СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5227 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Время сыча. Возвращайся!
Объем : 158 страниц(ы)
Дата публикации: 01.01.2015
Купить и скачать за 79,9 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Триллер / детектив, Книга Написано Пером
Аннотация:

«Возвращайся!» – шестой из семи детективных романов Александра Аде, составляющих книгу «Время сыча».
В цикле действуют 30 сквозных героев, прежде всего, частный сыщик по прозвищу Королек, фигура сильная и яркая, живущая по своему кодексу чести. На протяжении цикла он меняет профессии, работая частным сыщиком, оперативником, бомбилой. При этом на его долю достается раскрытие убийств – и чужих ему людей, и самых близких. В начале цикла ему 31 год.
«Время сыча» – это 11 лет жизни Королька (с 2001-го по 2011-й годы), его друзья, женщины, обретения и утраты.

Отрывок:

Королек

Середина июня.

Бреду без цели по центру моего городка.

С утра свистел ветер, мел пыль, и листья в отчаянии цеплялись за ветки, чтобы не сорваться и не унестись в тартарары. Небо неотвратимо тяжелело, угрюмело, наливалось темно-синим и фиолетовым. Потом – на пробу – раза три или четыре всухую треснула молния, и громыхнул гром.

Около двух часов дня шандарахает так, что сотрясаются небо и земля, и голосят, пиликают противоугонные устройства автомашин.

И вместе с этим истошным хором заводит свою однообразную песенку моя мобила. Я бы наверняка не услыхал ее, если б она не принялась ласково и настойчиво массировать мою задницу.

Вытаскиваю игриво вибрирующий сотовый из заднего кармана джинсов – и в мой мозг входит глухой ровный, негнущийся, как лом, голос Завьялова:

– Поговорить надо. Лучше прямо сейчас.

– А по какому поводу, если не секрет?

Не соизволяет ответить, словно я вообще ни единого слова не произнес. И продолжает:

– Где встречаемся? Я подстроюсь под тебя.

– На Бонч-Бруевича в кафушке «Белокаменная». Знаешь такую?

– Найду.

– Через полчаса.

– Согласен, – коротко соглашается он.

Двигаюсь в сторону «Белокаменной», недоуменно гадая про себя: зачем это я понадобился бывшему бандиту, а ныне преуспевающему бизнесмену? И сам себе по-философски невозмутимо отвечаю: скоро выяснишь, Королек. Но мое любопытство Завьялов раздразнил.

В прошлом году я заполучил гипертонию. Скорее всего, это – результат работы веселых головорезов Француза, которые не так уж и давно, в 2008-м, с гиканьем и визгом отрабатывали на мне мастерство ударов – руками, ногами, головой, а также разнообразными подручными средствами.

Так я стал человеком Солнца. Это очень романтично, ребята, если бы не было так больно. Когда солнечный ветер (удивительная фиговина, о которой понятия не имею) пробуждает на матушке-Земле геомагнитную бурю, у меня начинает раскалываться башка.

Впрочем, ноет она и поздней осенью, и во второй половине марта, когда температура пляшет вокруг нуля. И летом – перед грозой.

Вот и сейчас голова гудит, а сердчишко принимается прыгать мячиком, скок-поскок. Или это – предчувствие надвигающихся событий?

До кафе добираюсь быстро: моя правая нога полностью зажила, и я как можно чаще хожу пешком, испытывая счастливое удивление от послушной управляемости собственного тела.

В забегаловке очередь, человек десять. Беру поднос, вилку, нож, ложку и двигаюсь вдоль раздачи, набирая харч.

Когда расплачиваюсь с кассиршей, возникает Завьялов в сопровождении охранника. Я ухмыляюсь, заранее предвкушая, с каким изумлением он станет озирать непритязательный интерьер. И, наконец, поймет, что пригласили его сюда нарочно, чтобы немножко сбить спесь. Но он сумрачно скользит по мне взглядом и покупает стаканчик растворимого кофе.

Усаживаемся за столик у окна. Телохранитель остается стоять рядом.

Я без особой охоты принимаюсь за трапезу. Завьялов отпивает глоток и рассеянно смотрит на меня, будто пытается уяснить, кто перед ним.

– Катю, жену мою, убили, – буднично, не повышая голоса, произносит он. – Позавчера похоронил.

Только теперь замечаю, что он осунулся, глаза как будто расширились и глядят на меня тускло, точно мертвые.

– Сочувствую, – говорю я. И умолкаю. Больше мне сказать нечего.

– Расследуй это убийство, – хрипло говорит Завьялов, и не понять, то ли просит, то ли приказывает.

Я пожимаю плечами.

– Во-первых, ты наверняка надавил на ментовское начальство. И бабла пообещал немерено. Так что ребятки проявят надлежащее служебное рвение. Во-вторых, у тебя есть возможность купить всех лучших сычей города. Зачем тебе какой-то Королек?

– Сам не знаю, – он пожимает округлыми покатыми плечами, задумчиво кривит губы. – Может быть, потому что с тобой связано прошлое…

И принимается рассеянно крутить одноразовый стаканчик, кажущийся махоньким в его здоровенной лапе.

