, а может и обошлось. Как бы там ни было, пора заканчи-вать присваивать свои качества прочим объектам действительности.

Зала погрузилась в тишину, едва различимо было лишь урчание кошек, да шлепки падаю-щей на столешницы пыли. Каждый думал о своём, терзаемые сомненьями верить ли мне, политические представители некоторых народов земли человеческой хмурили брови всё жёстче, топорщили локти в бока всё плотнее, и время, казалось, замерло. Только ресницы ещё тревожили воздух, и я даже на секунду задумался о том, что можно было бы почувствовать себя виноватым, но тут же понял, что это пустое, и продолжил уже сидя ждать конечного вердикта этих голов.

Внезапно, словно вихрь пролетел, сняв оцепенение с этих статуй, вдохнул в них жизнь и заставил вновь неумолимо бороться за мир на земле. Господа, в двое учащённом, по сравнению с прежним, ритме, начали обсуждать новый законопроект, способный совместить в себе требования каждой стороны, и каждого народа. Да что уж народа – каждого человека, ибо воистину только каждый человек в своей неповторимой уникальности есть мера всех вещей, если верить Протагору. Вновь замелькали листы испещрённой карандашовыми пометками бумаги, зазвенели проклятия.

Я по-прежнему умиротворялся в кресле, как в помещение вбежали каменщики. Оттеснив группу спорщиков вместе со всеми их бокалами, сигарами, трубками, транспарантами и цыганским оркестром в ту часть помещения, где вдоль стен не было дверей, по линии, отделявшей эту часть залы от остального её пространства, повсеместно стали укладывать кирпичи от пола до потолка. Когда стена была закончена, изнутри послышались гулкие удары об неё, вперемешку с надутыми трубами и истерическими воплями, как вдруг правая несущая стена треснула, и через эту трещину хлынул безумный поток. Буйная вода за несколько мгновений унесла с собой, пробив брешь в стене напротив, все старания каменщиков, впрочем, как и их самих, так и прочих перечисленных выше особ.

Теперь, посреди заклубленной табаком залы образовалось шустрое и довольно широкое течение с плакучими ивами вдоль берегов, по которому мимо меня проплывали студенческие команды гребцов на байдарках, каноэ, рыбацких лодках и прочей водоплавательной дряни. По противоположному берегу реки бежали наперегонки со страусами какие-то люди, ехали гоночные и раллийные автомобили и мотоциклы, а над ними в небе парили воздушные шары, позади которых вырастали ядерные грибы на фоне Эйнштейна. С горных пиков спускались лыжники наперегонки с лавинами, а по ту сторону вдоль морского побережья усердные строители прорубали автомобильные и железнодорожные тоннели в толще горы. Наблюдать последнее мне не доводилось и об этом оставалось лишь догадываться, но что-то мне подсказывает, что там всё так и было.

Поменяв букву «г» на «б», мимо проносится тройка впряжённых слонов, тащащих на себе вагонный состав. Куски людей, только что спасших мир, торчат из окон, свисают с крыш вагонов, даже ноги слонов облеплены людьми. Все улыбаются, машут, а вместо последнего вагона танцплощадка. Ясное дело – кино снимают.

Кстати, вот и кошки проснулись. Потягиваются, зевают, моськи довольные, усатые. Вот встают, и снова начинают кругами ходить, только теперь вокруг меня, поют песни, зазывающе глядя в глаза, но так, чтобы не разбудить енота. Всё-таки, у них усы обусловлены эволюцией и по-прежнему играют довольно важную роль в общей жизнедеятельности, не то, что мои жидкие рас-теклись по лицу. Но индусы, несмотря ни на что, посылают состав за составом, и полотно не унимается ни на секунду, но вот – из окон последнего вагона напропалую топорщатся перья головных уборов индейских людей, а я не успеваю их разглядеть. В этот момент звонит мой старый друг, и в его голосе я слышу мягкое пушистое одеяло устроенной личной жизни, в наиболее широко употребляемом смысле этого смысла. От отвращения я бросаю трубку и эпично толкаю ногой журнальный столик в пропасть, оставшуюся после поездов. Да ведь даже сам журнальный столик не столько для журналов, сколько для того, чтобы занять пустое пространство, не правда ли?

Помню те поездки домой от бабушки, когда мы стояли с мамой на вокзале в ожидании ав-тобуса, и когда я говорил, что мне холодно, она отвечала: «Попрыгай!» Почти каждый раз она покупала лотерейный билет, чтобы на следующий день проиграть его усатому дядьке из телевизора, который, вытаскивая бочонок под номером «77», вот уже на протяжении двадцати лет неизменно неудачно шутит: «Топорики!» В общем, он мне тоже никогда не нравился, но нравились сами билеты, потому что были похожи на билеты на поезд, гнусаво сулившие перемены в жизни.

