СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5227 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Повести Ильи Ильича. Часть третья.
Объем : 160 страниц(ы)
Дата публикации: 01.01.2014
Купить и скачать за 69 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Рассказы. Короткие истории, Книга Написано Пером
Аннотация:

Смерти в семье и неустроенность детей заставляют героя заключительной повести Ильи Ильича задуматься о непрочности земного благополучия и искать смыслы жизни.

Привыкнув действовать решительно, он многое успевает за отпуск. Видит пропадающие и выбирающиеся на прямой путь тропинки. Слышит гул безвременья и отклики живых, ставших мертвыми. Прикасается к силе вихря, несущего волю.

Жизненные обстоятельства начинают складываться в его пользу, и он надеется, что если обо всем, что придумано на земле, думать своей головой, и крепко верить в то, что есть в душе с самого детства, то с божьей помощью можно выбраться на прямой путь.

Отрывок:

5. ЗА ОТПУСК

Привычный круг (1)

Будильник прозвенел в пять пятнадцать.

- Чего лежите, вставайте! – заглянул в спальню Волиных раздраженный сын и ушел в свою комнату.

Нина Васильевна могла понежиться в постели еще пятнадцать минут, ее муж, – почти час, но прокатившаяся по квартире волна беспокойства уже спутала незатейливые планы супругов.

- Пап, подойди! – многоэтажный дом спал, не услышать глухой призыв сына из дальней комнаты было трудно.

Николай Иванович прокрутил в голове, что спал всего пять часов. Перед тем, как заснуть, он слышал, как пришел сын, - относительно рано, в первом часу ночи. Наверное, решил выспаться перед единственным днем институтского расписания, в который учеба начиналась раньше половины одиннадцатого.

Волин с трудом поднялся, пообещав себе, что еще сможет прилечь.

В комнате сына было темно и тревожно. Сквозь раскрытые шторы были видны огоньки ночных фонарей и несколько светящихся окон в многоэтажном доме напротив.

Николай Иванович прикрыл за собой дверь. Рассеянного снегом и уличными фонарями света было достаточно, чтобы распознать очертания предметов и сына, который сидел на кровати, поджав под себя ногу.

- Я не спал, - сообщил он отцу.

Волин хотел подсесть к нему на кровать и обнять, но сын отгородился рукой: - Отойди, а то ударю.

Сын был вдвое здоровее отца. Волину пришлось согласиться и присесть на диван от старого кухонного уголка, который стоял напротив кровати, рядом с компьютерным столом.

Последнее время сын Волиных избегал родителей. Они с ним почти не виделись. Засыпая под утро, сын крепко спал, когда родители уходили на работу. Вечером уезжал на разъездную курьерскую работу до того, как они вернутся. Приезжал, когда спали уже родители. Записки на кухонном столе и короткие телефонные звонки, которые он спешил оборвать, - вот ставшее для них обычным общение. Общая неустроенность внешней жизни проявлялась в его поведении особенно ярко. Николай Иванович не мог исключить и влияния на сына своих мыслей, тревожных в последнее время. Его продолжение, его кровь, сын должен был чувствовать, как сильно не нравится отцу многое из окружающего.

Отец посмотрел на крепкий торс сына, на его склоненную стриженую голову, непонятно как различил в полусумраке потухшие глаза и сжатые покусываемые губы, физически чувствуя, с каким трудом пролезают сквозь них слова. Сын казался похожим на нахохлившегося глухаря, одиноко токующего в пустом лесу. И так вдруг захотелось Николаю Ивановичу вернуть старое доброе время, когда сын умещался еще поперек кровати, чтобы лечь рядышком, приобнять его, почувствовать всем телом, как он успокаивается, прижавшись, и засыпает.

- Ты опять поздно лег?

- Для меня не поздно. Даже рано. Я вчера специально пошел на тренировку, а потом на работу. В восемь вечера почти засыпал за баранкой. Пришел домой - не ел, почти не сидел за компьютером. Лег часа в два. Делал, как ты учил. А заснуть все равно не мог. Какие-то придурки за окном громко разговаривали. Потом где-то полилась вода. Кто-то ругался, хлопали дверями. Машина буксовала на повороте… Я честно хотел уснуть, но не мог.

Отец никогда не испытывал проблем со сном и считал, что у сына их тоже не должно было быть. Причинами его бессонницы Николай Иванович полагал вечернюю работу, которую сын нашел, чтобы не просить у родителей денег на карманные расходы, полуночное чаепитие после работы и ночные просмотры сериалов на компьютере.

Институт сына не дисциплинировал. После третьего курса ребят почти перестали учить: два выходных в неделю, не больше трех пар в учебные дни, и часто пустые первые пары, - те, которые с восьми тридцати.