Мне жаль этого молчаливого мужика, похожего на слесаря или водилу. И в то же время понимаю, что он – совсем не тот человек, который вызывает сострадание. Скорее следует пожалеть того, кто окажется на его пути.

– Ладно, – вздохнув, говорю я, – введи меня в курс дела. Кто, по-твоему, мог желать ее смерти?

– Даже не представляю. Она много времени проводила дома, в коттедже. Никого не трогала, не обижала – интеллигентка. Ну иногда выезжала в центр города: бутики, кафе, фитнес-центры, парикмахерские и прочее.

– Может быть, в последнее время она была чем-то подавлена, удручена?

– Катя – человек сильный, ипохондрией не страдает… Не страдала… – поправляется он, слабо усмехнувшись.

– Тебе известен круг ее знакомств?

– Более-менее, – Завьялов коротко взглядывает на меня и опускает глаза.

И я вспоминаю: он же нанимал сыщиков следить за ней, когда ревновал к журналисту Алеше.

– Мобильник жены у тебя?

– У ментов.

– А записная книжка?

– Катя все держала в памяти.

Он уставляет бессмысленный взгляд на пустую хрупкую пластмассовую емкость, которую зачем-то все еще держит в руке, – и неожиданно, с хрустом сдавив в кулаке, швыряет жалкий комочек на стол.

Что мне сказать ему в утешение? Мужайся? Глупо. Терпи? Еще глупее. Каждый перемалывает горе в себе. В одиночку. Даже родные могут в лучшем случае сопереживать. А я – человек посторонний.

Ливень обрушивается внезапно. Стекла кафушки заволакивает пелена. И люди, и собаки разбегаются кто куда. А навек неразлучная парочка – гром и молния – продолжают яростный спор света и звука, сверкания и грохота.

В забегаловке чуточку темнеет. Завьялов по-джентльменски предлагает подвезти меня в любую точку города, куда укажу. Отказываюсь и выхожу из кафушки под разъяренный водопад. Хочется смыть с себя нечто мучительно-неловкое, чему и названия не подберу.

Прошагав чуть не полгорода, возвращаюсь домой, промокнув до костей, раздеваюсь и заваливаюсь спать.

Когда просыпаюсь, вижу Анну. Она читает книжку, время от времени с улыбкой поглядывая на меня.

Сначала намереваюсь по-быстрому одеться и рвануть на работу (с конца прошлого года я вернулся к прежнему полузаконному ремеслу бомбилы) – и передумываю. С извозом придется повременить.

Напяливаю бордовый, в черно-золотистую полоску халат, который мне подарила Анна на день рождения, удаляюсь на кухню и звоню Акулычу.

– Привет, Акулыч.

– О, в мою мобилу залетела птаха и чирикает. Ты чевой-то редко стала беспокоить папу Акулыча, птичка божья.

– Слыхал, Акулыч? Угрохали жену Завьялова.

– Как же-с. Ентот Завьялов ментовку винтом завинтил: вынь да положь убивца евоной законной супружницы! Ой, чую, нахлебаются с ним хлопчики. Но на наших ребятках где сядешь, там в аккурат и слезешь. Так он, значится, и тебя подключил? Проздравляю. Хотя, ежели совсем честно, не с чем. Дело – стопроцентный тухляк.

– Что-нибудь нарыли?

– А ты не много хочешь от папы Акулыча, охламон? А ты не подзабыл, что я ушел из ментовки? Я был честным ментом с большими звездами… Ну, почти честным. А полицаем… или как его там?.. понтом?.. быть не желаю. И – амба. Я ж должен был пройти аттестацию, язви ее в корень. То есть, как бы судилище. А судьи кто? Ась?.. То-то же.

– Значит, ты не сможешь мне помочь?

– Ежели сильно приспичит, не робей, обращайся. Но особых надежд на папу Акулыча не возлагай. Я нынче пензионер. Пензия капает, и ладно. Живу на даче, овощи-хрукты выращиваю, осенью на базаре стану торговать. Таким жлобом заделаюсь, што любо-дорого, за копейку удавлюсь.

– Кстати, Акулыч. Мне весной прошлого года Завьялов предлагал стать начальником его службы безопасности. Хочешь, поговорю с ним? Местечко, само собой, занято, но что-нибудь для тебя найдется.

– Чтоб я, бывший мент, бандюгану служил! – рев Акулыча раздается так неожиданно, что я чуть не роняю телефончик. Того и гляди, парень начнет на себе рубаху рвать. А может, и рвет, мне не видно.

– Ладно, Акулыч, извини, если ненароком обидел.

– На дураков обижаться – себя не уважать, – отходчиво бурчит он, а мне кажется, что из мобилы валит дым, как из чайника. Раскипятился Акулыч не на шутку.

– Бывай, – он прекращает разговор.

А я принимаюсь ходить по кухне. Гроза миновала, за окном вечер, такой ясный, что щемит сердце. Хочется выйти на улицу и бродить до утра, одному или с Анной. Или сидеть на берегу пруда со Сверчком и беседовать… о чем-нибудь.

