СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5206 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Сумасшедшая: первооснова жизни и смерти
Объем : 346 страниц(ы)
Дата публикации: 25.09.2015
Купить и скачать за 50 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Религия и вероисповедания, Конкурс
Аннотация:

В монографии на основе современных научных и философских исследований раскрывается содержание жизни и смерти, бытия и небытия, отношения между телом и психикой. По мнению автора человека делает человеком прежде всего формирование и закономерное развитие в его головном мозге психики: нейронных объединений подсознания и сознания. Поэтому автор, дав современное научно-философское описание психики, рассматривает жизнь и смерть через призму функционирования индивидуальной психики – я-психики. Взяв за основу реальный жизненный эпизод – гибель в автокатастрофе двух из трех членов семьи, автор, используя художественные и научно-популярные способы донесения информации, рассматривает как психика третьего члена семьи выходит из состояния комы и шаг за шагом возвращается в повседневную жизнь, но уже с измененной внутренней системой взглядов. Автор показывает, что жизнь (бытие) – это текущее существование психики, ее присутствие в себе, для себя и для других, а смерть (небытие) – это существование предшествующих состояний материи, которые в течение миллиардов лет формировали условия для организации психики и по-прежнему влияют на ее развитие.

Для преподавателей, студентов, аспирантов гуманитарных и естественнонаучных дисциплин, а также для всех, кто хочет разобраться в фундаментальных и определяющих вопросах существования человека в масштабах Земли и космоса.

Рейтинг 16+

Отрывок:

Предисловие

Изначально я планировал написать эту книгу в художественном стиле: повесть «Сумасшедшая» должна была стать моим третьим художественным произведением. Я предполагал «разбавить» реальное событие, рассказанное мне Светланой, своими научно-философскими размышлениями, изложенными в доступной художественной форме. В своем роде, вышедшая книга планировалась как очередной этап популяризации проблемы места человека в масштабах Земли и космоса, над которой я работаю уже больше двадцати лет.

Но, чем больше я работал над книгой, тем мне меньше хотелось размениваться «на мелочи»: вводить диалоги, «закручивать» сюжет, примитивизировать текст, упрощать проблематику, фантазировать. По мере написания книги, углубляясь в рассмотрение первооснов Мироздания, во мне проснулось желание пусть в менее аргументированной, научно-популярной, иногда, в чисто философской форме, раскрыть современный уровень исследований существования человека, особенно проблему жизни и смерти. Поэтому я и дополнил название книги: «Сумасшедшая: первооснова жизни и смерти». Хотя правильное название - «Сумасшедшая: первооснова бытия и небытия», потому что понятие «жизнь» с современной научной точки зрения некорректно использовать по отношению к человеку и его пространству существования. Но я сознательно пошел на эту «ошибку», потому что хотел прямо с названия показать неискушенному в академической терминологии читателю, о чем будет идти повествование.

Таким образом, книга «Сумасшедшая: первооснова жизни и смерти» - это философское рассуждение-обобщение современных исследований проблемы бытия и небытия в нейрофизиологии, психологии, философии и космологии, разбавленное и обыгранное вокруг реального события. Рассказанный мне эпизод жизни позволил «войти» в эту проблематику и максимально упростить ее донесение, хотя, по возможности, я специально использовал современную научно-философскую терминологию, чтобы люди привыкали к ней. Не за горами время, когда она войдет в повседневный обиход как вошли такие научно-философские понятия как «материя», «космос», «существование» и т.п. Поэтому предлагаемое произведение – это коктейль из философии, науки и классической художественной прозы, которое максимально правдиво и достоверно раскрывает современный уровень понимания первооснов мира и человека.

С глубоким уважением ко всем читателям,

Особенно дочитавшим книгу,
Особенно-особенно сделавшим выводы,

И особенно-особенно-особенно воплотившим эти выводы в повседневную жизнь.

Доктор философских наук, профессор

О.А. Базалук

Глава 1.

Психика – первооснова
существования человека

Я

впервые узнала о ее существовании когда пришла в себя. Тридцать два года я жила как все: была женой, матерью, гражданкой Украины со специфичным славянским менталитетом, и меня все вполне устраивало, потому что я не была лучше других, не была и хуже. И я совсем не стремилась узнать, что лежит в основе моего существования, потому что даже не подозревала о существовании такого вопроса. В потоке повседневной суеты, решения ежедневных проблем, удовлетворения постоянно возрастающих потребностей, отвлеченные философские вопросы на ум приходят редко, да и то, главным образом, в минуты тяжелых утрат или перед лицом смерти. Вот и я столкнулась с этим, как раз после автомобильной катастрофы, которая в совершенно новом свете представила не только мою жизнь, но и повседневное существование общества, в котором до недавнего времени я счастливо жила. Автомобильная катастрофа перевернула привычный для меня мир повседневности и открыла иные измерения человеческой жизни: передо мной предстала грандиозная картина существования моего внутреннего мира – моей психики.

Страшно подумать: пока мое тело мертвым поленом повисло на растяжках в реанимации, пока зафиксированные гипсом конечности застыли как каменные изваяния, а я сама полностью не ощущая своего тела, балансировала между жизнью и смертью, скорее ближе к последней, моя психика вдруг обратила на себя внимание и во весь голос заявила о своей самостоятельности и желании жить, существовать. Впервые за моим внешним «я» - телом, к которому я привыкла и которое считала основой своего присутствия в окружающем мире, открылось мое второе «я» - психика, и я впервые поняла насколько первое «я» является поверхностным и призрачным, и насколько второе – действенным и определяющим. Оказалось, что моя плоть являлась жалкой марионеткой в руках действительно определяющего начала – моей психики. Оказалось, что тридцать два года, не разобравшись в приоритетах, пойдя на поводу ошибочных суждений, навязанных системой образования и рассуждениями близкого окружения, я уделяла внимание второстепенному и совершенно неглавному в моей жизни. И только сейчас, после того как я впервые перестала чувствовать тело, когда обстоятельства вырвали меня из мира постоянных социальных, материальных и духовных забот, занимавших каждую минуту моего повседневного существования, когда я предстала перед лицом смерти, небытия, моя действенная основа проявила себя. Я вдруг с удивлением обнаружила, что за тленным и смертным, которому мы уделяем практически все время своей жизни, стоит нечто более важное и действенное, что остается жить даже после разрушения функциональной активности тела, что борется за свое существование до последних проблесков сознания – это моя психика, причем не как призрак, абстракция, феерия, в который нас заставляют верить, а как функционирующая реальность, которая существует по своим законам, далеким от законов биологического существования тела.

Образ существующей психики оказался настолько реальным, действенным и ощутимым, что я сначала не поверила в него, приняла за галлюцинацию, предсмертное больное воображение, - слишком прочны во мне были стереотипы взглядов на мир и человеческое существование. Наше и предшествующие поколения с детства приучали уделять внимание только телу: ухаживать за ним, беречь, пестовать, поддерживать здоровую функциональность. Культ красивого, ухоженного тела в мировоззрении каждого из нас прочно ассоциировался со здоровьем, долголетием, успешностью в повседневном существовании, эстетикой, сексом, здоровым деторождением. Нас приучили думать о человеке, прежде всего, как о человеке-теле, потому что это было более наглядно, видимо, ощутимо. Мы думаем, любим, представляем только образ человека-тело: красивая женщина, красивый мужчина, красивые дети. Образ красоты, критерии прекрасного, неотделимы от человека-тела, поэтому поверить в нечто иное, отказаться от привычных образов и критериев оценки, довольно трудно, даже за шаг от смерти. Человек-тело – это я, мы, они, это наши дети, наша семья, общество. Открой любой учебник, любую книгу, печатную или виртуальную продукцию, там только один образ – образ человека-тела.

Но реальность моего нынешнего состояния заставляла ощущать принципиально иное! Я совершенно не чувствовала своего тела, не видела его, практически не присутствовала в нем, но тем не менее, я продолжала жить. Точнее жила не я как тело, а жила я как психика, последний орган, который еще связывал меня с реальным миром. За первым слоем жизни я-тела, оказался второй слой – жизнь моей психики. Он был так очевиден и грандиозен, что не оставлял сомнений в своей фундаментальности и первичности. То, что я видела сейчас, в чем присутствовала и обозревала, вдохновляло и впечатляло, перестраивало и перекраивало в системе взглядов. У меня не оставалось сомнений в том, что мир истинного человеческого бытия - это мир существования психики, а дифирамбы телу, превознесение человека как существование тела – это не более чем временное заблуждение, вызванное несовершенством самой психики, которая в силу различных причин не спешила показать собственную значимость.

Понимание самостоятельного и независимого существования моего «я» как я-психики, почему-то изначально вывела его на роль лидера – первичной и определяющей организации, на фоне которой существование моего тела, как я-тела, поблекло и потерялось. Представший образ я-психики – моей индивидуальной психики, был настолько действенным и реальным, что довольно легко заслонил собою образ я-тела, который без ропота и борьбы уступил пальму первенства. Приоритет мира существования моей психики возродил надежду на выживание, на то, что потеря ощущения присутствия в собственном теле еще не означает смерть. Действенный образ я-психики остался моей последней надеждой на выздоровление, островом, на котором сконцентрировалась вся моя воля и сила, сохранившиеся после автокатастрофы. Балансируя между жизнью и смертью, практически потеряв в этой борьбе свое тело, я только активностью своей психики присутствовала в мире реальных событий, и только эта активность оставляла мне призрачные надежды на выживание.

***

Сначала психика предстала во мне многоголосьем памяти – того дня, который до сих пор хлесткой болью прокатывался по чувственно-эмоциональной составляющей моей психики. Возможно, дурман обезболивающих уколов слишком быстро освободил активность памяти, но первое, что предстало перед моим проснувшимся сознанием, были четкие фрагменты аварии.

Мы ехали с Димой и Андрюшкой в торгово-развлекательный центр «Караван» в Киеве. Самый обыкновенный субботний день, ничем не примечательный, ни о чем не предостерегающий. Муж с восьмилетним сыном забрали меня с работы, и мы по дороге решили заехать в супермаркет, погулять по бутикам в «Караване», возможно, сходить в кино. Я никогда не боялась автомобилей, но всегда садилась сзади и пристегивалась ремнем безопасности. Муж и друзья смеялись над моим страхом, но как всегда, в важных для меня ситуациях, я настояла на своем и мы всегда всей семьей ездили «пристегнутыми». Тот роковой день не был исключением – мы ехали пристегнутыми ремнями безопасности: Дима за рулем, а я с сыном на заднем сидении.

Фрагменты того дня были настолько явными и четкими, что страх повторного их обозрения вызвал панику и хаос в мыслях. Но возникшее беспокойство продолжалось мгновение: неподвластная мне рука воли заглушила ненужную активность нейронов, восстановив четкий и насильственный просмотр кадров произошедшей аварии. На мое нежелание вновь прочувствовать те страшные субботние события никто не обратил внимания. Первое понимание существования я-психики представило ее как неуправляемую с моей стороны организацию, которая открыто, словно смеясь и издеваясь, показывала свою власть надо мною и моими желаниями. Мои первые робкие попытки установить контроль над нею, подчинить своему влиянию, сметались с поразительной легкостью. Впервые раскрыв свою силу и власть, моя психика словно проверяла меня на прочность, на готовность бороться за свою жизнь, за свое будущее, фрагмент за фрагментом выдавая картины того субботнего дня.