И все же, как можно не уснуть, если устал?

Когда проявилась сыновья бессонница, Волин поделился с ним своим приемом засыпания, - лежать на спине с закрытыми глазами, установить в них абсолютную темноту, и представлять себя поднимающимся вверх. Николай Иванович не надеялся, что у сына сразу получится увидеть внизу свое тело. Но хотя бы чуть приподняться, чтобы помочь сознанию перейти на низкочастотный уровень колебаний, - для Николая Ивановича, сколько он себя помнил, это было не сложно. А у сына не получается. Почему? Что затаилось в его душе?

- Наверное, ты переутомился. Может, тебе бросить работу?

- Ты не понимаешь, - перебил сын. – Мне надо уставать, а я не устаю. Мне надо что-то делать. Куда-то идти. Не сидеть - идти. А дома мне нечего делать. Я специально ухожу. Мне давно надо жить отдельно или куда-нибудь уехать.

Разговор затягивался. Николай Иванович с сожалением подумал, что долежать сегодня не получится.

- Зачем ты заставил меня не пить? – спросил сын. – Ведь так просто жить, как все. Не надо никакой информации. Не надо ничего искать и знать. Просто жить. Одним месяцем, неделей, днем. Примитивные желания. Никаких страданий. Выпил, забылся – живи с чистого листа.

В голосе чувствовались неуверенность и боль. Как они отражались на лице, в темноте не было видно, но голос смягчился.

- От себя все равно не убежишь, - не смог удержаться отец. - Я же тебе объяснял. Есть то, что выше нас. Что нас укоряет и заставляет развиваться. Зачем? Чтобы прожить с пользой. Своим манером и своим усилием. А алкоголь и другие яды парализуют волю. Какая с ними жизнь? Одно забытье, да ложь.

- Не перебивай! Я все знаю, что ты хочешь сказать. Ты уже сто раз это мне говорил. Все эти книжные слова, посыпанные нафталином. Может быть, я и приду к ним потом. Но пока я их не понимаю. Я просто хочу радоваться жизни, которая вокруг меня. А она меня совсем не радует! И твои слова не радуют. От них и скучно, и грустно, и просто никак.

Николай Иванович хотел возразить, но передумал; решил принять долю сыновьей критики. Ему давно было известно, как трудно формулировать собственные мысли - так, чтобы они стали понятны. Он знал, что от стремительных образов до медлительных слов большая дистанция. Не всегда удается ее проходить. С сыном у него редко, когда получалось, так что разочарование сына было справедливым. Но, слава богу, вместе с разочарованием и критикой, отец разобрал интонацию родства. Сын чувствовал его. То есть не только слышал и разбирал слова отца, но догадывался, о чем он думал и что хотел неумело донести.

- Ты посмотри вокруг себя, - продолжал сын. - Где те люди, про которых ты говоришь? Те, кто нас окружает, - ты лучше меня видишь, как они примитивны! К чему они стремятся? Устроиться в жизни! Наесться! Разве они смогут измениться? Нечто, плывущее по течению, - вот кто они.

- Возьми наших отличников. Делали недавно экструдеры у деда, который уже ничего толком не может объяснить. Как ни странно, у одного парня проект экструдера получился и без объяснений. И так смешно было смотреть, как он обрадовался, что у него получилось, а ни у кого больше - нет! Да может, и у него не получилось, но кто его проверит? Но я не про обман его подумал тогда. Я подумал, что вот он проявил смекалку и умения, радуется, а что дальше, – кому он нужен со своими проектами? Если возьмут на завод, то не инженером. Инженер будет оттуда, откуда технологии. В лучшем случае возьмут масло менять. И если всех замучит своей правильностью и научится прогибаться, лет через двадцать станет главным механиком. И вот если он этого добьется, то что, его жизнь удалась?!

Сын вспомнил про свою практику. На современном заводе, куда он устроился, были итальянские автоматические линии, менеджеры с высокой зарплатой без технического образования и инженерно-рабочий контингент из районных центров, приманенный трудоустройством и социальным пакетом. Сын помогал механикам, зацепившимся за город и вроде бы довольным своим положением. Они, не спеша, обслуживали технику, в строгом соответствии с регламентом и средними городскими заработками. Работу, которую механики растягивали на всю смену, можно было сделать за пару часов. Глубоко разбираться в механизмах не требовалось – на это был итальянский инженер.