Я думаю о Кате Завьяловой.

Помню, как она терзалась, не зная, уйти ей от мужа или нет. И тот, ради кого она собиралась бросить мужа-бизнесмена, милый моему сердцу Алеша Лужинин тоже страдал. И надеялся. Но судьба милосердно расставила все по своим местам. Сначала закончились Алешины мучения, а на днях наступил и Катин черед.

Скоро они вдвоем соединятся на облачке и будут с улыбкой вспоминать, как любили и истязали друг друга на земле…

* * *

Вчера Акулыч обиделся не на шутку, и я решил, что он месяц, а то и два не станет со мной общаться, но нет – сегодня позвонил. Голос отстраненный, мрачный, сухой:

– Поговорил об тебе с товарищем. С коллегой, как выражаются всякие-разные ботаники. Мужик проверенный, надежный, будет тебе заместо меня. Подмогнет, ежели приспичит.

Нескладно пытаюсь подольститься:

– Спасибо, Акулыч. Но учти – тебя, единственного и неповторимого, не заменит никто.

– Угу, – буркает он и отключается.

Надулся. Похоже, я всерьез ранил его ментовскую душу.

В семь часов вечера встречаюсь с «товарищем», которого порекомендовал Акулыч.

Признаться, я не хотел, чтобы мы общались в его казенном кабинете, и он, словно прочитав мои мысли, сам предложил потолковать на улице.

И вот мы сидим на скамеечке возле стеклянного бизнес-центра – таких в нашем благословенном городке хоть отбавляй. Этот именуется «Кактусом», и перед ним действительно торчит невероятных размеров железный кактус, на который, не боясь уколоться, облокотился ухмыляющийся металлический мексиканец. На голове сомбреро, на поясе – две кобуры с револьверами.

Расположившегося рядом со мной мужика я (про себя) назвал Пыльным Опером. На нем голубая рубашечка с короткими рукавчиками, светло-серые брючки и белые дырчатые туфли. Выглядит он человеком вполне довольным жизнью. Благополучным бизнесменом, например. Не самым крупным – что-то вроде владельца продуктового магазинчика, а то и двух. Из-под плетеного рыжего ремешка откровенно вываливается солидное брюшко. Внешне он – из породы Акулыча, Завьялова и прочих подобных хлопчиков, увесистых и округлых.

Усевшись на скамейку, Пыльный Опер закидывает ногу на ногу, сложив на толстом колене массивные загорелые кисти рук. Ушки у него маленькие, по-боксерски прижатые к круглой голове.

– Между прочим, можно в пивбаре по душам покалякать, – предлагаю я. – До него вон – рукой подать.

– Небольшой я любитель пива, – говорит Пыльный Опер напряженным глухим голосом, точно отчитывается перед начальником. И откашливается. – Водочку – пожалуйста. Но – только в холода. Для сугреву. Летом не пью.

Мне попался редкий тип оперативника – молчун. Такие выдавливают из себя самый-самый минимум, отмеряя каждое слово с жадностью скупца. Зато принимают информацию с удовольствием. При этом как бы стушевываются, становятся частью окружающей обстановки, невзрачным почтовым ящиком, который всегда готов к приему письма. А сейчас этому «ящику» необходимо выдать, а не принять информацию, и он чувствует себя не в своей тарелке.

– Где произошло убийство? – задаю наводящий вопрос.

Он принимается объяснять – тяжело, косноязычно ворочая слова, точно валуны. Дотошно описывает место преступления.

Картина вырисовывается следующая. Кате Завьяловой нанесли четыре удара острым предметом, предположительно ножом. Кроме того – маленький штришок: под лифчиком обнаружен обрывок бумаги, на котором шариковой ручкой нарисован зигзаг.

– Вот такой, – Пыльный Опер достает из барсетки новенькую записную книжечку, авторучку и, сопя, выводит молнию, какую обычно изображают на примитивных картинках. – Это уже второе такое убийство. Примерно месяц назад грохнули женщину. И тоже ножом. А под бюстгальтер, между прочим, засунута бумажка с похожим зигзагом. Вроде маньяк действует. Боюсь, дело гиблое. Глухарь.

– Хоть какие-нибудь маломальские улики обнаружили?

– В обоих случаях никаких. Уж очень осторожный гад. Места выбирает безлюдные, действует аккуратно. Отпечатков не оставляет.

– А что связывает предыдущую жертву и Катю Завьялову? Внешность? Характер? Возраст? Социальное положение?

– Первая убитая – повариха из ресторана «Глория хит». Двадцать восемь лет. Толстушка-хохотушка. Есть сожитель… точнее, был… охранник из того же ресторана. Ничего общего с женой Завьялова.

– Итак, убийства совершены в разные месяцы. Хотелось бы знать числа.