Но вот, всё заканчивается, индусы уходят спасать другие миры, речка пересыхает, а рельсы разлагаются на окислы азота и воспаряют в небо, дабы прорвать ненавистную озоновую дыру. А я плачу. И даже вид кошек не радует меня. Ночные кварталы спят в тишине, я выглядываю из окна и понимаю, что то, что я хочу сказать, не могу сказать даже здесь. Я почти признался в этом самому себе, но теперь, спустя столько времени, я даже не знаю – сколько? после этого признания, оно уже кажется не столь правдоподобным, но я ещё цепляюсь за него, надеясь, что оно спасёт меня от самого себя, но… в квантовой механике нет спасения, главным для меня было вовремя понять это. Она лишь помогает понять «как», но не способна заслонить собой «зачем». И я вновь ухожу от темы.

Кошки превращаются в эгоистичных выдр, а енотовидная собака снова сопит под ёлкой. Потом надо будет вытереть пепел с подоконника, а сейчас я заваливаюсь на порванный мешок кукурузы и засыпаю в позе эмбриона.

Я просыпаюсь, и понимаю, что сижу за столиком в дальнем конце совсем другого помеще-ния, совсем не в том, в котором я засыпал, но в прежней одежде. Справа от меня я замечаю Бреля и Леннона, а слева сам Мефистофель крутит в руках шишку в компании своих бесчисленных интерпретаций. Те, что справа, коротают время сигаретами, Брель помогает себе кружкой пива, а Леннон своими очками пускает в зал отсветы света, и что-то неразборчиво мурлычет себе под нос. Слева разговор сыпет колкостями и всесторонне упаивает и слушателей, и самого рассказчика. Кажется, все довольны.

Официанты в фиолетовых костюмах с красными бабочками вносят в залу столы и стулья, укрывают их скатертями, готовят сцену, раскладывают салфетки незадачливыми узорами на столах, и всё это броуновское движение наводит на предположение о том, что что-то да будет.

Официант подносит мне ламинированный деревянный бордовый листок в форме меню, который предлагает:

 Опиумный картофель с последующей доставкой клиента восвояси

 Сливки Фуко

 Спагетти под соусом «холокост»

И прочее в том же духе, такие дела.

Я достаю из сумки вино, а через пятнадцать минут ищу наиболее удобную точку на столе для моего лица.

Перекати-поле

щщуххххх

перекати-поле

щщуххххх

перекати-поле

щщуххххх

перекати-поле сгорает на солнце.

Я смотрю на носорогов, носороги смотрят на меня, между нами пустота, а рядом Хемингуэй целится в них из ружья, приговаривая:

— Если история правдива, она заслуживает права быть написанной, — не унимается он, — а успех книги прямо пропорционален материалу, отброшенному при её написании.

Над саванной проносятся фашистские самолёты, а из соседнего окопа Ремарк пытается до-нести до меня что-то на всех языках мира, но я не понимаю ни один из них. Он сокрушённо бросает винтовку, поднимается, бежит ко мне, но, не успев сделать нескольких шагов, падает, прошитый огнём крупнокалиберного пулемёта. Вместо зелёной листвы вокруг – морские волны окрашиваются кровью, а в нескольких метрах позади меня Том Хэнкс ещё не знает о том, что на следующий день ему поступит приказ спасать какого-то Райана. Воздух рассекается неимоверным гулом, содрогается земля и спустя мгновенье я бреду по пескам Сахары. Кругом желтым-желто и солнце режет распухшие веки так, что я не замечаю самолёта Экзюпери, выписывающего в небе какое-то послание. Ноги вязнут в этой горячей субстанции, и я падаю в тёмный колодец. Подняв глаза, замечаю Фауста, похожего на Дамблдора, склонённого над письменным столом так, что его борода касается испещрённых прахом свитков. Из туалета напротив выходит Сартр, поддерживаемый Гюго. Не замечая меня, он пытается вытереть рот рукавом рубашки и бормочет что-то о том, что работа – единственно истинная цель бытия. Виктор усаживает его за стол. В тусклом свете свечи видно глубокие морщины на лицах всех троих, а я полулежу в тёмном углу этой комнаты там, куда и упал изначально. Они ещё довольно долго толкуют о чём-то, и на волнах этих низких тембров я медленно засыпаю, в очередной раз, проваливаясь куда-то.

Я просыпаюсь, и понимаю, что сижу в той же зале, а точка стола, которая поначалу приютила моё лицо, теперь оставила на нём багряный узор, да к тому же эта поза нарушила кровообращение во всём теле, и половина меня онемела. Я с трудом расправляю плечи, и тут же мне на руки прыгают все мои питомцы. Публика, за ближайшими от моего столами, не изменилась, но общее количество посетителей в зале значительно возросло. Под потолком забавно переливался космический туман, и люстры давно потонули в этом чаду. Сцена, которую я поначалу принял за простой деревянный помост, как оказалось, совершала полный оборот с таким расчётом, чтобы каждому исполнителю, самовыражавшемуся на ней, было отведено время, которого хватало всего-то на три-четыре композиции. Видимо, задумано так было затем, чтобы они не затягивали, а сразу же выплёскивали квинтессенциальный лейтмотив своего творче-ства.