Перспективы работы для дипломированного городского парня нарисовались скромные. Годик на линии в три смены и за деньги, которые сын зарабатывал, развозя пиццу три вечера в неделю. Потом, если освободится место механика с нормированным рабочим днем, - скучная работа и зарплата, достойная, чтобы не умереть семье с голоду. Верх карьеры – главный механик. Но для этого в течение многих лет надо еще доказывать свою лояльность. В частности, научиться обводить на чертежах фломастером нужные коммуникации, чтобы ход производственного процесса был понятен блатному молодому директору, отягощенному гуманитарным образованием. Следить, чтобы механики не болтались без дела. Умение рассчитать экструдер, на что сподобился чудак из группы сына, тоже могло пригодиться, но, вероятно, в последнюю очередь.

Николай Иванович сказал тогда обычные слова: мол, как-то надо начинать, и что все так начинали, хотя хорошо понимал их неубедительность. Очень уж хотелось вразумить, помочь, доказать, что должна быть в самостоятельной жизни светлая цель. Вот только нужные слова никак не подбирались. Скорее всего, он их и не знал. Волин вспомнил, как ему даже стало стыдно, когда он подумал, что, не зная и пытаясь доказывать, он почти присоединяется к хору обманщиков.

Вот и теперешний их ночной разговор не заладился и как-то очень быстро стал походить на все прежние. Только тон бесполезности и безысходности молодого желания пригодиться стал ярче из-за ночи и грустнее.

Говорить в целом было не о чем. Ничего конкретного. Отголоски эмоций. Обида. Серьезно надо было говорить иначе. Помочь и подсказать можно, если раскрыться друг другу. Но ни сын, ни отец пока не были к этому готовы.

Волин решил помолчать и послушать, но сыну не о чем было откровенничать. Не было у него за душой ничего, кроме не проясненных эмоций.

- Ничего ты обо мне не знаешь, - подытожил сын с грустью.

Наверное, он был прав, но только наполовину. Волин о многом догадывался, а многое мог бы понять и без рассказов, если бы захотел.

В машине Волин иногда включал музыку, которую слушал сын. Почти все бившие по голове рок-н-рольные и металлические мелодии ему хотелось выключить, но некоторые композиции, и не только лирические, ему нравились словами, в которые он пытался вслушаться. С разбором на слух английских слов у Волина было туго, а вот нехитрые русские тексты крутились в голове, пробуждая воспоминания о юношеских страстях, которые переживал теперь сын.

Стремление к абсолютной свободе, которой никогда не бывает наяву. Несправедливость, которую невозможно побороть. Отсутствие полутонов, - жизнь как яркая вспышка или как тусклая беспросветность… Он думал, что прошел это навсегда, а вот опять задумался. «Разбежавшись, прыгнуть со скалы…», - как это казалось смело! Но вот что было интересно Николаю Ивановичу когда-то давным-давно и что, как он уверен, было главным и для сына, - не прыгать, чтобы «она» раскаялась и поняла «кого потеряла», а пережить этот прыжок. Попытаться ответить на возникший вопрос жизни и смерти. «Вот я был, и вот меня не стало». Как может быть, что не стало?

Волин об этом хотел поговорить с сыном, но пока не очень понимал, что конкретно хотел ему рассказать. Что неожиданно пришел к тому же вопросу, с которым вроде бы расстался в юности? Что потерял веру в пользе своей жизни и что не больше сына понимает, зачем живет? Что в юности ситуация смерти была просто игрой, а теперь она приблизилась естественным ходом вещей?

Не до конца проснувшись, отец мучительно соображал, что ему говорить. Желания что-то подсказать или чему-то научить разбивались о действительность, которая рисовала другие направления развития и иные приложения сил, чем те, которые подсказывала совесть. Ситуация казалась патовой. Только сам сын и только своим усилием мог ее разрешить.

Так они и сидели оба, как две нахохлившиеся молчаливые птицы, не в силах рассказать друг другу то, что чувствовали, до тех пор, пока в комнату не заглянула обеспокоенная их затворничеством и уже успевшая умыться Нина Васильевна.

- Мальчики, вам включить свет?

-Ты-то хоть уйди, - сын резко поднялся.

Волин тоже встал и увлек супругу из комнаты:

- Ты не обижайся на него, он не выспался. Совсем не спал ночью. И теперь ему лучше уже не ложиться – через пару часов поедет на занятия.

- Как же он поедет? Он заснет. Надо ему запретить ехать на машине.

- Ему уже ничего нельзя запретить. Не переживай. Даже с заторами езды не больше получаса. Он не успеет заснуть.

- Ты должен ему помочь, раз взялся воспитывать, - говорила Нина Васильевна мужу, укладывая на кухне волосы. – Неужели ты не видишь, к чему может привести его агрессия? Разве можно так говорить с матерью? Это твоя вина, твое воспитание. Ты всегда говорил, чтобы я не вмешивалась. Зря я тебя слушала. Надо было воспитывать его, как Влада, не знали бы никаких проблем.