– Надеешься найти алгоритм действий маньяка? – усмехается Пыльный Опер, внезапно применив научное выражение и этим слегка меня огорошив. – Я тебя разочарую. Первое злодейство случилось четвертого мая, в среду, а второе – в субботу, одиннадцатого июня. И опять же – упреждаю следующий твой вопрос – места преступлений разные. Повариху зарезали на окраине, а Завьялову – почти в самом центре.

– Заковыристый маньяк, – говорю я.

– Куда уж заковыристее, – цыкнув зубом, соглашается Пыльный Опер. – А если он вообще не маньяк, а?..

Придя домой, сажусь за компьютер и принимаюсь шарить в интернете – это теперь мое любимое занятие.

И что узнаю.

Первое. Руны – письменность древних германцев (с первого века нашей эры по двенадцатый). Затем народы Северной Европы приняли христианство, и руническое письмо было заменено латиницей.

Второе. Молния – это руна Зиг, означающая Солнце или Победу.

Третье. В 1933-м сдвоенную руну Зиг фашисты сделали эмблемой СС, к чему приложил руку сам Генрих Гиммлер. Действительно, молния похожа на латинскую букву S и в ней скрыта какая-то дьявольская сила и красота.

Кстати, объясню, почему дьявольская. Согласно Евангелию от Луки, 10-18, молния обозначает сатану: «Он же сказал им: Я видел сатану спадшего с неба, как молнию».

Итак, если мы имеем дело с шизанутым маньяком, то явно сдвинутом на фашизме или сатанизме. Выбор есть.

* * *

На следующий день после полудня отправляюсь на место преступления, хотя и понимаю, что ничего не обнаружу. Ладно, проникнусь атмосферой, – и то шаг вперед.

«Копейка» послушно везет меня в центр города. Еще полгода назад я не рисковал садиться за баранку родной машинешки, зато теперь шоферю как в прежние благословенные времена. Причем не только катаю себя и Анну, но и всех, кто готов заплатить за проезд. Я опять стал бомбилой, и это веселое и рисковое занятие развлекает меня вечерами и ночами.

Никогда не чувствовал себя таким физически здоровым, как этим летом, когда наш городок под самую завязку накачен солнцем, а я гарцую в линялой футболочке, выгоревших джинсах и легоньких белых кроссовках!

Три года назад я был полумертвецом, балансирующим на грани бытия и небытия. А сейчас – загорелый мужик в расцвете сил, и даже кажется, что эти силы прибывают с каждым днем, а мы с Анной – бессмертны!

День с утра наливался жаром и сверканием. Припарковываю «копейку» на одной из центральных улиц. Катя Завьялова оставила свой «лексус» где-то здесь. Потом отправилась пешком.

Вываливаюсь из родной машинешки и двигаюсь Катиным маршрутом – к циклопическим недостроенным монстрам из стекла и бетона.

Лет восемь назад городская власть, свихнувшись от амбиций, замыслила соорудить на берегу пруда целый район исполинских бизнес-центров – знай наших! Но – как обычно – громадье бюрократических планов наткнулось на элементарную нехватку бабла. Стройку века заморозили.

Шагаю вдоль пруда.

Летом, да еще в выходные, да еще в жару город лишается горожан: кто-то уматывает на дачу, кто-то – на ближайшие водоемы. А здесь и в будние-то дни безлюдье, а сегодня, в субботу, совсем пустынно. Оно и понятно: нет поблизости ни торговых центров, ни банков, ни кафушек, только больничка для высокого ранга чинодралов да два бетонных короба, в которых на благо области трудится казенный люд. Навстречу мне попадается только парочка влюбленных, и просвистывают, гогоча и жизнерадостно матерясь, пацанята-велосипедисты.

А вот и эпохальные сооружения, которые даже в незавершенном виде – как разрушенный древнеримский Колизей – внушают некоторый трепет, если не сказать уважение.

Сейчас, когда солнце слепяще сияет в их огромных синеватых стеклах, они выглядят миролюбиво: невероятные чудища, разлегшиеся на солнцепеке. Даже бетон и железная арматура в июньском сиянии кажутся благодушными. Но в ненастные дни беременным женщинам лучше здесь не ходить.

Что забыла Катя возле этих громад в полдесятого вечера?

Представляю себе так. Субботний вечер одиннадцатого июня. Катя идет вдоль пруда. Вот она миновала маленькую асфальтовую дорожку, по которой большинство сворачивает влево, направляясь к сердцевине города: торговой улочке имени Бонч-Бруевича. Но Катя продолжала двигаться по набережной. Мимо одного гигантского пугала, мимо второго. Почти до самого бетонного забора. Тупика. И тут, перед забором, ее ждал убийца.

Откуда он взялся?

Ага.

Покряхтывая от напряжения, кое-как забираюсь на забор и усаживаюсь на нем, задом к пройденному пути. Передо мной открывается панорама: три «хрущевки», за ними – две скромные высотки, заброшенный участок земли с несколькими деревянными хибарами, дальше – мост и стадион «Арена». От этого ландшафта веет такой провинциальной скукой, что сводит челюсти.

Я словно въявь вижу убийцу, хотя не различаю его лица и даже фигуры.