КАМАЗ выехал на полосу встречного движения неожиданно, и все что случилось дальше психика воспроизводила словно в замедленном фильме. Кадр за кадром наша машина медленно въезжала в кабину груженого самосвала. Сзади, со своего места я видела все как на ладони, как зритель, занявший лучшие места в партере. Наше новое «ДЭО-ланос» медленно слаживалось в лепешку, по инерции втягиваясь в оранжевую кабину КАМАЗА, причем я не слышала скрежета рвавшегося металла - звук словно отставал, не поспевал за событиями. Металл рвался тихо и страшно. Он закручивался, извивался, корежился, отслаивался кусками, неуклонно приближаясь к Диме. Вот я вижу, как Дима руками закрывает лицо, пытаясь увернуться от наезжающего на него рулевого колеса и доски приборов. Боковым зрением я вижу, как Андрюшка не обращая внимания на разворачивающиеся впереди страшные события, смотрит в сторону, в свое окно. Он даже не успел повернуть голову в сторону удара – за водительским сидением он не видел, как лавина искореженного металла медленно, но неуклонно наезжала на его отца и съедала его.

Фильм остановился, кадры застыли, и я вдруг увидела себя как бы со стороны, а точнее изнутри, с позиции я-психики. Да-да, я, как я-психика ни на секунду не потеряла сознания и оказывается все помнила до малейших подробностей. Я увидела, как моя левая рука медленно поднялась и попыталась приподнять склоненную набок, как раз в мою сторону, голову мужа. Но его голова постоянно падала, безвольно, с каждым разом все ниже и ниже. Я пыталась ее зафиксировать, поддержать, но она была непослушна – Дима словно игрался со мной, по страшному, неестественно. Не было ни крови, ни боли, ни страха. При желании я могла рукой дотянуться до желтой облицовки «КАМАЗА», - так глубоко он въехал в нашу машину, но между его кабиной и мной, слева, окруженный грудой искореженного метала и пластика, сидел как живой Дима, и все мое внимание было приковано к нему, а точнее к его свисающей голове. Я пыталась что-то сказать, попросить его помочь мне, но слова застревали в горле и умирали, так и не сформировавшись в звуки. Он не помогал мне, не мог, или не хотел…

Вдруг справа я услышала, что кто-то стучит в стекло. Я не могла повернуть голову, но боковым зрением увидела чужие лица, которые что-то кричали, пытались прорваться ко мне снаружи. Но это был фон, второй план. Пока меня доставали из машины, меня волновал только один вопрос – выживет Дима или нет? Сзади мне было плохо видно его лицо. Я проводила рукой по его лицу, по губам, но крови не было - но не было и рулевого колеса. Я уже тогда поняла, что оно полностью вошло в его грудь. Но почему не бежит кровь изо рта, если проломлена грудь?

В эти мгновения я почему-то совсем не думала об Андрюшке. Я даже не видела его, хотя достаточно было только повернуть голову. Он жив. Муж своей смертью спас его, затормозил неумолимое приближение кабины КАМАЗА. Но почему Андрюша не плачет?

Что-то заставляло меня не смотреть в сторону сына, а думать только о муже. И когда меня доставали из того, что осталось от нашей машины, я думала только о Диме, хотя сказать, что он был мне дороже Андрюшки – это не правильно. Мы больше трех лет не могли зачать ребенка, я прошла сотню врачей, выпила тысячу лекарств, прежде чем появился Андрюшка, но почему-то о нем я в ту минуту совершенно не думала. Может я плохая мама? А где сейчас Андрюша?

Я попыталась напрячь свое тело, вдохнуть в него силу и энергию, но напрягать было нечего. Психика словно смеялась надо мной, открывая понимание бесформенности и безбренности моего нынешнего существования. Жила только она, - моя психика, все остальное было мертво или почти мертво.

Когда меня вытянули из машины, я увидела Диму в профиль. Такое лицо не могло быть у живого человека - без кровинки, словно застывшая маска, и бросающийся в глаза остановившийся, зафиксированный на кабине КАМАЗА его взгляд. И только тогда до меня дошло, что я осталась без мужа - одиннадцать лет совместной семейной жизни и накануне тридцати трехлетия я снова одна. Видно не даром кто-то сказал, что главное в этой жизни пережить возраст Христа: кто переживет, тот доживет до глубокой старости. Но мне видимо не судилось…

Но где же Андрюшка, ведь остался еще сын?! Где мой сын?

Состояние паники должно было вот-вот разорвать стройный ряд рассуждений моей психики, но я очередной раз отбилась. Точнее, отбился кто-то другой за меня, внутри меня, пока мне неизвестный, не раскрывающий себя. Несмотря на то, что вопрос «Где мой сын?» был важен для меня, несоизмеримо значимый, огромное нежелание его рассмотрения, боязнь открытия чего-то чудовищного и смертельного, заставило отложить мысли о сыне «на потом», загнать их глубоко в подсознание и закрыть тяжелой металлической дверью с тысячами замками.

Я всегда была сильной и расчетливой. Каждое мое действие было осмысленным и подготовленным, даже сейчас, когда я сама не сильно понимала перспективы своего существования. Огромными усилиями воли я заставила себя сконцентрироваться на понимании того, что сейчас осталось жить во мне, что сохранилось действенным и функциональным, и главное, попытаться ответить на вопрос: сколько мне самой осталось жить? И с удовлетворением поняла, что мне это удалось. Мне удалось мобилизовать свою волю и перебороть строптивость психики: она сильна и непокорна, но я последовательна и настойчива, поэтому у нее не было ни одного шанса безнаказанно властвовать надо мной. Психика впервые послушалась и подчинилась мне, и я стала смотреть на себя изнутри, глазами самой психики. Я впервые начала обозревать свое внутри, и это вдохновило, умиротворило. Я управляла ей – и это возрождало призрачные надежды…

Я, как я-психика, еще раз, практически совершенно спокойно, без паники констатировала, что своего тела я совершенно не чувствую - оно, словно перестало существовать, оторвалось от меня, отмерло. Осматривая себя изнутри, я окончательно признала, что жизнь бьется только в моей психике, в моем внутреннем «Я». Рассматривая себя внутри психики, я неожиданно обнаружила, что моя психика состоит из двух составляющих: первая, та, что подчинялась мне и была подконтрольна, которая связывала меня с миром реальных событий; вторая часть, та, что уходила воспоминаниями в далекое прошлое, что тянула в бездну эмоций и грозилась утопить, захлестнуть в чувственно-эмоциональных порывах. Оттуда веяло страхом и холодом, и там, я это четко осознавала, меня ждала гибель, смерть. Я даже боялась смотреть в ту сторону: ощущение, будто ты стоишь на краю глубочайшей пропасти, один взгляд вниз, и ты не удержишься, не устоишь, как магнит бездна втянет тебя в свои пучины и проглотит…

Значить, моя психика – это мое сознание и подсознание, это грандиозный нейронный ансамбль, реально функционирующий в моем головном мозге. Пока сознание бодрствует - психика управляема и мое «я» живо, здравствует и функционирует по определенным нейрофизиологическим законам. При бодрствующем сознании психика подвластна мне и контролируема; даже жуткие воспоминания субботнего дня словно выцвели, утратили свою актуальность, хотя, наверное, не слишком много времени прошло после аварии. Но что ожидает мое внутреннее «я» когда проснется подсознание, ведь я не могу постоянно бодрствовать, сознание тоже имеет границы своей активности?

Я не знала ответа на этот вопрос, но, судя по ощущениям сковывающего страха, который проникал в психику от одних мыслей и предположений, было ясно, что хорошего там мало. Что-то указывало мне на то, что с пробуждением подсознания целостность моей психики будет разрушена, что я потеряюсь как индивидуальность, что значимость моего «я» будет полностью низложена.

Психика как сознание стояла над подсознанием – я в этом убедилась, потому как видела себя стоящей у пропасти, внизу которой зияла бездна. Причем я обнаружила, что не просто стою над пропастью, а сама себя удерживаю над ней. И чем больше я ощущала страх и холод идущий из бездны, тем сильнее удерживала себя и не давала пропасти увлечь себя и поглотить. Падение в пропасть, - я это не просто понимала, а откуда-то знала, - граничит с ощущениями потери целостности, с соприкосновением со смертью, с ничто. Причем смерть и ничто в моем понимании вставали как понятия равнозначные, означающие один процесс – существование небытия. Хотя, если вслушаться и вдуматься в это словосочетание, то разве может небытие существовать?

Но я была уверена, что небытие существует, и это существование как раз и проходит в глубинах той пропасти, над которой меня удерживало мое сознание. И страх веющий из пропасти, как раз и объяснялся боязнью соприкосновения с небытием, опасностью низвержения в ничто и утерей целостности своего «я». Небытие пугало именно утерей собственного «я», возможностью обезличиться, раствориться в «мы» как в ничто, потому что для местоимения «я» местоимение «мы» - это в большинстве своем серная кислота, разъедающая целостность и индивидуальность, растворяющая собственность и частность: быть всем равносильно быть никем, отсюда «я» в «мы» - это ничто, составляющая, которая в любой момент может быть заменена на такую же по значимости составляющую.

***

Рассматривая свою психику изнутри, я обнаружила реальную возможность управлять своим «я». Видимо критичность ситуации, страх перед соприкосновением с небытием, укротил строптивость психики, превратив ее в послушное орудие моей воли. Обнаружилось, что мое внутреннее «я» - двулико: одна его часть находилась в сознании, или точнее являлась сознанием и управляла как джойстиком второй частью моего «я» - устоявшейся за годы онтогенеза внутренней системой взглядов. Я-сознание было первичным и послушным, хотя, безусловно, требовало к себе пристального внимания и концентрации. Я присутствовала в нем и регулировала поведение моего второго, внутреннего «я», которое представляло собой мое мировоззрение. Это было я-мировоззрение - огромный объем информации, знания и опыта, который осел в глубинах долговременной памяти за тридцать два года моей жизни. Всматриваясь в него, я видела сотни лиц, слышала тысячи голосов, чувствовала десятки тысяч ощущений, которые в комплексе образовывали слаженный, действенный хор моей прошлой жизни: общения, прочитанного, услышанного, увиденного. Единое многоголосье моей прошлой жизни оживало, как только к нему обращалось я-сознание, пробуждалось, стремилось заявить о себе и показать себя. Оно хотело быть услышанным и востребованным. Оно призывало к себе, притягивало взор, и я-сознанию достаточно было только обратить внимание на ту или иную составляющую я-мировоззрения, как она тут же пробуждалась, оживала, расцветала и была готова к употреблению: ее оставалось только взять и донести, употребить с той или иной целью.

Я-мировоззрение во всем своем информационном богатстве было направленно на воссоединение с я-сознанием: две половины моего «я» внутренне стремились друг к другу, тянулись навстречу, пытаясь объединиться, образовать единство и целостность. Но как только я-сознание отключалось, успокаивалось, я-мировоззрение тоже отходило в тень и замирало в тревожном ожидании новой близости. Запечатленные в памяти лица исчезали, голоса умолкали, ощущения растворялись в пространстве. Я-мировоззрение «засыпало», замыкалось в себе, для того чтобы вновь пробудиться под воздействием я-сознания.