Владислав был их старшим сыном. Ему исполнилось двадцать семь. Он был женат, жил отдельно, у него было двое маленьких детей, он сам содержал свою семью, и с ним никогда не было проблем. С ним не было проблем, потому что он пошел в породу жены. А младший пошел в отца. Поэтому отец многое ему прощал, и пытался скрывать от матери и один боролся со многими неприятностями.

Мать не знала, как он забирал его из милиции, куда тот с товарищами попал в день своего рождения, в четырнадцать лет, когда пил пиво в городском саду, и как они ходили с классной руководительницей на административную комиссию, где их положительного сына поставили на учет.

В шестнадцать лет с подсказки матери про запах табака от одежды он нашел у сына сигареты и опять постарался ее не беспокоить. Ему повезло, сын смог понять и отказаться от табака, - и боль отца понял, и привычка у него еще не сложилась.

Но еще не раз сжималось отцовское сердце. И когда слышал про кальян. И когда вынужден был подкидывать информацию про алкоголь. И когда пришлось самому показывать пример, совсем бросив выпивать, но вместе с этим и бывать на товарищеских посиделках, ходить в гости и даже символически поддерживать компанию на работе, - отказаться от многих привычек, скрашивавших будни.

И табак, и алкоголь, и другая дурь приходили не только с улицы, но и из школы, и из спорта, куда Волины рано отдали сына, надеясь, в том числе, отвезти его от уличных соблазнов. Николай Иванович не забыл, как половина спортивной команды сына вдруг начала страдать утренней апатией и прикусанной верхней губой, а, убираясь дома, родители стали находить пустые бутылки с выплюнутыми разжеванными грязно-зелеными зернышками насвая. Спортсмены часто как дети. Насвай они посчитали допустимым баловством, раз он не сажает легкие, как никотин.

Что Волина всегда удивляло, и о чем он несколько раз даже пытался заговорить с женой, чуть не выдав мужские тайны, - почему родители всегда должны быть настороже и следить за своим ребенком? Ведь пьяниц в их роду не было, курильщиков и тунеядцев – тоже. А получалось, что улица сильнее семьи. Что родителям трудно защитить детей. Что род не может или не умеет помочь. И как он не думал, не приходило ему в голову никакого другого могучего и таинственного противника, разрушающего семью и уводящего детей с правильного пути, кроме государства. И каждый новый бой за сына ожесточал Волина против государства.

Приехав на работу раньше обычного, Волин продолжал прокручивать в голове и тревогу за сына, и последние размолвки с супругой, а потом вдруг сердце так защемило болью за них, что захотелось заплакать, пока он был один. И он даже заплакал, но так, как мог бы плакать и под чужими взглядами, - сухо и без слез, отчего сердечная тоска только усилилась и захватила все его мысли.

Боже мой, как он боялся их потерять! Только в эту минуту он понял, что любовь, про которую он столько читал, о которой столько слышал, и о которой сам много раз говорил, осторожно коснулась его, доказывая свое существование. Одна только минута была, когда она проявилась легким дуновением воздуха, будто качнула незримым опахалом или крылом неведомой птицы. Только минута, в которую он вдруг ослаб так, как никогда не был слаб, и сразу после которой почувствовал прилив сил, крепкую уверенность в себе и срочную необходимость заново выстроить такие вроде бы разные свои мысли.

***

Перед обедом Волину позвонил старший сын. Николай Иванович никак не мог привыкнуть к короткому имени Владик, которым он назывался вместо не нравящегося ему Владислава.

Имя сыну придумал тесть Волина. Когда Нина выбрала Николая Ивановича в супруги, ее отец уже был военный пенсионер; он трижды в день прогуливался от дома по набережной, если не возился на даче, и читал дома странные рукописи, которые называл ведами. В долгожданном внуке тесть увидел дважды рожденного – «во плоти и духе» - и сказал, что пусть в его имени будет два корня, один из которых должен означать благость, славу или радость. Дочь и супруга тогда его слушали, а зять голоса не имел.

- Пап, вы с мамой не поругались? – спросил сын.

- С чего ты взял? Все у нас нормально. Утром отвез маму на работу. Она меня поцеловала, как обычно. Вечером за ней заеду, заберу домой.

- А почему она одна собралась в санаторий? Я ей звонил, чтобы узнать ваши планы на отпуск, а она меня, можно сказать, огорошила. Вы же всегда раньше ездили отдыхать вместе? Что-то случилось?

- Нет, все нормально. Просто маме надо подлечиться, ты же знаешь, как она тяжело переживает бабушкин уход. А меня тяготят эти санатории. Да и родителей хочу повидать. Вас ведь к ним не заманишь. И я три года уже у них не был.