Вижу, как он шагает по тротуару (который сейчас пыльно поблескивает под моими болтающимися в воздухе кроссовками). Останавливается. Влезает на забор (как раз там, где сейчас восседаю я). Спрыгивает по другую сторону – и оказывается перед Катей. Наносит ей четыре удара ножом, перемахивает через забор и удаляется.

Движется он неторопливо. Зачем бежать? Даже если ему повстречаются прохожие (которые, повторюсь, здесь крайне редки), кому из них взбредет в голову, что он только что прикончил человека?

Уверен, так оно и было. Потому что иначе убийца (как я и Катя) прошел бы мимо охранника, который сторожит зловещие долгострои. Караульщика этого я видел: сильно загорелый, с темными жесткими волосами, жилистый, усатый, в сине-серо-черной камуфляжной униформе, должно быть, отставной офицер. Впрочем, возможно, в тот день дежурил другой человек.

Когда Катя миновала бдительного стража, он (или его сменщик) сильно удивился: с чего это вдруг дамочку понесло к забору? А потом решил, что ей приспичило, вот и ищет укромный уголок. Так, во всяком случае, он заявил оперативникам.

Примерно через полчаса охранник покинул будочку и решил поглядеть, куда женщина подевалась? И обнаружил лежащее на земле мертвое Катино тело. Выходит, Катю он видел, а душегуба – нет. А из этого следует: либо тот невидимка, либо охранник убийцу попросту не заметил (кстати, он не обязан наблюдать за дорожкой, ведущей к забору), либо…

Звенит и отчаянно вибрирует мой мобильник. Держа равновесие, чтобы не свалиться с забора, осторожно засовываю руку в задний карман джинсов и достаю разбуянившуюся коробочку.

Завьялов.

– Забыл сообщить, – голос у него размеренный и спокойный, как всегда. – В последнее время Катя часто бывала у некоего типа по прозвищу Финик. Кандидат наук, но давно никакой наукой не занимается. Живет на проценты от проданной квартиры.

– Этот товарищ мне известен, – я невольно улыбаюсь воспоминаниям.

– А, ну тогда… – Он умолкает, похоже, не зная, о чем дальше говорить, и – после паузы – его голос сменяют быстрые гудки.

* * *

Стою, зажатый потными телами, в воняющем бензином и выхлопными газами автобусе. Моя правая рука схватилась за поручень. В левой – пакет, в котором дзинькают шесть пузырей с пивом.

Чтобы чем-то занять слипающийся от жары и духоты мозг, принимаюсь размышлять об убийстве молодой жены бизнесмена Завьялова. Собственно, я об этом думал уже не раз и снова тащусь по тому же кругу. Но все равно…

Поехали!

Что мы на сегодня имеем?

1. Кате Завьяловой, если, само собой, она находилась в здравом уме, не было смысла идти к забору. А из этого явствует, что здесь она должна была с кем-то встретиться.

2. С кем? Вряд ли кто-то из Катиных знакомых назначил бы ей свидание в таком месте. Почему бы не поговорить тет на тет в кафушке или, например, в парке? Да мало ли где уединяются люди в нашем городке. Зато неведомый Некто, совершенно ей посторонний, мог навязать такое своеобразное место встречи.

Далее.

3. Как вызвали ее на свиданку?

Да элементарно. Вряд ли воспользовались телефоном: по номеру проще простого узнать фамилию и адрес звонившего. Впрочем, убийце не составит труда вставить в мобильник ворованную симку.

Но можно сделать и по-другому. Например, таким вполне экзотическим способом. На улочке имени Бонч-Бруевича прохожим частенько суют в руку рекламку магазинчика или пище-питейного заведения. Допустим, однажды, когда Катя гуляла по этой улочке, ей всучили бумажку с неким текстом…

С каким?

Опять-таки можно только догадываться. Но мне почему-то кажется (или я зациклен на событиях прошлого?), что записка была неким образом связана с Алешей Лужининым, единственным мужчиной, которого она любила всю свою недолгую жизнь.

Действительно – чем еще можно было так заинтересовать Катю, что она рискнула отправиться в глухой уголок города на рандеву непонятно с кем? В ее сумочке обнаружили электрошокер. Следовательно, она знала, что может всякое произойти.

Представляю, как замирало от страха ее сердце. И все-таки, преодолевая себя, упрямо шла к бетонному забору, где заканчивалась безлюдная дорожка, и где оборвалась сама Катина жизнь…

Автобус, пыхтя, пересекает город, выбирается на широкую магистраль, ведущую в аэропорт, и катит мимо автоцентров «тойоты», «ниссана», «пежо» и «вольво», мимо малопонятных сооружений производственного типа, мимо торгового комплекса, мимо леса…

На остановке выпадаю из автобусного ада, всей грудью вдыхаю горячий пробензиненный воздух и тащусь к домику Финика.