Мне вдруг открылось, что мое я-сознание смотрит на мир через призму я-мировоззрения, причем первичность я-сознания или я-мировоззрения долгое время оставалась для меня открытой. Эти две важнейшие составляющие моей психики были столь равнозначны и весомы, что мне было трудно установить какая из них определяющая и наиболее важная. Поэтому я доверилась интуиции и увидела себя и свое внутри через структуру я-мировоззрения, которая как очки была надета на я-сознание. Как подсказывала интуиция в этом дуэте я-сознание было первичным.

Я-сознание, однозначно, было заложено в мой мозг природой, потому что я обозревала его как целостную природную организацию, которая корнями уходила в глубины нейронных структур психики. Корни сознания уходили в основание мозга, подчеркивая единство и целостность его нейронной организации. Определенно я-сознание функционировало в унисон работе мозга, и я многое в этом процессе не понимала и не могла разобрать. А вот я-мировоззрение – это было сугубо моим приобретением, личностным, потому что я различала его структуру, узнавала многие события и фрагменты своего далекого и недавнего прошлого. Я-мировоззрение - это совокупность информации, которая запечатлялась в нейронных объединениях долговременной памяти за годы моего взросления и семейной жизни. Это то, что формировалось во мне моими родителями, близким окружением, мной самой. Оно было ближе мне, понятнее, роднее. Это была вся моя прошлая жизнь: родные лица, знакомые события, видимые ранее пейзажи, узнаваемые фрагменты окружающей действительности.

Мне захотелось рассмотреть взаимоотношения я-сознания и я-мировоззрения более досконально и тщательно, углубиться в них, докопаться до основания, все равно заняться было нечем, а внутренняя концентрация на анализе структуры я-психики отвлекала от пугающей неопределенности моего будущего. Обозревая свое внутри, открывшийся мир функционирующей психики, я сознательно отгораживала себя от состояния тревоги и беспокойства, которые наседали, стучали пока еще в прочно закрытую дверь. Рассматривая первооснову своего существования, я отвлекалась и не слышала настойчивого тревожного стука, громких призывов открыть дверь. Всему свое время, а я еще хотела пожить…

Более тщательно обозревая структуру своего внутреннего «я», я обнаружила, что оно действительно, состояло из природного активного начала – я-сознания, и приобретенного, действенного и направляющего – я-мировоззрения. Причем я-мировоззрение в этом дуэте не было пассивным звеном. Это были не просто очки, надетые на активную природную составляющую, а очки функциональные, действенные, осуществляющие выборочный поиск, изменяющие угол обозрения в зависимости от желания я-сознания. Мое я-сознание словно находилось за я-мировоззрением, в его глубине, основании. Поэтому получалась, что, даже рассматривая себя изнутри, я смотрела на себя через сложившуюся систему взглядов - я-мировоззрение: просвечивая его, пронзая взглядом. Мое я-сознание было словно оплетено, упаковано в я-мировоззрение, поэтому любая мыслительная деятельность, активность сознания, была напрямую связана с моим жизненным опытом, с той информацией, которая была заложена в нейронные объединения долговременной памяти в течение всей моей жизни.

Все это было так сложно и интересно, что я отвлеклась от тревожной неопределенности моего будущего, забылась. Ощущение близости смерти, последних мгновений жизни, прошло, отступило на второй план, а на первый выступил методичный анализ структуры собственной психики, основания, о котором я столь долгое время не имела никакого представления.

Впрочем, и раньше в повседневной жизни я была слишком спокойна и хладнокровна, особенно, когда решалась моя судьба, перед лицом значительных перемен в своей жизни. Я редко нервничала, ругалась, волновалась. Сознание всегда преобладало во мне: и дома и на работе, может быть, поэтому я так быстро обуздала свою психику, взяла ее активность под свой контроль. Я и на своих мальчиков смотрела не как влюбленная жена и мама, а как человек, который просчитывал каждый их шаг, наперед знал каждое их движение и слово. И для меня эта прогнозируемость жизни была важнее чувств и эмоций. Я всегда останавливала свои эмоциональные порывы, понимая, что мы не рабы влечений – мы люди, сознательно выбирающие свой путь в жизни.

- Но если ты такая умная и все наперед знала, то почему не предусмотрела трагедию? – я-мировоззрение обратилось к я-сознанию, и я вдруг поняла, что я-сознание пусть и первично, заложено в мой мозг природой, но оно может активироваться и со стороны я-мировоззрения. Оказывается, в моем сознании заключена не только сила природы, идущая из глубин мозга и выделившая человека из мира высших животных, но и элемент подчиненности, который позволяет силу природы контролировать и направлять в нужное русло со стороны социального окружения. Оказывается, энергия нейронного комплекса сознания в какой-то степени подконтрольна и зависима от активности я-мировоззрения, которое само хотя и не является нейронным комплексом, но видимо образует или входит в некую нейронную структуру, которая оказывает влияние на протекание естественных процессов. Оказывается, сложившиеся на основе нейронных объединений долговременной памяти стереотипы взглядов, которые и образуют я-мировоззрение, в зависимости от степени своего совершенства могут в той или иной степени влиять на протекание нейрофизиологических процессов в я-психике: на ее познавательную и творческую активность. Наравне с другими нейронными комплексами головного мозга я-мировоззрение принимает активное участие в организации сознательной деятельности, или в том, что мы привыкли называть «мышлением».

Возможно, сформировавшаяся за последние тысячелетия нейронная структура мозга человека, как составляющую включила в себя я-мировоззрение, в результате чего у я-психики появились новые функции, например, функция смены доминант. А именно, впервые я-сознание из ведущей и направляющей силы превратилось в ведомую, контролируемую организацию, в своеобразный поисковый механизм, направленный на удовлетворение запросов от я-мировоззрения. В этом случае я-мировоззрение становится доминирующим, а я-сознание превращается в механизм, с помощью которого я-мировоззрение удовлетворяет свою естественную потребность в познании: получении, усвоении, хранении и извлечении информации. Получается, что, сформировавшись на основе я-сознания, я-мировоззрение со временем использует возможности я-сознания для формирования более совершенной собственной внутренней структуры, для организации своего внутри, которое представляет собой внутреннюю информационную базу, некий аналог предстоящего информационного пространства. Причем, чем совершеннее внутренняя структура я-мировоззрения, чем богаче внутренняя информационная база, тем совершеннее и дисциплинированнее я-сознание, тем меньше оно зависимо от активности предстоящего внешнего мира.

***

А как же чувства и эмоции, где их место в структуре я-психики?

Этот вопрос возник неожиданно, практически сразу после понимания взаимоотношений между я-сознанием и я-мировоззрением. Чувственно-эмоциональная составляющая я-психики корнями уходила в глубины подсознания, и я по глупости попыталась обозреть и ее, взглянуть в ту пропасть, из которой веял холод и страх. Это было моей ошибкой, потому что обращенный в бездну взгляд тут же был встречен и зафиксирован, словно бездна ожидала этого. Я уже не могла оторваться от втягивающей в себя глубины бездны, хотя я-мировоззрение почувствовав приближающуюся для себя опасность, попыталось избежать роковой участи, мобилизовав весь энергетический потенциал я-сознания. Но оказалось, что энергетические возможности я-сознания слишком преувеличены. Власть я-сознания, да и сам феномен сознания, в одно мгновение были разрушены и низложены, а мое я-мировоззрение вдруг явственно ощутило на себе иную силу - чувственно-эмоциональный порыв, вырвавшийся из глубин психики, из более древних зон нейронного комплекса подсознания. И всем своим внутри, всем тем, что осталось жить во мне, что раньше называлось душой, а сейчас психикой, я прочувствовала ничтожность энергетических возможностей я-сознания в сравнении с глубинными силами подсознания. Хотя сознание и подсознание были даны мне природой, их энергетические возможности оказались несоизмеримыми.

Глубинные силы подсознания играясь захлестнули я-мировоззрение, низложив его самобытность, гордость, достоинство. Они подавили я-мировоззрение со всей его внутренней структурой, со всем масштабом и глубиной. За считанные доли секунды были низложены и активность я-сознания, и мобилизующая и направляющая сила я-мировоззрения. Природная энергетика я-подсознания оказалась такой силы, что даже не было стыдно за унижения и страх, который сковал я-мировоззрение, превратил его в раба, ничтожество. В силе я-подсознания было что-то от сверхъестественного и впечатляющего, в масштабах которого терялся не только дуэт я-мировоззрения и я-сознания, но и сама я-психика преображалась, превращалась в простейшую нейронную организацию, нацеленную только на действие. Пробужденное я-подсознание подавляло все позжепоявившиеся нейронные структуры мозга, и брало правление в свои руки. Это была власть диктатора, воля тирана. Я-подсознание действовало прямолинейно, по простейшей и устоявшейся схеме: внешнее воздействие → ответная реакция мозга → соответствующее действие организма. Никаких раздумий, ассоциаций, мыслительной деятельности. Всё до примитивности упрощено, все сложности отброшены, потенциалы мозга мобилизованы на решении главного – устранении внешнего воздействия.

В активности я-подсознания я-мировоззрения просто не существовало. В его энергетической мощи дуэт я-сознания и я-мировоззрения был каплей в океане. Причем, что самое страшное, я-мировоззрение понимало свою ничтожность, но принять факт полного низложения своей значимости не могло. Да и как можно смириться со свалившимся унижением и полным отрицанием всего того, что было достигнуто за все предшествующие годы жизни? Униженное и оскорбленное я-подсознанием я-мировоззрение задавало только одни вопрос: «Неужели это и есть смерть»?

В редких проблесках собственного сознания, я вновь обнаружила беспомощность бесформенной массы нейронов, нейронных комплексов и глиальных клеток, управлять телом. Психика не в состоянии была выполнять возложенные на нее функции, хотя сама оставалась целой и невредимой. К тому же, с пробуждением я-подсознания психика утратила управление и над собой…

Я очередной раз убедилась, что моя психика жила своей жизнью, нарушая всё известное мне до сегодняшнего дня. Моя старая система взглядов потеряла устойчивость и целостность, оторвавшись не только от молчавшего и не отзывающегося я-тела, но и от той системы взглядов, на основе которой моё мировоззрение формировалось и развивалось все тридцать два года существования. И ее можно было понять: о какой устойчивости основания могла идти речь, если приоритет я-тела и все, что на этом приоритете было воздвигнуто и построено, вдруг сменило совершенно иное понимание – очевидность первичности активности я-психики. Причем, мало того, что я-психика оказалась первичной, фундаментальной и полноценно функционирующей за я-телом и вне его, но оказалось, что я-психика, в свою очередь, тоже делима и структурирована! Я-психика – это взаимодополняющее сосуществование я-сознания, я-мировоззрения и я-подсознания! Это целый мир со своей структурой и функциональными особенностями. И где мое истинное «я» в этом многоголосье структурных и функциональных «я» психики?