Мелькают гитары, барабанные установки, трубы, тамбурины, флейты, рояли, бубны и варганы. Всё куда-то плывёт на звуковых волнах, плотность населения залы давно превышает плотность населения Абхазии, и только американский Театр Мечты не пускают на сцену из-за объёма их музыкальной аппаратуры. Хотя изначально в число приглашённых не входили космогонисты, всё же их пропустили, ведь они тоже люди, и я вспоминаю, как в детстве мама говорила мне, что непременно всё будет хорошо, потом же, когда я стал занимать немного больше места в пространстве, она стала говорить, что обязательно всё будет хорошо, или не будет. Квантовые механики расположились возле самой сцены, и вскоре даже Эйнштейн нехотя присоединился к ним.

Приходит черёд Бреля и Леннона. Они впопыхах тушат сигареты и бегут, насколько это возможно в свете настольных ламп, окутанных дымом, к сцене. Видимо, они задумали что-то совместное. Приятная мелодия возбуждает слух, а голоса только дополняют её, но языковой барьер всё же имеет место быть, и они, недопоняв друг друга, смеются и дружески похлопывают друг друга по плечу. Несмотря на этот локальный провал, на их выступление зал сегодня впервые отреагировал столь бурно, и остаётся надеяться, что не в последний. Под общий восторг они возвращаются на свои места по знакомую вам сторону от меня, и на этом концерт окончен, Надежда умерла, но никто не расходится. Как ни странно, но за каждым столиком начинается беседа, и за каждым из них исключительно своя, не выплёскивающаяся наружу, будто его дубовая кромка удерживает разговор в своих строгих пределах. Но и это ненадолго. Спустя некоторое количество движений в пространстве, кольца столов расходятся, перемешиваются между собой и образуют новые на первый взгляд непонятные фигуры без граней, но даже в этом хаосе можно разглядеть порядок, верно? И пусть я искренне убеждён, что к чертям собачьим это всё, не хочу останавливать этот процесс, интересно ведь, на чём же это закончится.

Гул голосов сгущался, когда в залу вылились философы, настоящие, матёрые мастера своего дела как, впрочем, и все, кто собрался здесь сегодня, кроме меня и ещё пары-тройки существ под потолком. Устроившись поудобнее за единым огромным столом они постепенно, поочерёдно, не спеша стали толковать о высочайших в этом мире материях. За этим столом не было ни выпивки, ни табака, ни прочих психотропных веществ – эти люди сами по себе были этими веществами. Здесь не было мудрецов ни юго-восточной, ни какой бы то ни было ещё Азии, дабы не разводить демагогию о вариантах наименования одних и тех же вещей, суть которого сводится к географическим особенностям климата или ландшафта, и тут не стоит забывать помощь своим советом царя Соломона.

Философы толковали, теологи причмокивали, фотографы вспыхивали, писцы ломали карандаши, и нараставший гул оставлял всё меньше места для размышлений. Каждый стремился донести своё собственное мнение, и если бы не Сократ, всё могло бы кончиться старой доброй братоубийственной резнёй, но до этого дело так и не дошло.

Тем временем, я всё так же тихо сидел в сторонке, а мои питомцы дружно спали на мне, когда за наш столик подсел Эмпедокл со словами: «Если снега нет, то ведь это ещё не значит, что он растаял, верно?», и принялся рассказывать сюжет какого-то древнего фильма, концовка которого сводилась к тому, что главный герой вернулся из мирового турне, в ходе которого исполнял мелодию шкатулки Дэйви Джонса козами в носу. Так вот, по возвращении домой, где, как он думал, его не ждала любимая, так как перед отъездом они вроде как сильно поругались и, отчаявшись, он решился совершить нечто сумасбродное, отчего и отправился вообще куда-либо. Но нет, представьте себе, она ждала его. Некоторое время. Но так и не дождалась. И пришла встретить его, спускавшегося с корабля только для того, чтобы заявить ему об этом. Узнав подробности этого дела, он уже было бросился к её ногам, но она эти самые ноги круто развернула и поскакала куда-то, видимо, к своему новому возлюбленному, тогда как наш герой, ещё более отчаянный, чем когда либо, вернулся на пароход и вновь отправился неведомо куда, но это уже, должно быть, совсем другая история. В конце своего повествования он откинулся на спинку стула, и спросил меня:

— Ну, и как ты думаешь, где здесь мораль?

— Наверное, в том, что не стоит торопить события?

— Вовсе нет, мой мальчик. Послушай, — он наклонился поближе, будто хотел, чтобы нас не услышал некто посторонний, — неважно, сколько коз у тебя в носу – важно какое ты находишь им применение.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/_653178.jpg
На пороге кольца - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...