В прошлом году это трехэтажное чудо было желтоватым и зачуханным – впрочем, я видел его при смутном сумеречном свете, да и небо было застлано тучами. Нынче домишко выкрашен в игривый оранжевый цвет, а его карниз выделен алебастрово-белым. Гадкий утенок превратился в лебедя – и в этой метаморфозе нет ровно ничего удивительного: зданьице стоит неподалеку от трассы, соединяющей аэропорт с центром города, а по ней порой проезжают и большие люди, и иностранцы.

Зато внутри – то же самое, что год назад: муторные запахи, исписанные фломастерами покарябанные стены, выщербленная лестница. А квартирные двери, между прочим, железные, основательные: похоже, жильцы очень даже опасаются за свое немудрящее добро.

Финик дома. Едва нажимаю кнопку звонка, как он немедленно отворяет – пухлый, бородатый, густоволосый, в дырявых полосатых шортах и черной футболке, на которой изображен череп с прической ирокез.

– О, какие люди! – Он раздвигает в широкой улыбке рот, демонстрируя недостаток пяти или шести зубов.

Как будто мы – лучшие друзья и не видались лет десять. Мое сердчишко и так тянулось к этому веселому челобуту, а от его немудрящего приветствия оно и вовсе размякает, становится податливым и сентиментальным…

Потягиваем пиво из надтреснутых чашек, что коробит меня до глубины души: негоже так несерьезно относиться к благородному сочетанию хмеля и ячменя. Пиво требует вместительных и эстетичных кружек. Или бокалов. Но кружки мне милее.

– С Катюшей мы о разном переговорили, – Финик жмурится, вытирает лапой мокрый рот. – Много было сказано о Лехе, царствие ему небесное, но еще больше – о жизни и смерти вообще. Умная баба, ши-ибко умная… была. Но уж слишком рациональна. Другая бы с Лехой на край света умотала, а эта мылилась, а он ждал. И – дождался… Несчастные ребятки, – горько вздыхает Финик. – Оба теперь в раю. Целуются там, небось, целыми сутками… Хотя… погоди… губы-то у них есть, а? А остальные части тела, включая срамные?

– Э, куда тебя занесло, Финик.

– Сегодня у меня отменное настроение, Королек, ты его, пожалуйста, не порть. Ну захотелось мне немножко побезобразничать – разве это криминал? Убежден, Леха меня простит… А теперь представь. Настанет срок, Завьялов отдаст концы и вознесется к своей Катюхе… А она занята. Что ж получается, господа, и там возникнет любовный треугольник?

– Греховодник ты, Финик. Никакого треугольника не будет. Во-первых, Алеша и Катя (хочется верить) на небесах, а Завьялов, скорее всего, угодит в преисподнюю, так что им никак не пересечься. Во-вторых, если Завьялову и удастся пролезть наверх, как верблюду в игольное ушко, то случится это ого когда. Алеша и Катя будут к тому времени обручены самим Господом Богом. В-третьих, в райских кущах царит любовь божественная, а не земная. Значит, нет ни ревности, ни зависти, ни злобы. И любовных треугольников тоже нет.

– Вот это верно, – охотно соглашается Финик, лениво встает из-за стола, топает босиком по облезлым покоробленным доскам пола и опрокидывается на диван, животом вверх. Грязно-розовые подошвы его ступней направлены в сторону двери.

– Говорила Катя с тобой о своих проблемах? – спрашиваю я.

– Не-а, – кратко отвечает он.

– А может, вспомнишь, о чем трепались? – не оставляю я надежду.

– О смысле жизни, – серьезно заявляет Финик.

– А ты часом в нее не влюбился?

– Я что, больной! Завьялов бы меня в асфальт закатал. А потом приказал вытащить, порезать на лоскутки и снова закатать. И вообще – я в свое время обжегся на очень умной стерве. Опыт есть. Так что теперь, если приспичит, и уж совсем замуж невтерпеж (ву комрене?) элементарно снимаю девочку – и задачка решена. Мне ничего экстраординарного не надо. Зачем? Я не гурман, не извращенец. В желаниях скромен. Да, люблю пожрать, выпить в приятной компании и покемарить всласть, а в остальном я аскет.

Продолжая валяться на диване кверху пузом, аскет Финик берет гитару и с вожделением лапает ее, а она выдает сладострастные аккорды. И то ли из глотки Финика, то ли из его разжиревшей утробы раздаются дикие воющие звуки: он напевает что-то из Высоцкого.

– Эх, Королек, не знал ты Катьку по-настоящему, не разговаривал с ней о Боге, о судьбе. Если, конечно, не вдаваться во всякие мелочи (кто из нас без недостатков!), очень позитивная была девчонка. Несладко ей жилось, хотя и каталась, как сыр в масле…

* * *

Автор

Они с шумом вываливаются из театра на улицу, где все еще светло, и это притом, что уже девять часов вечера. В беспечальной компании двенадцать человек: десять актеров молодежного театра «Гамлет и другие», играющих в чеховской «Чайке» (труппа театрика маленькая – и роли работника, повара и горничной сократили). Плюс Лисенок, мальчик на побегушках, считающийся рабочим сцены. Плюс режиссер Федор Иваныч.

– Поехали ко мне, – предлагает Серж. – Оттянемся по полной!