Я-мировоззрение все больше терялось и растворялось в бушующих порывах я-подсознания. Чем больше меня захлестывали чувственно-эмоциональные порывы, идущие из глубин подсознания, тем сильнее проявлялось беспокойство, которое ассоциировалось с удушьем. Я-мировоззрение лишенное активной составляющей я-сознания потеряло свою значимость и весомость. Оно представляло собой жалкое зрелище – форма с вынутым содержанием: в ней отсутствовала харизма, инициатива, желание творить и удивлять. Я-мировоззрение безвольно созерцало за происходящим, не то чтобы боясь, а уже не в силах что-либо изменить, и на что-либо повлиять. С него словно вынули жизнь, перерезали вены и спустили кровь…

Надвигающаяся сила подсознания сметала стройность логических построений я-психики, замещая разрушенное неуправляемыми порывами эмоций и переливами желаний. Я волновалась, тревожилась за собственное присутствие в безумной стихии подсознания, за возможность сохранить, не потерять себя в надвигающемся хаосе сил и энергий, и весь этот поглощающий комплекс эмоций сдавливал дыхание и словно топил в водовороте чувств, удушал порывами эмоций. Я барахталась в этом водовороте, судорожно боролась за свою целостность, индивидуальность, потому что не хотела умирать, боялась утратить единственную оставшуюся связь с миром реальных событий. Мои легкие судорожно пытались втянуть в себя воздух, но в воздухе было все, кроме кислорода. Я словно вдыхала в себя ничто и от этого сама превращалась в ничто: вздох и меня становилось меньше; вдох и все больше тень застилала мою индивидуальность и я теряла себя как целостность; вдох и я на шаг приближалась к смерти. Чем больше я билась и цеплялась за жизнь, тем быстрее покрывалась тенью, тем ощутимей было соприкосновение с ничто, которое у меня ассоциировалось только со смертью. Выходит, вот она какая смерть…

Что-то далекое на укол, или мне показалось, коснулось руки, и ощущение удушья прекратилось, но это было последнее состояние, которое мое я-сознание прочувствовало. Оно отключилось, исчезло сразу, как оборвалось, и я-мировоззрение, до этого удерживаемое над пропастью провалилось в бездну. Я впервые прочувствовала леденящий ужас соприкосновения с третьим «я» психики – я-подсознанием, которое для меня было равносильно соприкосновению с небытием. И мысль, как обжигающая боль, пронзила психику – я умираю!

Глава 2.

Соприкосновение

со смертью

Н

е сразу, но я смогла справиться с паникой, охватившей психику после отключения я-сознания и понимания собственной ничтожности в масштабах власти я-подсознания. Облегчающая участь мысль успокоила и вернула внутреннюю уравновешенность – значит так нужно. Если умирать, то умирать нужно с достоинством, судьбу все равно не изменить. И понимание предопределенности жизни, ее предрешености, внесло весомое облегчение в падение, в низвержение в я-подсознание.

Замена я-сознания я-подсознанием для я-мировоззрения, насколько я обнаружила, отразилась только в одном, но принципиальном – я-мировоззрение утратило свою былую активность и самостоятельность. Если я-сознание признавало направляющую и организующую силу я-мировоззрения, само служило для этого основанием, то я-подсознание не просто подавило я-мировоззрение – оно его полностью уничтожило своим неприятием: словно и не было я-мировоззрение самостоятельной нейронной организацией, участвующей в организации индивидуального присутствия психики в мире реальных событий. В мире чувств и эмоций я-мировоззрение было не востребовано и пренебрегаемо.

Проваливаясь в чувственно-эмоциональные глубины психики я-мировоззрение вело себя словно парализованный организм: оно оставалось пока еще целостным, неизменным, но былой активности, самостоятельности, свободного лавирования в предстоящем информационном пространстве, открытости перед ним и заинтересованности в нем, оно лишилось напрочь. Я-мировоззрение низвергаясь в я-подсознание могло только пассивно созерцать и запечатлевать наиболее яркие и эффектные события падения, то, что практически само предлагало себя и навязывалось для восприятия.

Привыкая к этому новому для себя состоянию полной зависимости и подчиненности, я была вынуждена признать, что активность моего я-сознания исчезла не полностью, что возможность обозревать само падение, низвержение в ничто, была вызвана тлеющими, мерцающими бликами того же я-сознания. Безусловно, бушующие внешние силы я-подсознания не воспринимали целостность я-мировоззрения – они ее просто не замечали, это был не их масштаб, но, тем не менее, возможность сохранять эту целостность и, главное, понимать, что эта целостность сохраняется, исходила из практически полностью отключенного я-сознания, которое обеспечивало я-мировоззрение минимумом необходимого для этого энергией. Эта почти отключенность я-сознания оставляла мне призрачный шанс сохранять целостность я-мировоззрения и благодаря целостности обозревать новые для себя события.

Именно в таком парализованном и беспомощном состоянии мое я-мировоззрение запоминало, возможно, последние фрагменты своего существования. Оно было полностью обессилено, истощено, лишено возможности поиска и работы с информацией. Тот минимум энергии, поступающий от я-сознания, использовался только на сохранение целостности внутренней структуры, потому что ее распад граничил с собственным уничтожением и безвозвратной гибелью. Поэтому, трепетно относясь к каждой получаемой порции энергии, мое я-мировоззрение, как житель блокадного Ленинграда в годы Великой отечественной войны, сознательно сконцентрировалось только на одном – на собственном выживании. Выжить, переждать бушующую стихию я-подсознания, принять все как есть, смириться с неизбежным, но только сохранить себя, вернуться в мир реальных событий – вот основная задача, которая стояла перед я-мировоззрением. Замкнувшись в себе, сохраняя внутреннюю теплоту и веру, оно только созерцало происходящее вокруг. Поэтому, чем глубже происходило погружение в я-подсознание, тем менее очерченным и ясным становился мир происходящих событий, тем меньше я-мировоззрение различало и узнавало его. По мере погружения характеристики происходящих событий все больше стирались и теряли ясность, а на их место приходила безликая сплошная тень – еле очерченная по форме масса, обнаруживающая себя только общими особенностями своего содержания. И я, как я-мировоззрение, сколько не всматривалась в этот мир, сколько не пыталась высветлить особенности его строения, не могла этого добиться - он не раскрывал своего внутри. Падению предстояла густая, сплошная тень, которая ассоциировалась только с одной характеристикой – пустотой. Мое падение в я-подсознание все больше переходило в падение в пустоту, в ничто, потому что только в ничто ты словно сливаешься с окружающими предметами, присутствуешь среди них и в них, но при этом не можешь идентифицировать не только окружающее, но и свое присутствие в окружающем.

Низвергаясь в я-подсознание как в ничто, я-мировоззрение не просто теряло свою былую значимость и прощалось с присутствием в мире реальных событий, оно теряло и факт самого присутствия, потому что низвержение в ничто не было присутствием, в том понимании, которое вкладывается в это понятие в мире реальных событий. Присутствие в мире реальных событий – это возможность постоянного узнавания себя и обнаружения - самоидентификации, возможность проявить себя и воспринять это проявление, возможность раскрыть содержание событий предстоящего мира. Всего этого не было в низвержении в ничто: во-первых, слишком слаба была активность я-сознания и, соответственно, беспомощней я-мировоззрение и, во-вторых, окружающий мир уже невозможно было разложить на составляющие единицы, поэтому он не узнавался и не обнаруживал себя. А форма пустоты, ничто, в которой он являл себя, не позволяла я-мировоззрению организовать собственное присутствие в нем: прикрепиться к нему и обнаружить себя через узнавание частей. Отсюда, факта присутствия я-мировоззрения в ускоряющемся падении в небытие не было.

И это пугало, вызывало ужас, потому что факт потери присутствия был равнозначен факту отсутствия. Получалось, что низвергаясь в глубины я-подсознания, точнее, в ничто, мое я-мировоззрение уже отсутствовало для мира реальных событий, отсутствовало для себя, и только слабые проблески я-сознания позволяли ему еще сохранять присутствие в себе и понимать, что хотя бы в себе, но оно еще есть, обнаруживает себя и сохраняется как реальность. Чем больше я входила в мир пустоты - небытия, тем больше я теряла себя как внешний образ. И только сохранение своего внутри – присутствия в себе, указывало на факт присутствия в бытии, на факт пусть тлеющей, но жизни. Пока хоть какое-то присутствие сохранялось и узнавалось мной, пока пусть еле просматривающаяся познавательная активность моей я-психики проявлялась, я была уверена, что я еще жива. Но, чем слабее воспринималось собственное присутствие в мире, чем меньше оставалось возможности для узнавания себя и предстоящего мира, тем слабее становилась прикрепленность к жизни, а больше вхождение в мир небытия и соприкосновение со смертью.

***

Падение в глубины я-подсознания усугубляло возрастающее чувство тревоги от соприкосновения с пустотой, потому что древние зоны головного мозга, в которые опускалось мое я-мировоззрение, переходили в ощущение некой границы, которая четко разделяла бытие и небытие. Именно в глубинах подсознания находился тот предел, который для каждого человека означал Рубикон: до него, существовала жизнь и соответственно бытие я-психики, после него – вхождение в ничто, в мир небытия, следовательно, смерть. Оказывается, настоящая граница между жизнью и смертью пролегала не на уровне функционирования или не функционирования я-тела, а на уровне возможности или невозможности самоидентификации, узнавания себя как я-психики, сохранения или не сохранения целостности я-мировоззрения. Приоритетное место психики в существовании человека подчеркивало очевидный факт, что смерть - это невозможность возвращения из падения в глубины я-подсознания, из низвержения в ничто, это разрушение структуры и функциональности я-психики. К структуре и функциональной активности я-тела, смерть человека имеет только опосредованное значение.

Смерть тела для я-психики актуальна только на современном уровне развития отношений между психикой и телом. Ретроспективный анализ взаимоотношений между телом и психикой показывает, что чем больше время эволюции психики, тем зависимость существования психики от смерти я-тела снижается. Пока это проявляется в искусственном увеличении биологической жизни я-тела: за два последних столетия я-психика добилась того, что средняя продолжительность жизни я-тела с сорока лет достигла семидесяти. Причем я-психика не только увеличивает биологический возраст я-тела, но и создает условия, которые оберегают я-тело от случайной или насильственной гибели в текущем существовании. В повседневном образе жизни я-тело было выдвинуто на уровень общечеловеческой ценности, которая оберегается в масштабах цивилизации всевозможными условными правилами и законами.

Снижение практически до нулевой отметки взаимодействия между я-сознанием и я-мировоззрением превратило мое падение в глубины я-подсознания в низвержение. Я чувствовала, как жизнь все быстрее и быстрее покидает меня, а смерть такими же темпами приближается и заполняет освободившееся пространство. И чем дольше длилось мое падение в глубины я-подсознания, тем я больше чувствовала приближение этого Рубикона, возможно, даже вхождение в него. Уже не столько пустота предстояла моему падению, сколько соприкосновение с ничто указывало на новые реалии, на новое пространство присутствия моего «я». И чем больше это ничто ощущалось, заявляло о себе моему я-мировоззрению, тем очевидней становилось дыхание смерти, присутствие в небытии, точнее собственное отсутствие в бытии и присутствие в ином измерении, качественно новом и необъяснимом.