- Ты извини, просто мама сказала, что вам нужно отдохнуть друг от друга, - сказал Владик. – Как-то неожиданно для меня. Я привык, что вы всегда вместе. Все хорошо?

- Конечно, хорошо. Немного младший беспокоит. А с мамой у нас все хорошо, не переживай.

- Пап, вы поселите брата отдельно. Ведь две квартиры простаивают. Пусть приучается быть самостоятельным. А то ни посуду помыть, ни постель заправить. Если ты боишься, что он девчонку приведет, то все равно когда-нибудь приведет.

Николай Иванович подумал, что старший сын мог быть священником. Говорил Влад убедительно и деликатно, не послушать его было трудно. Супруге очень нравилось, какой он внимательный: и звонит часто, и здоровьем поинтересуется. И всегда в курсе всех семейных событий.

- Как машинка? Привык или пока осторожничаешь? – спросил сын.

- Привыкаю. Хорошая. Большая. Габариты пока не чувствую, датчики спасают. А так, конечно, все шикарно. Мама очень довольна.

Волины месяц назад продали серый «Икстрэйл», на котором ездили меньше года, и купили черный «Лэндкрузер». Это была уже пятая машина Николая Ивановича, хотя водить он начал поздно, на год только обогнав старшего сына.

«Икстрэйл» Волин продавать не хотел. Машина была по нему, он сам ее выбирал и сам купил, не посоветовавшись, за что Владик критиковал отца с первого же дня. Николай Иванович не очень его слушал, но когда пару месяцев назад, поехав с женой в лес, еле выполз из неглубокой ямы, оторвав при этом зацепившийся за землю задний бампер, то к критике сына подключилась жена, а против такой артиллерии Волину было не устоять.

У Влада уже два года был «Крузак», который он считал стоящим автомобилем. Эту машину старший сын купил на свои деньги. Николай Иванович не понимал, как можно заработать за пару лет столько денег и только удивлялся некоторой части нынешней молодежи, которой это удавалось, а еще больше удивлялся, что в этой среде оказался его сын. И это сын напел матери, что в их возрасте и положении надо поменять машину на другую, более солидную.

Супруги Волины на пару зарабатывали почти как старший сын, то есть тоже очень хорошо, но не считали, что могут «сорить» заработанными деньгами. Крупные покупки они делали на другие деньги, которые водились у них благодаря теще. Николай Иванович в жизни не видел другой такой удачливой в делах и активной женщины. Каждую минуту она была в делах, и на всех хватало ее напора.

«Муж моей дочери должен содержать семью», - огорошила она Николая Ивановича, когда Нина первый раз забеременела. «Мы посоветовались и решили тебя кадрировать. Пока папу не забыли, он тебе поможет. Упускать такую возможность нельзя», - закончила она свой приговор, и Николай Иванович вынужден был стать офицером. Никогда он не хотел быть военным и если бы предполагал, что так повернется его жизнь, может, и не поддался бы уговорам будущей супруги распределиться в ее город, а выбрал бы ближнее Подмосковье. Те два его военных года теперь можно вспоминать с иронией, но тогда было не до шуток, хоть служил он в теплом, как говорили, местечке. Не его это было, и никакое самое теплое местечко ему бы не подошло.

Через месяц после тещиного решения он перевелся в военный институт, где ожидал приказа министра обороны, пытаясь понять предмет своих новых занятий. Его стремление побыстрее пригодиться очень скоро выявило ложную пафосность места, где предстояло служить.

Во-первых, почти все его остепененные начальники оказались ловкими людьми, прикрывавшимися так называемой военной наукой. Наука эта была самая обычная, но благодаря круговерчению в специфических вопросах, отслеживанию специальной литературы, контактам с прикрытой секретностью промышленностью и большому числу умолчаний позволяла многим людям слыть учеными. Диссертация была для них главным двигателем карьерного роста, позволяя занимать места с хорошим содержанием. Высокие ученые заработки были хорошим стимулом для других, неостепененных сотрудников, трудиться над диссертациями. Но не для каждого же. А казалось, что пишут все. Во всяком случае, каждый в отделе Волина в ежеквартальных планах обязывался разработать или доработать главу своей работы или сдать кандидатский экзамен. Чуть позже, прикинув, сколько лет многие из работников пишут подобные социалистические обязательства, Николай Иванович сообразил, что они блефуют, но первое время он в это почти верил: слишком серьезно все было обставлено, - с заслушиваниями на технических совещаниях, записями в секретных тетрадях и даже предложениями товарищей помочь в отдельных вопросах.