И они, хохоча, перебивая друг друга, двигаются по улицам города. Жара воскресного июньского дня к вечеру немного спала, стало чуть прохладнее.

Квартира Сержа недалеко, в двух троллейбусных остановках от театра, рядом с гигантским заводом. Когда-то, при советской власти, в исчезнувшем мире, кажущемся уже почти нереальным, предприятие процветало, гремело на всю необъятную державу, и работало на нем сорок восемь тысяч человек. Сейчас осталось не более восьми тысяч, и как завод выживает, непонятно.

Всей толпой «гамлетовцы» заходят в сумрачный подъезд пятиэтажной «хрущобы», поднимаются на последний этаж, и Серж открывает дверь своего жилища.

Родители Сержа развелись, когда ему было три года. Отца он не помнит, растили его мать и бабка. Обе умерли недавно, одна за другой, Серж остался один в просторной трехкомнатной квартире. Он мог бы продать ее и купить однокомнатную, а на разницу – полтора миллиона рублей, если не больше, – безбедно существовать. Но Серж не рискует. При всей своей бесшабашности он робок в денежных делах и живет на средства, оставшиеся после матери, а они уже на исходе. О том, что будет дальше, Серж старается не размышлять.

Мебель в квартире старая, покарябанная, латаная. Кругом грязь, пыль и пустые бутылки.

По дороге «гамлетовцы» купили пиво, водку и джин-тоник в железных банках, хлеб, колбасу, печенье, конфеты и мороженое. Девчонки на скорую руку сделали бутерброды, парни открыли бутылки, и компания треплется без умолку – в основном, о скорой премьере. Все они – за исключением Лисенка и режиссера Федора Иваныча – студенты разных вузов.

Голоса звучат все хмельнее, громче, развязнее. Пьяно хихикая, режиссер пытается влезть в разговор, но если в театре он царь и бог, то здесь – никто. Милый потешный старикашка. Им откровенно пренебрегают.

В квартире семь парней и четыре девчонки. Впрочем, Лисенок не в счет, его и мужчиной-то никто не считает, а у Коляна за пределами «Гамлета» есть подружка. Но остальные вовлечены в вечную игру влюбленности, ревности, похоти, и воздух в квартире как будто сгущается, электризуется, становится душным и пряным.

– Пацадевки! – истошно орет Серж, объединяя два слова в одно.

Он развалился на диване, обнимая двух девчонок, Зинку и Регину.

Пухлый, бровастый, с подвижным лицом и ужимками клоуна, с ежиком темных волос Серж – заводила в любой компании, даровитый лицедей, хоть и учится непонятно зачем в институте народного хозяйства. Он мог бы стать профессионалом – и не последним. Но природная лень, нежелание впрягаться в актерскую лямку привели его в самодеятельный театр «Гамлет и другие». Здесь, не слишком надрываясь, он – звезда. Парни завидуют ему, девочки его обожают.

– Пацадевки, выпьем за Антошку Чехонте! Классный был чувак! Если б не он, мы бы сейчас играли какую-нибудь мутотень. За гениального Антошу! За Человека без селезенки!

– За Антошу! – ревут лицедеи.

А Лисенок неожиданно резко свистит, засунув в рот два пальца. Ребята вздрагивают, потом бешено аплодируют. Лисенок, который по обыкновению тихонько примостился в уголке, тушуется и краснеет. На него сыплется град презрительных насмешек. Он только втягивает голову в узкие покатые плечи и исподлобья зыркает глазами.

Трудно понять, почему его называют Лисенком, хотя что-то звериное в нем, несомненно, есть – в ускользающем затравленном взгляде, в маленьком недоразвитом подбородке. И сочетание черных глаз и светлых волос почему-то наводит на мысль о звере.

Его рот обычно сложен в гримасу обиды и упрямства. В труппе он всего лишь рабочий сцены, но бесконечно любит театр – не театр вообще, а только «Гамлета и других». Как бы актеры не издевались над ним, он их боготворит, а за Сержа готов умереть, не задумываясь.

Вот и сейчас он отворачивается к стене, что-то яростно, злобно шепча, обнажив остренькие мелкие зубки…

Кажется, что в квартире становится тесно от непрекращающегося крика и гогота. Раскраснелись, глаза лихорадочно блестят, языки мелят что попало. Пьяненький Федор Иваныч уснул на диване, как ребенок, и артисты, глумясь, обзывают его стыдными прозвищами.

– Пацадевки! – орет Серж. – Внимание! Ахтунг! Родилась клевая мысль! Находим себе пару! В «Чайке» Тригорин трахается с Нинкой Заречной и со старухой Аркадиной. Полина Андревна – с Дорном и со своим тупомордым муженьком. Машка – с Медведенко… Погоди, где у нас Тригорин?.. Тьфу, да это ж я! Собственной персоной! – Он заливается смехом, разбрызгивая пиво. – Заречная, Аркадина, к ноге!

– Мы тут! Мы тут, о наш повелитель! – кричат Зинка и Регина, обнимая его с двух сторон.