Но видимо так было устроено мое я-мировоззрение, так его воспитали и сформировали – вместо того чтобы переждать бушующую стихию я-подсознания, временно или навсегда смириться со своей участью, оно надумало бунтовать, пробовать спастись, выбраться из поглощающего пространства пустоты. А, возможно, сработали инстинкты, внутренние предохранители, которые мобилизовали последние крохи активности я-сознания на противостояние поглощающему падению в ничто. Возможно, и на уровне я-психики существуют рефлексы самосохранения, которые в моменты приближения к Рубикону, когда я-психика, подавленная новой средой и реалиями не в состоянии самостоятельно преодолеть оцепенение и противопоставить себя смерти, берут инициативу в свои руки. Только скрытая до поры до времени сила природы может толкнуть я-психику на этот отчаянный и безрассудный шаг, тем самым, используя последнюю возможность прикрепиться и остаться в жизни.

В любом случае, вынужденная пассивность и беспомощность в падении в ничто, вероятность полного погружения в небытие и потеря ощущения присутствия в мире, страх перед реальным приближением смерти, пробудили в я-мировоззрении стремление избежать уготованной участи, спастись. В тлеющее и еле живое присутствие в себе прокрались воспоминания о былой значимости и активности, которые вызвали коварные мысли о бунте, неподчинении диким силам природы, вдохнули надежду на спасение, возвращение из небытия. Ведь смогло же я-мировоззрение подчинить себе я-сознание, так почему не попробовать подчинить силы я-подсознания? Безумная идея толкнула на безрассудство: чем вот так сложа руки ожидать смерть, лучше умереть в противостоянии, в борьбе за собственное спасение.

Почему-то понимание близости смерти пробудило не страх, оцепенение и покорность, а именно желание бунтовать, бороться против ожидаемой участи. Мысли о приближающейся смерти привели к мобилизации последних крох энергетических возможностей я-сознания, и вызвали желание остановить падение в ничто, организовать собственное присутствие в нем, тем самым, идентифицировав себя и среду падения. Мысли о бунте, о неподчинении уготованной судьбе взбодрили полуживое я-мировоззрение, активировали его внутреннюю структуру, пробудили желание свободы и реализации. Оно вновь заиграло силой и энергией, на время стало значимым и востребованным. Особенно нетерпеливы были элементы периферии, наиболее дальние и слабоприкрепленные элементы структуры. Не дождавшись общего выступления, предавая целостность ранее единой структуры, нарушая дисциплину и существующую иерархию, они поспешили выступить первыми, противопоставить себя ничто, заявить о себе в пустоте приближающегося небытия, тем самым, на миг, обретя собственную значимость и свободу. Они спешили стать первыми героями, хотя возможно о славе они совсем и не думали.

Они жертвовали собой - обнажая свое внутри, они пытались осветить окружающий кромешный мрак пустоты, для того чтобы другие увидели себя и запечатлели падение. Они умирали, пытаясь своим светом сделать узнаваемой дорогу для других, оставшихся. Они считали, что знаками обозначая пустоту, они высвечивали фрагменты падения в ничто, тем самым делая ничто узнаваемым, содержательно раскрытым. Они надеялись, что чем больше им удастся высветить фрагментов пустоты, тем узнаваемей станет пространство собственного присутствия, тем реальней окажется прикрепленность к внешнему миру и, соответственно, узнаваемей дорога назад, в бытие. Умирая как частности, они мечтали о спасении целого.

Но их подвиг изначально был обречен на бесславие. Жертвуя собой, они не учли главного - ничто оказалось не той средой, которая благоприятствовала прикреплению и заявлению о себе. Здесь доминировали совершенно иные организации, здесь не было места информации запечатленной в знаках: словах, словосочетаниях, понятиях, и даже образах. Поэтому, отсоединившиеся фрагменты я-мировоззрения, тут же теряли свою значимость и оказывались совершенно невостребованными в мире чувственно-эмоциональной активности. Они действительно заявляли о себе, на миг высвечивались, но это заявление было слышно только им одним; они действительно обнажались, раскрывались и прикреплялись, но ничто тут же хоронило их подвиг в густоте своего мрака, и никто не успевал заметить их действий. Они погибали незамеченными и неоцененными. Для других они просто исчезали, оставляя после себя даже сомнения в возможности предательства и трусости с их стороны.

Все это напоминало агонию умирающего, больного раком человека, который из последних сил цепляется за жизнь, реальными событиями, поступками, пытается привязать себя к ней, но сама жизнь давно простилась с ним и уходила, скрываясь за поворотом. Умирающий всеми силами пытается остановить ее, закрепить свое присутствие в ней, доказать свою незаменимость и значимость, привлечь ее внимание чем-то важным и дорогим для себя, но в жизни его уже не было, поэтому она и не слышала его. Но ведь он то об этом не знает, он надеется на чудо. Но в существовании чудес не бывает, в нем властвуют жесткость и бескомпромиссность законов материального мира.

Если смерть это самоуничтожение я-мировоззрения, то это действительно страшно: сначала быть единым, целым, неделимым, значимым, постоянно проявляющим себя и одновременно, оценивающим свое проявление, и вдруг собственноручно разрушить собственную целостность, воздвигаемую десятилетиями стройность и единство внутренней информационной базы, сделаться просто никем, обезличенным множеством: многоликим, разорванным, противоречивым, переменчивым... Вкладывать свою жизнь в одно творение, десятилетиями собирая его в единый образ, а потом это творение собственноручно разрушить, причем без основания, по глупости, случайно, по чужой воле – не равнозначно ли это самоубийству, уничтожению святыни? С чем в этом случае предстать в Чистилище и как ответить на вопрос: «Зачем ты жил, с чем пришел из жизни?»…

Поднявшись на бунт, активируя внутреннюю структуру остатками энергетической мощи я-сознания, я-мировоззрение, тем самым, собственноручно подписало себе приговор: и без того хрупкая целостность внутренней структуры начала саморазрушаться. Самостоятельно инициированная попытка доказать свою значимость в падении в ничто, изначально невыполнимое желание обрести себя в этом падении, переросла в состояние бесконтрольного хаотичного распада внутренней системы взглядов. Накопленные и аккумулированные десятилетиями фрагменты присутствия в бытии ранее собранные в единый образ, кропотливо структурированные в определенную систему взглядов - мировоззрение, начали распадаться как карточный домик и пытаться существовать самостоятельно. Как безумные, совершенно утратив первоначальную патриотичность своих поступков, возвышенную аргументированность, они один за другим рвались к независимости, ценой собственных жизней уже мечтали не сохранить целое, а освободиться от сковывающих цепей внутреннего единства и просто заявить о себе в ничто. Последние порции энергии я-сознания вместо борьбы за сохранение единства и целостности, они направляли на разрыв внутренних связей и реализацию себя в ничто. Но, конец был для всех один: вырвавшись на свободу, едва ли прочувствовав ее дыхание, неоцененные и не увиденные другими, они тут же погибали, потому что для них существование было возможно только в единстве, а самореализация продуктивна только в бытии. Но ведь они этого не знали…

Бунт против уготованной участи, гибель во имя спасения, привели только к усугублению ситуации - к самоуничтожению я-мировоззрения. Оно перестало существовать как целое, как систематизированный и внутренне не противоречивый образ. Теперь я перестала существовать даже в себе…

Это и есть смерть?

***

А если бы я отказалась от бунта, подавила в себе природный рефлекс самосохранения, у меня сохранился бы шанс на спасение? – эта мысль возникла сразу после вопрошания о смерти. И тут же прокрались сомнения: разве может природный рефлекс вместо спасения толкать к гибели? Ведь если бы я переждала, не бунтовала, то саморазрушения структуры я-мировоззрения не произошло, или я ошибаюсь? Есть разница между пассивным созерцанием за собственным низвержением в ничто и бунтом, или конец один? Или все-таки бунт против низвержения оставляет пусть призрачные, но шансы на спасение, на возвращение в бытие?

Вопросы затрагивали понимание глубины, а его то и не было.

Стоп, неужели в небытии еще можно задавать вопросы? Или я жива?

Непонятные ощущения долгое время мешали разобраться как в себе, так и в собственном присутствии в мире. Однозначно, не было ощущения присутствия во внешнем мире, но с трудом различимо было и присутствие в себе. Точнее его не было - о присутствии в себе можно было судить только по возможности постановки вопросов и обозрения ответов на них. Узнать же себя в собственном внутри, в непосредственном присутствии в себе или хотя бы для себя – такой возможности я была уже лишена.

Вопросы возникали, но ответы на них уже находились не внутри собственной, ранее кропотливыми усилиями созданной внутренней информационной базы, а приходили извне, представали как готовые образы, которые оставалось только обозреть. Это было совершенно новое для меня состояние – возможность не искать ответы в результате совместной работы я-сознания и я-мировоззрения, а получать их в готовом виде и рассматривать, выделять наиболее значимое и впечатляющее в представленном образе-ответе.

Но в первые секунды низвержения или присутствия в ничто, предстоящих образов-ответов было слишком много, потому что слишком много вопросов возникало в моем неузнаваемом и неопределяемом внутри. Я не понимала где я, что со мной, жива ли я, поэтому вопросы не фиксировались, а вслед за ними не фиксировались и ответы, проходя чередой неразличимых образов. И чем глубже было погружение в ничто, чем полнее вхождение в небытие, тем ощутимей был хаос, творившийся в остатках моего внутри. Разлагающееся, утратившее контроль над собственной структурой внутреннее «я» входило в небытие как совокупность разорванных фрагментов, которые словно заново, в несколько ином спектре, под совершенно другим углом, прокручивали мое, а точнее, свое вхождение в небытие. Я заново, раз за разом, проживала свою утерю целостности, свое прощание с индивидуальными характеристиками, и каждый раз это происходило со мной по-разному. Я несколько раз входила в Рубикон, и каждый раз это вхождение представлялось мне в новых, неповторяемых образах, которые смутно ассоциировались с фактом присутствия. Казалось, меня уже нет в бытии, я умерла, уже отсутствую как для себя, так и в себе, но сам факт неопределенности, это «казалось», это далекое, но все же ощущение отсутствия, как раз и подчеркивало мое присутствие, но уже в другом состоянии, в каком-то другом измерении. Низвержение в ничто однозначно было связано с фактом утери присутствия, но только присутствия в бытии. Вместо присутствия в бытии появилось иное ощущение присутствия: болезненное, неопределенное, ускользающее – присутствие в небытии. И я пыталась понять это новое для себя присутствие, разобраться в нем, чтобы закрепиться и обрести себя и здесь, если в этом состоянии присутствия факт обретения себя был действительно возможен…

Многоликость падающего в ничто «я» запутывала, нарушала взаимосвязь событий, сталкивала части до этого целостного образа я-мировоззрения, и я-мировоззрение достигло крайних пределов разорванности - превратилось в хаос: беспощадный, внутренне противоречивый, конфликтный и оттого болезненный, чувственный, ранимый. Мое я-мировоззрение разложилось на многоголосье судеб, на то множество «я», которое до этого я-мировоззрение впитало в себя, запечатлело в нейронных комплексах долговременной памяти как единое целое. Далекими образами, то смутно, то отчетливо вставали живые и мертвые родственники, тети и дяди, знакомые и незнакомые лица. Одни шептали, другие кричали, навязывались, приставали. Поток прошлых событий подхватил, понес, закружил. Гиперболизированные события, многоликость персонажей, смесь реальных и фантастических событий вдруг разорвало я-мировоззрение изнутри, разнесло на клочья - и остатки ощущения присутствия в мире бытия окончательно исчезли, оборвались. Теперь я ощутимо прочувствовала, как разорванное я-мировоззрение перешло порог иного мира существования – небытия, вошло в качественно новый для себя мир присутствия - мир виртуального и неразличимого. Это была смерть – исчезновение я-мировоззрения из бытия, утеря психикой своего внутреннего «я».