В комбинации тещи по пристраиванию зятя был еще ход с жильем. Волины жили у родителей, в хорошей переоборудованной в четырехкомнатную сталинской квартире в центре города. Места в ней хватало, по мнению Николая Ивановича, всем и с запасом, даже с учетом скорого прибавления семейства. Однако теща считала, что у зятя с дочерью должно быть отдельное жилье, и что надо уже начинать работу по его получению.

Волина прописали в общежитии, Нину – в квартире его родителей, для чего они с супругой брали отпуск за свой счет и летали на его родину. После родов Нину с ребенком должны были прописать к мужу. К этому моменту он уже станет офицером, и они встанут в очередь на жилье.

В этой многоходовке многое казалось Николаю Ивановичу сложным. Он не понимал даже, как Нина будет работать и рожать, будучи прописанной в другом городе, но жена сказала ему: «Слушай маму. Она все устроит», - и теща все устроила.

Чтобы не было лишних разговоров, Волин занял койку в общежитии, перенес туда некоторые свои старые вещи и раз в неделю там ночевал.

В общежитии он ночевал и перед ноябрьской демонстрацией, которая чуть не разрушила тещины построения.

Утром его разбудили бравурные марши из репродуктора над подъездом общежития. За окном только начинало светать, он не выспался, но с грохочущими радостью звуками спать было невозможно. Марши только подлили масла в огонь обиды, с которой он ходил весь день накануне, и утвердили решимость поступить по-своему.

Волина, для которого физкультура всегда была мучением, определили идти в спортивной колонне, да еще выдали видавший виды синий спортивный костюм на три размера и роста больше его хилого телосложения. С этим костюмом в руках он пошел жаловаться к начальнику отдела, но досиживающий до пенсии усатый невысокий полковник слушать его не стал: «Ты дурак или прикидываешься? Рисовать не умеешь, спортом не занимаешься, договориться поменяться формой не можешь. Откуда ты только взялся на мою голову и как собираешься служить?»

Полковник припомнил ему историю с плакатом.

Рисовать плакаты было важным институтским занятием. Метивший в столицу командир хотел быть в курсе всех хитростей вероятного противника и по любому поводу требовал обстоятельных докладов. Горе было полковнику, докладывающему генералу без красивых плакатов, поэтому подготовка к докладам выливалась в аврал для всего отдела, затягивающийся до полуночи.

Однажды, когда жребий докладывать выпал начальнику Волина, его тоже привлекли к плакатной деятельности. Надо было доработать пять старых плакатов и нарисовать столько же новых. Работу разделили. Один из плакатов, самый простой, с двумя рисунками, тремя формулами и несколькими надписями, достался Волину, который не только чертежными, но и простыми буквами писал как курица лапой. В первом классе, когда дети учились каллиграфии, Николай Иванович много болел и писал поэтому, как сам научился, - все буквы в разные стороны. Чертить для него было вообще заоблачно. В университете, где он учился, начертательных наук не преподавали, а школьную четверку за черчение ему натянули, чтобы не портить аттестат.

Получив задание, он честно и сразу предупредил, что не сможет написать заголовки и обозначения, но когда около десяти часов вечера закончил выводить на ватмане рисунки и формулы, все от него отмахнулись, – и заняты были, и раздражены, что задерживаются на работе. Поэтому пришлось лепить буквы самому, в чем после минуты унижения следующим утром оказался большой плюс на будущее – чертить его больше не заставляли.

Воспоминание о плакате прибавило Волину уверенности, что тут над ним издеваются, и, сложившись с шумом собирающихся на демонстрацию людей, хлопающих дверьми, шагающих взад-вперед по коридору, заполняющих туалеты, умывалку и кухню, и с громкой музыкой за окном, зовущей строиться, - побудило двинуться против течения. Он надел обычную одежду и прошел в общей колонне демонстрантов, односложно отвечая на вопросы начальника и подколы ребят, нагруженных знаменами и транспарантами. Среди окружавших его серых и правильных людей Волину было тяжело. Очень ему хотелось перейти в соседнюю заводскую колонну, где зажигал подвыпивший аккордеонист, поддерживаемый задорными женскими голосами…

Разбирался с вопиющим примером политического демарша молодого специалиста замполит управления, только назначенный на должность. Всегда улыбчивый моложавый хохол, аккуратно распределяющий светлые волосы по начавшей лысеть голове, в принципе был человек приятный во многих отношениях, пока дело не затрагивало его обязанностей. Он засиделся инструктором в политотделе и, получив новую должность и очередное звание, с удовольствием их отрабатывал. По его указанию Волина должны были пропесочить на собрании, вплоть до исключения из комсомола за малодушие и политическую близорукость. Но на комсомольском собрании отдела, несмотря на присутствие начальника, рассказавшего, какой Волин неподходящий человек, его осудили вяло, ограничившись устным выговором. Пришлось замполиту организовать комсомольское собрание управление, на котором вкрадчивым голосом по-дружески рассказывать молодежи, что Николай Иванович стремится в кадры, а в кадрах нужны люди, для которых служба народу, во всех ее проявлениях, - честь.