Минуты непонимания, растерянности были кошмарны. Новая форма присутствия радикально отличалась от привычного мира бытия – существования целостного я-мировоззрения. Разорванные фрагменты мировоззрения, на миг высвечиваясь и проявляя себя во мраке небытия, в целом образовывали картину хаоса и полного непонимания своего места в этом мире. Они присутствовали, но присутствовали как неопределенность.

Невозможность идентифицировать себя, обрести привычную, закрепленную целостность, оказалась так болезненна и трагична для психики, что поток чувств и эмоций впервые накрыл волной, залил оставшееся целое и поэтому существующее, сдавил дыхание. Где-то на далеком плане я вновь обрела чувство тела, но оно было таким болезненным, таким жгучим и удушающим, что ощущения боли стали невыносимы и кошмарны даже здесь на уровне полуразрушенной и отсутствующей для бытия психики. Я задыхалась, реально умирала, в конвульсиях пытаясь освободиться от сдавливающей шею петли. Я хотела дышать, рвалась глотнуть кислорода… Но в этих судорожных предсмертных движениях, которые по всей видимости, не выходили за пределы я-психики и никак не проявлялись в моем я-теле, не было силы и последовательности, и я реально чувствовала, как капля за каплей меня покидает жизнь.

Второй или третий раз, переживая одно и тоже событие – приближение и вхождение в Рубикон, я словно соизмеряла, приспосабливалась к этому жуткому факту - утери жизни, для того чтобы разобраться в нем, по мере возможного запечатлеть, оттенить и выделить основные этапы перехода этой границы между жизнью и смертью, бытием и небытием. Для меня было предельно важно прочувствовать эту границу, установить, когда и где кончается один мир, одно состояние присутствия и начинается иной – небытие. Меня словно заклинило, зациклило, и я вновь и вновь проходила этап собственного умирания, преодоления того, что ранее считалось непреодолимым - Рубикона. Я экспериментировала на себе. Преодолевая боль и внутреннее истощение, доводя себя до одури и состояния внутренней истерики, я фанатично пыталась установить: где и в чем пролегает граница между бытием как пространством присутствия психики и небытием – пространством, предшествующим существованию психики. Проживая одно и то же событие несколько раз, я пыталась обнаружить и раскрыть для себя содержание важнейшего вопроса - понимания смерти. Лишаясь жизни, я хотела понять, что приобретаю взамен, кто она такая – смерть, какова ее природа? Если жизнь – это полноценное существование я-психики, возможность реализации внутренних потенциалов, раскрепощенность и богатство внутреннего мира, активность я-мировоззрения и я-сознания, возможность проявлять свои внутренние потенциалы во внешнем образе, то, что такое смерть? Почему смерть – это небытие, и действительно ли существование небытия – это пространство существования смерти?

Чем больше меня покидала жизнь, тем реальней становился новый мир моего присутствия: совершенно иной, на первый взгляд сумбурный, противоречивый и нелогичный. Лишаясь жизни, я переходила в новое измерение и в качественно новое состояние существования оставшихся структур психики. Утрачивая жизнь, задыхаясь и умирая в бытии, я словно переходила в иное измерение, по частям обнаруживая себя в небытии. Мир, в котором нет места целостному и активному я-мировоззрению, в котором подавляется активность я-сознания и становится невозможной самоидентификация: узнавание себя как в собственном внутри, так и во внешних проявлениях, называется небытием. Небытие – это пространство присутствия смерти, как ничто и пустоты, как полное отсутствие я-мировоззрения как единого функционального целого. Небытие – это разрушение структуры и функций я-психики, после чего она превращается в разлагающуюся массу нейронов и глиальных клеток, которые под влиянием внешней среды безвозвратно исчезают во времени…

В небытие, как в данность, попало все то, что осталось от моей я-психики, что прошло через Рубикон. По логике вещей преодоление Рубикона возможно только в одном случае – когда радикально изменяется форма присутствия в мире. Рубикон на то и есть Рубикон, чтобы существовать как непреодолимая преграда для одной из форм присутствия в мире. Если я-психика присутствует в бытии как я-психика, то Рубикон она может преодолеть только в одном случае – если она перестанет быть я-психикой, а перейдет в качественно иное состояние, например, в состояние не-я-психики. Я-психика – это индивидуальное и неповторимое присутствие конкретной, отдельно взятой психики в мире бытия, а не-я-психика – это присутствие всего того, что осталось от я-психики в небытии. Это качественно новое состояние я-психики, которое мне еще только предстояло познать.

Замена я-психики не-я-психикой должна сопровождаться изменениями в структуре и функциях. Но как я могу воспринимать небытие, если, во-первых, оно не воспринимаемо по сути, а, во-вторых, факт восприятия – это функция я-психики? Или воспринимать может и не-я-психика? Тогда в чем между ними разница, если учесть, что факт восприятия это одна из основных функций я-психики?

Если я еще в состоянии узнавать о своем присутствии в мире, воспринимать себя в нем, т.е. идентифицировать его и себя, значить я еще живу, присутствую в бытии, нахожусь по эту сторону Рубикона. Но тогда почему я считаю, что нахожусь в небытии? На чем основывается уверенность, что окружающие меня образы являются характеристиками небытия, а не побочным эффектом моего больного, предсмертного мировосприятия? Факт прохождения Рубикона, характеризуется, прежде всего, тем, что я-психика лишается своей функциональной гармонии и перестает быть, существовать, в том числе, воспринимать и ощущать мир любым способом и в любых состояниях. Она перестает быть я-психикой и превращается в не-я-психику, качественно новое состояние присутствия для себя и мира. Если пусть слабое, но восприятие осуществляется, значить психика по-прежнему остается в состоянии я-психики, значить она еще здесь, в бытии, и не перешагнула черту небытия. Психика может функционировать в небытии, но ее функциональная активность никак не может быть связана с ощущением и восприятием. Ощущающая и воспринимающая психика в небытии – это нонсенс!

***

И хотя я понимала принципиальную невозможность присутствия я-психики в небытии, пусть даже и в полуразрушенном состоянии, я, как я-психика, там все же присутствовала. Не знаю, как это стало возможным, что произошло, и кто «пропустил» меня в небытие в таком структурном и функциональном виде, но я там находилась и обозревала происходящее. Факт оставался фактом, чем больше усугублялась моя агония в бытии, тем спокойней я осматривалась в новом для себя мире отсутствия-присутствия. Теряя себя по частям в жизни, я обнаруживала себя в таких же долях в небытии, словно фрагментами забирала себя из одного мира и переставляла в мир иного существования. Причем мой переход из мира бытия в небытие осуществлялся с сохранением структуры и основных функций. Я действительно присутствовала в небытии не как не-я-психика, а как потрепанная прохождением через Рубикон я-психика.

Чтобы как-то успокоить пробегающую череду образов-ответов, навести порядок и дать лад происходящим вокруг меня событиям, первое, что я сделала – это постаралась подавить бунт в себе, остановить процесс саморазрушения я-мировоззрения и сохранить оставшуюся структуру. Я отложила «на потом» рассмотрение причин спровоцировавших я-мировоззрение на бунт, потому что любой анализ правильности или неправильности этого шага требовал внутренней концентрации, трат драгоценных порций энергии я-сознания, а они сейчас мне были нужны для совершенно иных целей. Нужно было сохранить оставшуюся структуру и функциональную активность я-мировоззрения, чтобы противостоять внешнему влиянию новой среды присутствия – небытия.

Второй шаг, который я предприняла после стабилизации внутренней системы взглядов заключался в том, что я заставила себя смириться с фактом своего присутствия в небытии как с данностью. Я понимала, что чем больше этот вопрос будет меня волновать и тревожить, чем больше я буду вопрошать к нему, тем позже я найду на него ответ, потому что разобраться в череде мелькающих образов-ответов было практически невозможно. Я сделала внутреннюю установку на то, что многое из происходящего со мной и во мне, нужно принимать как свершившийся факт, и лишь потом, после понимания хотя бы общих характеристик нового пространства присутствия, в более спокойной обстановке, поэтапно разобраться в произошедшем. Для того чтобы обозреть предстоящие образы-ответы нужно время и соответствующая обстановка, а в спешке, на ходу, обозрение было просто невозможно.

Поэтому, успокоив себя, наведя жесткую дисциплину в мыслях, я пресекла тиранию терзающих остатки я-мировоззрения вопросов, и только после этого мне удалось осмотреться в новом для себя пространстве присутствия, сложить о нем определенное представление. Безусловно, чтобы сделать это, потребовались неимоверные усилия, которые к тому же не сразу увенчались успехом. Парализованность и практически полное разрушение я-мировоззрения, делало меня неуклюжей и какой-то искореженной, перекосившейся, привязанной к определенному углу зрения. Я понимала, что в мире небытия я, как я-психика, по всей видимости, присутствую как исключение, что воспринимать и ощущать небытие – это эксклюзивное право, которым нужно воспользоваться бережно и по максимуму. А для этого в первую очередь все свершившееся со мной нужно обозреть и воспринять как целое, без рассмотрения отвлекающих и уводящих от понимания деталей. И начать обозрение нужно с низвержения в ничто: с момента провала я-мировоззрения в я-подсознание до момента попадания в новую среду присутствия – небытие.

Несмотря на все внутренние потуги, я с прискорбием констатировала, что в небытии я, как я-психика, совершенно лишилась активности и самостоятельности. Я стала полностью зависима от чужой воли и могла обозревать только то, что мне предлагали, выставляли для обозрения. Поэтому мир небытия и предшествующее низвержение, я обозревала только в том виде, который попадал в поле обзора, который открывался сам, без моего участия, поэтому увиденное мной, возможно, было неполным и однобоким. Но для меня оставалось главным, что я все же смогла воспринять и ощутить то, что по идее не подвластно восприятию и ощущению, как функциям я-психики. Мою задачу частично упрощало то, что большую часть низвержения в небытие я оставалась как целостная я-психика, поэтому первые этапы низвержения идентифицировались мной с достаточной легкостью и уверенностью. Обозрение собственного присутствия при преодолении Рубикона и за Рубиконом воспринималось мной, главным образом, с привлечением интуиции, возможности обозрения неуловимого и ускользающего, потому что это было новое пространство присутствия, по идее присутствия я-психики как не-я-психики. Но так как я, по непонятным причинам, все же оставалась в небытии как я-психика, то само обозрение качественно новой среды присутствия для я-психики, ощущалось и воспринималось как действие на грани невозможного.

Как у меня получилось сделать это невозможное, я не знаю. Возможно, чрезмерное желание выжить стимулировало разорванное в низвержении я-мировоззрение периодически объединяться и фиксировать ускользающие фрагменты; возможно, на самом деле, умирающим в последние секунды жизни раскрываются особенности перехода психики из мира реальных событий в мир небытия, но мне удалось обозреть этот переход из одного мира в другой. На грани интуиции и бреда мне удалось составить общее представление о переходе психики из бытия в небытие. Насколько мое представление соответствует действительности – трудно судить. Я еще не встречала тех, кто окунался в глубины существования и обозревал первопричину жизни и смерти. Возможно, мое представление было неполным, а, возможно и надуманным, потому что факт падения в ничто равносилен соприкосновению с небытием, а как можно составить представление о небытии, если только бытие раскрывает свое содержание, да и то фрагментами? Небытие же – непознаваемо, на то оно и небытие. Поэтому как я могу утверждать, что увиденное и запечатленное мной соответствует истине, если все мною сказанное невозможно проверить?

Но, в любом случае, просматривая позже свои переходы из бытия в небытие, я убедилась, что периодичность прохождения этапов низвержения в ничто всегда остается неизменной. Преодолевая границу между жизнью и смертью, я всегда испытывала одни и те же ощущения и обозревала одни и те же образы, что убедило меня в правильности первоначального обозрения и запоминания основных событий целого.

***

На мой взгляд, анализ перехода из бытия в небытие равносилен рассмотрению первоосновы человеческого существования, потому что в бытии человек присутствует, есть, а в небытии его уже нет. Причем, мы всегда должны помнить, что рассмотрение перехода из бытия в небытие, и обозрение самого небытия, связано с рассмотрением существования исключительно я-психики или же не-я-психики, и никак не связано с анализом функциональной активности я-тела (организма). Как существование я-тела человек присутствует в совершенно ином измерении, в котором преобладают качественно иные критерии оценок. Как я-тело человек соответствует миру живой материи (миру биологических организмов) или в более привычной терминологии – миру жизни. В науке собрано достаточно примеров, в которых показано, что человек может присутствовать в жизни как я-тело, но при этом отсутствовать как я-психика, и при этом совершенно перестает быть человеком. Человек с разрушенным мозгом – это уже не человек в полном значении этого слова, это биологический организм, который при определенных условиях в состоянии организовать свое временное присутствие в пространстве живых организмов – биосфере.

Одновременно, как я-тело человек может практически отсутствовать в бытии, быть непригодным для существования в биосфере, но присутствовать как я-психика и при этом оставаться именно человеком, совершать выдающиеся открытия и пользоваться заслуженным авторитетом в масштабах цивилизации, как, например, известный физик Стивен Хоккинг[1]. Поэтому рассмотрение бытия и небытия, а также особенностей низвержения в ничто, представляет ценность только в свете существования я-психики как первоосновы существования человека.

Одновременно, анализ первоосновы существования человека – это процесс условный, но полезный. Разлагая обозреваемое, мы опредмечиваем его, делаем доступным для глубокого и последовательного обозрения, перетягиваем его из запретной непознаваемой зоны в мир реальных событий, в котором высветленные фрагменты существования подвергаются знаковому обозначению и идентификации. И пусть перетянутые из небытия в бытие фрагменты существования потеряли связь с действительным существованием, пусть высветленные фрагменты небытия в бытии превратились в утратившие ценность, застывшие копии истинного существования небытия, но зато через них мы соприкасаемся с существованием первоосновы. По высветленным фрагментам небытия, рассматриваемым нами в бытии, мы слагаем представление о существовании небытия, тем самым, приближаясь к разгадке тайны первопричин своего существования (существования как не-я-психики), раскрываем видение смерти не как данности, а как пространства существования дочеловеческого.

В низвержении я-психики в ничто я смогла выделить три основных этапа. Первый этап падения в ничто связан с утерей ощущения собственного тела и раскрытием истинного положения я-психики. И хотя я не чувствовала я-тела изначально, но почему-то понимание этого события подсказало мне еще одну возможность раскрытия истинных взаимоотношений между я-телом и я-психикой. Я-психика высвобождается из тени я-тела и проявляет свою значимость только в крайних ситуациях, в моменты очевидного приближения гибели я-тела. Возможно, понимание гибели я-тела и последующая неизбежная смерть я-психики криком заставляет ее заявить о себе, высвободиться из-под опеки гибнущего тела, попытаться продолжить собственное независимое существование. Видимо накануне своей гибели из-за я-тела, я-психика очередной раз показывает свое отчаянье и ошибочность порочной зависимости от второстепенного, в котором я-психика просто находится и развивается. В эти мгновения она в полной мере ощущает несправедливость происходящего, когда разрушение формы влечет за собой гибель содержания. Причем несправедливость ощущается вдвойне, после понимания факта возможности замены формы на иную, искусственную, как правило, более совершенную и устойчивую по отношению к смерти. Только нехватка времени мешает я-психике заменить форму и продолжить свое существование. И эта обреченность перед случайностью, бессилие перед действительно возможным, криком отчаянья раскрывает истинное место я-психики в жизни человека. Перед смертью человек открывает истинную сущность своего бытия – приоритет я-психики, ее полнейшее доминирование в существовании человеческого. Но в большинстве случаях, это происходит слишком поздно, чтобы исправить положение и предотвратить гибель первоосновы. Психика так и погибает, с бессилием и отчаянием наблюдая, как разрушение формы приближает ее к смерти.

Второй этап падения в ничто – это разрушение целостности психики, полный развал ее внутренней структуры и приближение к состоянию не-я-психики. Причем, приближающееся соприкосновение со смертью, перерождение я-психики в не-я-психику, разрушает психику изнутри, выбивая из-под нее основу – индивидуальное, целостное я-мировоззрение. Низвергаясь в бездну я-подсознания, я-психика предстает сначала в образе активно и гармонично сосуществующих я-сознания и я-мировоззрения, которые в последние секунды своего совместного существования организуют прощальный концерт из наиболее важных и знаковых событий прожитых лет. Последние вспышки я-сознания активируют в я-мировоззрении набор чередующихся, как правило, счастливых фрагментов прошлого существования. Я-психика проживает десятилетия своего существования за секунды, и, наверное – это самые счастливые секунды ускользающей действительности. Это словно девичник накануне свадьбы, прощальный фейерверк ярко-красочных эпизодов действительности от угасающего я-сознания и разрушаемого я-мировоззрения. Это вся прошедшая жизнь, прожитая за секунды, причем, какие секунды! Словно предчувствуя свою гибель в небытии, я-мировоззрение выдает концентрат наиболее важного и радостного из прошлого, пережитого и прочувствованного, поэтому и жизнь, прожитая за секунды – это сплошное секундное счастье, заполненное такой энергетикой, таким драйвом, что сам переход из бытия в небытие практически не ощущается и не замечается. Концентрат счастья как наркотик обезболивает вхождение я-психики в ничто, сводит на нет болезненное прохождение Рубикона, переформатирование в не-я-психику и соприкосновение со смертью.

Я-психика, как организация, словно растворяется в ничто, так и не успев ощутить перехода в состояние растворимости, аннигиляции. Возможно, понятие рая и нужно для того, чтобы скрасить последние мгновения бытия и обезболить ощущение утери жизни? Но как все-таки прекрасна жизнь в своих последних мгновениях! Если Дима, уходя из жизни, видел то, что видела я – он вошел в мир небытия празднично и красиво. Во всяком случае, я испытывала приливы вселенского счастья и глубокого умиления от картин своей жизни, чередой промелькнувших у меня перед взором. Не было ни сожаления, ни разочарования, ни жалости к себе – сплошное блаженство от прожитого и сопровождающего в небытие.

И, наконец, последний этап падения в ничто – это разрыв целостности я-мировоззрения на тысячи составляющих, которые сами по себе не представляли из себя уже никакой ценности. Последний этап вхождения в небытие - это утеря целостности внутреннего «я», возвращение на допсихический уровень. Я-психика со всеми составляющими «я» исчезает, а вместо них приходит ощущение обезличенного присутствия в массе, незримого ощущения потока как действия, как вечно ускользающего фрагмента небытия. Я-психика переходит в состояние не-я-психики, которое характеризуется неуловимостью, незакрепленностью, безличьем, неуничтожаемостью и целым рядом других характеристик, которые я ощущала, но обозначить словами-знаками не могла, слишком тонки и противоречивы были их оттенки.

***

В целом, состоянию падения в ничто тяжело дать определение. Как можно определить ускользающее и нефиксируемое? Оно мало того, что тенью проскальзывает мимо, за него невозможно зацепиться, его нельзя разорвать и выделить фрагмент, закрепить и рассмотреть как яркую осознаваемую картинку. В этом ускоряющемся падении ощущение ничто проявлялось в том, что психика теряла свойство присутствия. Она вроде бы и была, присутствовала как комплекс нейронов и нейронных организаций, но одновременно, это присутствие было кажущимся, потому что на самом деле, в своей действенной основе ее уже не было. Как форма: нейроны и нейронные комплексы она оставалась, а как содержание: функциональная действующая единица она исчезала, ускользала и терялась в факте невозможности присутствия, в факте обретения себя уже как не-я-психика. Оказывается, что для психики важно не внешнее присутствие, как формы, как нейрофизиологического ансамбля, с высоким уровнем внутреннего совершенства - для психики важно внутреннее присутствие, присутствие в себе, как непротиворечивого содержания, как многогранной психической функции. Как раз именно последнего присутствия психика лишалась по мере вхождения в небытие и соответственно приближения к смерти.

Низвергаясь в бездну небытия, постоянного отсутствия для себя, психика приобретала совершенно новое состояние - состояние неопределенности как для себя самой, так и для оценивающего. В этом состоянии присутствие психики как я-психики было исключено и, соответственно, в принципе невозможен факт присутствия наблюдателя или оценивающего. Небытие – это отсутствие любого присутствия, это состояние не-я-психики. Возможно, поэтому небытие в принципе непознаваемо? Если в нем невозможно присутствие, если любое присутствие в небытии переходит в состояние отсутствия, то как можно обналичить его содержание, ведь отсутствующий не в состоянии высветлить содержание процесса, в котором его присутствие в принципе невозможно?

Но если предположить, что падение в ничто это процесс обратимый, если я-психика только входит в третий этап падения – разрыва целостного я-мировоззрения, соприкасается с небытием, а потом, по тем или иным причинам возвращается в мир реальных событий, то в этом случае, разве возврат из небытия не зафиксируется в я-мировоззрении? Разве вернувшееся из небытия я-мировоззрение не сложит пусть из обрывочных фрагментов представление о смерти или о ничто, ведь природно оно к этому готово? Я-мировоззрение всегда открыто для восприятия любых объектов, поэтому, попав в небытие, оно по идее должно успеть его обозреть и запечатлеть хотя бы часть, мгновение.

Но здесь возникает другая проблема: обозревая небытие я-мировоззрение, на первый взгляд, не может его запечатлеть, потому что любое запечатление связано с фрагментарной записью событий, а ничто, как и смерть, и небытие для я-мировоззрения всегда целостно и нефрагментарно. Я-мировоззрение в силу прежде всего, своего внутреннего несовершенства пока еще не в состоянии ничто разорвать и разложить на составляющие, поэтому как совокупность событий и фрагментов ничто для я-мировоззрения не существует, а как целое или как непрерывный поток (существование) я-мировоззрение в силу того же несовершенства не может ничто обозреть, запомнить и вынести из небытия в бытие для идентификации и изучения.