После его выступления сам Николай Иванович захотел, чтобы его побыстрее исключили и из комсомола, и из этого глубокомудрого института. Однако процедура затянулась. Пришлось повторять ребятам свой рассказ и об отношении к спорту, и о выданном ему спортивном костюме, и о просьбе его заменить, и о том, как он честно предупреждал, что не хочет выглядеть пугалом и не пойдет. А потом целый час слушать оживившуюся дискуссию, в которой парни из соседнего отдела свели разговор к сложившейся ненормальной практике отношений между начальниками и гражданскими молодыми специалистами. В итоге его не исключили и не помогли тем самым избежать службы, хотя замполит и пообещал на прощание в этом поспособствовать.

Кадрировавшись, Волин оказался в другом управлении института и редко встречал замполита, а когда встречал, на душе становилось нехорошо, как будто он его обманул. Он даже поделился этим с тещей, сказав, что чувствует себя игроком, знавшим выигрышный ход, и что это нечестно по отношению к людям, соблюдавшим правила игры. «Не мы придумали эти правила, - ответила ему теща. – И никогда я в их игры не играла. Я эту обманку всегда старалась обойти, чего и тебе советую. Этот замполит сам дурак. Захотел покрасоваться перед пацанами и девками. Таким деятелям только дай волю. А так даже хорошо получилось, что он обделался. Дали ему понять, что нет за ним никого. А если не понимает, то это его дело. Ты за него не переживай. Ты свою жизнь строй. Не вечно же тебе помогать будем, как ты думаешь?»

Теща Волина умерла три месяца назад. За год перед этим случилось в их семье сразу две смерти. Отмучилась раком старшая сестра Нины, а следом за ней ушел на рыбалку и не вернулся тесть.

Свояченица жила на благословенном Черноморском побережье Кавказа и была очень гостеприимна. В ее семье каждый год гостили и Волины, и даже его родители, а уж теща с тестей не по одному разу. Сгорела она за год, успев с маминой помощью пройти все обязательные и лучшие медицинские процедуры, от каждой из которых ей становилось только хуже. Когда она умерла, теща очень винилась, что доверилась своим друзьям и не послушала местного врача-умника, который предсказал все, что случилось, советуя оставить дочь с семьей и дать ей возможность медленно угасать, обещая не меньше трех лет жизни. Теща просила семью простить ее и еще просила поплакать тестя, а у того дергались уголки губ и дрожали руки, но глаза моргали без слез.

Никогда до смерти дочери теща не показывала, как любит мужа. Волину часто даже неловко было слышать, как она иронизирует над его увлечениями. Над странной сказочной речью, которой он вдруг мог заговорить, хитро смотря в глаза. Какими-то музыкальными забытыми словами, красивыми, неотмирными. Или над бородой и длинными волосами, которые он отпустил, и которые теще очень не нравились. Она и прикрикивала на него частенько и укоряла, что перестал помогать ей по хозяйству. А тесть только улыбался в ответ и переводил все в шутку. И только, когда тесть умер, Волин понял, как она его любила. Не умела она по-другому выказывать свою любовь.

Она плакала на его похоронах, но, не изменяя себе, продолжала хлопотать. А уже после сорока дней вдруг пошла в больницу. За всю совместную с Ниной жизнь Волин не помнил, чтобы теща брала больничный лист. И даже когда она зачастила в поликлинику с анализами, а потом Нина настороженно сказала, что у мамы диабет, не очень тревожился. Он знал многих живущих с диабетом. Режим, диета, таблетки - ничего страшного. Хотя, конечно, как-то странно все у них шло, одна неприятность за другой.

Все думы эти и воспоминания, теребящие Николая Ивановича, нисколько не мешали его работе. Он разговаривал с сотрудниками в комнате, бил по клавишам клавиатуры, оттачивая выводы очередного отчета, и несколько раз звонил домой двум дедам-профессорам, которые уже плохо ходили и которых беспокоили только в исключительных случаях, когда не набирался кворум для заседания диссертационного совета.