Кроме этого, попадание в небытие переформатирует я-психику в не-я-психику, которая отличается от я-психики тем, что структурно и функционально она может полноценно присутствовать в небытии. Если я-психика не в состоянии присутствовать и обозревать небытие, потому что природно она для этого не предназначена, то не-я-психика - это качественно новая форма присутствия и организации, которая позволяет присутствовать на допсихическом уровне и обозревать процессы, происходящие задолго до появления человека, как представителя разумной материи. Природа четко указала на возможность быть в бытии я-психике, и соответственно наделила ее соответствующей структурой и функциями, и быть в небытии не-я-психике, с соответствующими функциями и структурой. Смена пространства присутствия для я-психики и не-я-психики в принципе невозможна. Получается, что и познание падения в ничто, как и познание небытия, в принципе невозможно, потому что сам процесс познания – это функциональное свойство я-психики, а в падении в ничто и в небытии я-психика присутствовать не может.

Но почему мне удалось обозреть небытие, почему я смогла выделить в нем основные составляющие? Неужели мое видение падения в ничто, соприкосновения со смертью не более чем фантазия умирающего человека? Но как я могла выдумать то, о чем никогда не имела представления? Разве возможны ассоциации информации, которая ранее никогда не воспринималась?

Используя тлеющую энергию сознания – жалкие крохи с трудом собранные после бунта, я всматривалась в себя и вокруг, судорожно цеплялась за каждый выделенный фрагмент, старалась сконцентрироваться на решении взволновавшего меня вопроса, потому что чувствовала жгучую необходимость разобраться в том, что со мной происходит, необходимость высветить свое настоящее и по возможности заглянуть в будущее. Я хотела жить, но никак не могла понять, насколько это желание соответствует возможностям моего полуразрушенного организма и утратившей целостность я-психики. Может, для меня уже все кончено и раскрытие содержания падения в ничто – это последнее, что открывается мне в своем содержании? А может понимание падения в ничто поможет найти выход к жизни, к возрождению? Возможно, через понимание падения, я обрету способность возращения к жизни, подъема назад, в бытие? Может, возможен переход от я-психики к не-я-психике и обратно? Тогда в этом случае становится объяснимым допустимость обозрения небытия и преодоление Рубикона в обратном направлении. И как бы это не звучало глупо и наивно, но я готова была цепляться за каждую идиотскую мысль, за любую, даже призрачную надежду, лишь бы вернуться к жизни, возродится в бытии. Вот для этого мне и нужны были ответы, для этого и нужно было более глубокое и всестороннее понимание небытия. Знание небытия и организации не-я-психики открывало передо мной возможность более масштабного и глубокого познания бытия и структуры я-психики. И, возможно, в этом случае для меня откроются варианты выхода из ничто, возрождения – шанс повторной организации присутствия в бытии.

Действительно, разложение ничто и небытия на фрагменты невозможно, - в этом я была уверена по той причине, что ускользающие тени невозможно разорвать на составляющие структуры: они целостны и неделимы, и альтернатив здесь никаких нет. Но почему нельзя обозреть небытие, высветлить его как целое, как поток, и потом это все вынести для идентификации в бытие? С чего я взяла, что уровень совершенства моей психики для этого не подходит? Ведь падение в ничто представлялось мне как ускользающие тени, а это уже есть обозрение, это уже есть высвечивание самого падения. Выходит, что пусть ускользающее, пусть неясное и абстрактное, но постижение небытия как целого, неделимого и неразложимого процесса при возвращении из состояния падения в ничто все же возможно? Это состояние равносильно соприкосновению со смертью, потому что мы низвергаемся к ней, мы вплотную с ней сближаемся, но по тем или иным объективным причинам, главным образом, за счет продвинутой современной медицины, нас от туда «забирают». Мы возвращаемся в бытие с запечатленными картинами небытия, с вынесенным обозрением глубинных процессов существования человечества. И чем плотнее мы соприкасаемся со смертью, чем дольше мы задерживаемся в небытии, тем полнее мы его запечатлеваем в я-мировоззрении.

Да, небытие как ничто и смерть неделимо – это целостное конечное состояние, которое открывается только обозревающему. Для детального анализа, разложения на составляющие, небытие не подходит, потому что еще нет в природе такой силы, которая бы разложила на части первозданность. Но одновременно, как целое, неделимое существование оно открыто для обозрения. И если падающая в ничто психика органично самодостаточна, если готова к масштабному восприятию необъятного, готова унести непосильное и вселенское, то фрагменты обозреваемого целого обязательно запечатлеваются в ней и при возвращении в бытие идентифицируются, обналичиваются, знаково обозначаются, что и приводит к высвечиванию факта падения в ничто, к более менее полному представлению о небытии.

Но в этой связи возникает следующий вопрос: пусть возвращение из падения в ничто действительно возможно, пусть соприкосновение со смертью еще не означает фактическую гибель для я-психики, но о каком обозрении небытия мы можем вести речь, если само обозрение возможно только целостным я-мировоззрением притом активированным энергией я-сознания? Чем можно обозревать небытие или то же соприкосновение со смертью, если падение в ничто разрывает я-мировоззрение на тысячи составляющих, которые сами по себе и есть ничто, не говоря уже о том, что под влиянием диких сил я-подсознания энергия я-сознания просто уничтожается? Разве разрушенная структура я-мировоззрения с угасшим я-сознанием, как источником энергии может обозревать небытие? Разве эти призрачные в масштабах ничто организации не превращаются в элементы новой организации – не-я-психики, с совершенно иной структурой и функциями? Если вспомнить этапы падения в ничто, то только на последнем этапе, при разрыве я-мировоззрения происходит действительное соприкосновение со смертью. Небытие открывается для обозрения только в момент разрыва я-мировоззрения на составляющие, которые уже не могут осуществлять обозрение, так как сами превращаются в малозначимые фрагменты собственного существования, то есть, по сути, в то же ничто. Так откуда берется возможность обозревать небытие, если структура, которая осуществляет функцию обозрения, уже не существует? А может не-я-психика тоже может осуществлять обозрение? Тогда в чем ее отличие от я-психики?

Отчаяние от непонимания вновь подступило и начало размывать выстраиваемую строгость мыслей. В отлаженную очередность рассмотрения образов-ответов, вновь начала проникать паника, и они засуетились, замелькали, лишая остатки я-психики возможности обозревать предстоящий мир. Проступили эмоции, которые внесли страх, боль и смятение. Парализованное и полуразрушенное я-мировоззрение беспомощно проваливалось в ничто и словно в низвергающемся потоке водопада, захлебывалось, разбивалось о камни, пыталось не просто выжить, но и запечатлеть процесс выживания. Возможно, последние секунды существования хотелось прожить в полную грудь, по максимуму, наслаждаясь каждым мгновением пусть неполноценного, но обозрения своего присутствия в мире фундаментального и определяющего. Оказывается, как важно ощущать даже не свою значимость в небытии, а хотя бы ускользающее присутствие, элементарную возможность самоидентификации – понимания происходящего вокруг. Почему-то именно сейчас мне захотелось разобраться в происходящем, обозреть падение в ничто и выделить его основные составляющие. Всем тем, что осталось целостным и функционирующим в я-психике, я понимала, что мне открывается возможность обозревать фундаментальное и определяющее в человеческом существовании. Всем тем, что осталось жить во мне, я понимала, что мне, простой смертной, высвечивается первооснова жизни и смерти, то, что всегда остается в тени и не тревожит психику в суете повседневных забот; то, о чем каждый из здравствующих задумывается только на одре смерти, за шаг от прощания с бытием. Видимо, приближающаяся смерть, открыла мне доступ к сокровищницам бытия, к обозрению откровения и величия первозданного. И я захотела этим по максимуму насытиться, удовлетвориться, потому что только этим я могла хотя бы частично компенсировать неиспользованные годы своего существования, компенсировать свою недожитую жизнь.

И только тут меня озарило! Только в этот момент до моего полуразрушенного и дотлевающего понимания дошло, что возвращение из небытия возможно, что разорванность я-мировоззрения преодолима, и у меня есть шанс вернуться в бытие даже после падения в ничто! Если я обозревала ничто, если анализировала собственное присутствие в небытии, значить я, как я-психика, осталась действенна, значить моя структура и функции пусть нарушены, но не уничтожены, значить я не перешла в состояние не-я-психики и полного отсутствия для бытия, и значить я буду жить!

Это пришедшее как искра понимание важности сохранившегося присутствия в себе, словно озарило я-мировоззрение, вдохнуло в него силы и уверенность в завтрашнем дне. Как луч света в темном царстве эта мысль возродила надежду и подала сигнал к воссоединению я-мировоззрения, к его более целостному возрождению. Мое внутреннее «я» вдруг почувствовало в себе силы и шаг за шагом стало преодолевать скованность и подавленность, из последних сил, на пределе возможностей вырываясь к запасам активности, к состоянию внутренней свободы. Неожиданно для себя я почувствовала, что я-сознание пробудилось, вновь заиграло силой и значимостью, а это могло означать только одно – я вернулась, я уже снова здесь, в бытии.

Значит, я еще жива…


[1] Стивен Уильям Хоккинг (род. 1942) один из наиболее влиятельных в научном смысле и известных широкой общественности физиков-теоретиков нашего времени. В 1962 году он закончил Оксфордский университет и начал занятия теоретической физикой. Тогда же у Хокинга стали проявляться признаки бокового амиотрофического склероза, которые привели к параличу. В 1965 году женился на Джейн Уайлд, позднее у них родились дочь и два сына. В 1974 году Хокинг стал членом Лондонского Королевского общества. После операции на горле в 1985 году он потерял способность говорить. Друзья подарили ему синтезатор речи, который был установлен на его кресле-коляске, с помощью которого Хокинг может общаться с окружающими. Несмотря на тяжёлую болезнь он ведёт активную жизнь. В январе 2007 года он совершил полёт в невесомости (на специальном самолёте), а на 2009 год был запланирован полёт в космос.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/templates/skin1/images/nofoto.jpg
Сумасшедшая: первооснова жизни и смерти - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.
22.10.2015 15:02 magrabol
Неординарность автора на лицо и в его повестовании- редкая птица долетит до середины... Тем более в режиме, когда на трудноугадываемые мыслеформы одного из многочисленных пиитов наступают мыслишки других и, в основном, более лёгких по восприятию. Но...именно благодаря потрясающей способности автора подать свой материал, его умение работать со словом, этот труд способен заинтересовать не только любителей покопаться в человеческих мозгах, но и тех, кого интересует необычное мнение о сознании.В общем, Олег, ваша аудитория ограничена, но в ней избранные. Удачи вам на вашем нелёгком поприще- понять и принять...
28.09.2015 18:47 ltuchi
Точняк что сумасшествие. Жуть но поставлю 8.
26.09.2015 23:52 booklife2015
Прочитанный отрывок вызвал во мне множество мыслей. Тема строения сознания должна заинтересовать многих читателей, но изложение её в данном произведение трудно для восприятия.С некоторыми высказываниями автора я согласна, с другими нет.
Страницы:
1

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...