Волин третью неделю исполнял обязанности ученого секретаря. Настоящий секретарь, уезжая в санаторий, воспользовался умением психологически обрабатывать людей в свою пользу. Выбрав Николая Ивановича, он несколько раз по-свойски обрисовал ему текущие умолчания и возможные опасности, поджидающие совет, и так образно, что человек с воображением просто обязан был поверить, что только от его работоспособности и порядочности будет зависеть, оказаться секретарской голове после отпуска на плахе или нет. «На экспертный совет не езди, как-нибудь оправдаемся, я сам потом съезжу», - позаботился он о нем напоследок, делясь важностью собственных дел. И даже передернулся лицом, когда Волин ему ответил, что не видит в его делах ничего страшного, все они будут переделаны, так что пусть спокойно отдыхает.

«Хорошо вам, здоровым, - перевел секретарь разговор на тему собственного здоровья. – Ничего у вас не болит. А мне каждый год ЖКТ чистят. Вас бы на эти санаторные муки. Оттуда все как один уезжают счастливые, что все закончилось. За пару дней до конца срока уже светятся».

Обрюзгшее грубоватое лицо секретаря резко контрастировало с нежной белой кожей его тела, которая светилась, и особенно молодо, как рассмотрел в бане Николай Иванович, в месте выхода желудочно-кишечного тракта, отвечавшего болями за удовольствия от обильной еды и чрезмерного питья. Можно, конечно, было ответить: «Ешь не жирно, меньше пей и забудешь про Клизьмоград», - но ведь это все равно, что в душу плюнуть, усомнившись в пользе награды, которую секретарь организовал себе за нервные издержки деятельности.

Осуждая секретаря, злился Волин, на самом-то деле, на себя. Секретарь очень хорошо оттенял зигзаги жизненного пути Николая Ивановича, который вроде бы всегда делал то, что было ему интересно, но только отчасти. В глубине души с юности считал Волин себя натурой утонченной и склонной к искусствам и наукам, а судьба точно издевалась над ним, закруживая вокруг места, отвечавшего его предназначению только названием, да еще отнимая столько душевной энергии, что остатка хватало разве только на разные размышления, но не на полезные дела.

Он ведь работал в том самом институте, из которого сбежал двадцать лет назад, думая, что навсегда. Дождавшись квартиры, он с удовольствием для себя и своих командиров ушел из армии при первых же оргштатных мероприятиях. В семье ему не перечили - повезло, что наступило время реформ и стремительного падения престижа армейской службы.

Продукция предприятия, где долгие годы работала теща, оказалась востребованной на рынке, а пока это доходило до большинства рабочих и служащих, некоторые руководители и общественные активисты, включая тещу, скупили у них акции своего заводика. Теща после этого стала зарабатывать так хорошо, что другие члены семьи могли бы не работать. Вернее, могли работать не за деньги, а чтобы это было им интересно.

Устроившись таким образом, Николай Иванович десять лет кружил по городу между научными организациями: защитился в местном университете, преподавал, боролся за гранты, проводил инициативные исследования, - пока не оказалось, что его умение хорошо писать статьи, обзоры и отчеты о научной работе к началу нового тысячелетия оказалось нужным в своем первозданно бесполезном бумажном виде только военному институту. Подобное притягивается подобным, поэтому как не оттягивал Волин момент своего возвращения туда, где когда-то его не любили, этот момент наступил.

Правда, теперь уже Волин мог посмеиваться, если бы захотел, - в финансовом отношении он от работы не зависел, а, кроме того, помудрел, пообтерся и научился организовывать себе работу самостоятельно. Последнее нынче было ценным качеством. Современное государство, как понимал его Николай Иванович, готово было отчислять людям долю своей сырьевой прибыли за выполнение полезных работ, только не знало, какие работы ему полезны. Государству надо было подсказывать, а людям, занимающимся непроизводительным трудом, делать это было особенно просто. Для этого требовалось разыграть нехитрую трехходовку. Сначала надо было работу придумать. Потом убедить, что она актуальна, себя и всех, от кого зависело принятие решения. Нежадный человек при этом был особенно убедителен. А потом грамотно выполнять заказ, не закладывая проблем, за которые могли бы ухватиться военная приемка, прокуратура или другие органы, контролирующие законность расходования бюджетных денег.

В памяти опять всплыл ученый секретарь. Наверное, потому что Николай Иванович сидел на его месте и скучно рассказывал членам совета о стоящем перед ними соискателе. Перед этим председатель совета, вольготно устроившийся в большом кресле у противоположной стены комнаты, голосом уставшего барина выказал ему свое расположение и, ударив деревянным молоточком по медной тарелке, не удержался от шутки в адрес неумолкавших ветеранов. Два старика надулись, хотя пошутил он над ними необидно. Чаще бывало наоборот. «Я думал, Иван Иванович делом на работе занимается, - мог рассказать он про заслуженного человека просто так, к слову. – А у него книжка про Луку Мудищева на столе».

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/_653485.jpg
Повести Ильи Ильича. Часть третья. - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...