– А я вас и не заметил! – пьяно хохочет Серж. – Ну, здесь все тип-топ… Теперь эта… Машка, гарная жинка Медведенко... Машка, ты тут?

– Тута я! – из угла комнаты кричит девчонка по имени Снежана.

– А Медведенко где?.. Сема!.. Семен Семены-ы-ы-ы-ч!.. Ты где?.. Ау-у-у!.. Найти его! Привести сюда! Пред мои светлые очи.

«Семен Семеныч Медведенко», точнее, играющий эту роль упитанный Миха обнаруживается в соседней комнате. Ему скучно, он хотел бы уйти, но мешают нерешительность и апатия. Миха в одиночестве смотрит телевизор, ругая себя размазней и тряпкой. Его со смехом приволакивают «пред светлые очи» Сержа.

– Ты что, – вопит Серж, – телик сюда пришел глядеть?! Вот тебе пара, – он тычет в Снежану. – Благословляю, дети мои!

– Да я, в общем-то… мне бы домой… – мнется Миха.

Серж наливает водку в стакан.

– Пей!

Миха, багровый от стыда, не смеет ослушаться. Он отхлебывает водку, как воду, кашляет, и Снежана утаскивает его в другую комнату.

Пошевелив хмельными мозгами, Серж вспоминает, что надо пристроить «Полину Андреевну Шамраеву». Но она уже пристроена. Ее обнаруживают в третьей комнате в объятьях Сашка, который – по чеховской пьесе – ее муж. Их оставляют вдвоем.

– А с остальными пацанами что делать? – недоумевает Серж. – Для них девок не припасено.

Но оказывается, проблема отпала сама собой: Вован («Тригорин») ушел, не попрощавшись, втихомолку ретировался и Колян, играющий Дорна.

– У нас еще Лисенок есть, – мурлычет Зинка в ухо Сержа. – Этого куда?

– Эй, Лисенок! – вопит Серж. ­– Подь сюда!

Словно ниоткуда возникает невысокий Лисенок. Он совершенно трезв, глаза смотрят угрюмо-пришибленно, точно он ждет удара.

– Эй, Лисенок, ты же у нас девственник, верно? Так что вали куда хошь, только нам не мешай. Пошел на!..

Лисенок тут же исчезает, как будто его и не было.

* * *

Королек

Чего я больше всего боялся и – одновременно – с нетерпением жаждал, так это звонка Пыльного Опера. То и дело в моем черепке фантомно звучал невозмутимый голос мента, сообщавший, что случилось третье душегубство.

И этот звонок раздается.

– Привет, – голос Пыльного Опера по обыкновению будничный, точно он сейчас сообщит прогноз погоды. – Еще одно убийство. И снова женщина. На этот раз совсем девчоночка. И, между прочим, опять бумажка с зигзагом. Выходит, тот же самый маньяк орудовал. Но теперь нам дико повезло: резал этот мерзавец уже не в пустынном месте, а в квартире, где была куча народа. Студенты-артисты из молодежного театра «Гамлет и другие» пировали. Там девочку и пришили. Ножом. Как тех двоих. И подозреваемый имеется…

Пыльный Опер отключатся, а я с вытянувшимся лицом все еще держу в руке пикающую мобилу. И не понимаю сам себя. Мне бы сейчас радоваться: дело закончилось, не начавшись. Если уж есть подозреваемый, менты шустро его раскрутят, и он признается в прежних двух преступлениях, в том числе в смерти Кати Завьяловой… Так чем же я недоволен?

Набираю номер Завьялова.

– Можно с тобой поговорить?

– Давай, – коротко бросает он.

– Маньяк совершил еще одно убийство…

– Знаю, – говорит он.

Ишь ты, здорово у него налажено! Менты сообщают ему самые свежие новости, точно он их непосредственный начальник. Вот она, неиссякаемая сила бабла.

– Тогда мне нет смысла продолжать расследование.

– Наверное, – помолчав, соглашается он. – Не волнуйся, за труды я тебе заплачу.

– Я практически не сделал никаких телодвижений и вознаграждения не заслужил.

– Ну, как знаешь…

На этом наш диалог завершается.

Засовываю сотовый в карман и принимаюсь размышлять. Удивительные нынче пошли маньяки. Убийства двух женщин: поварихи из второразрядного кабака Тони Рыклиной и жены процветающего коммерсанта Кати Завьяловой вполне традиционны. И ту, и другую прикончили в безлюдном месте, стало быть, маньяк – тварь осторожная и предусмотрительная.

И вдруг – замкнутое пространство, скромное число подозреваемых. Так истинные маньяки не поступают. Разочаровал он меня, ребята.

* * *

Сижу с Кондором на моей любимой скамейке неподалеку от набережной городского пруда. Над нами плывут и клубятся тучи. Одна из них – дымная, пепельно-черная, с тремя бледными голубоватыми просветами – напоминает громадную ухмыляющуюся маску комедии. «А где-то, – думаю я, – над городом или над полем движется исполинская маска трагедии». И тут же включаю тучу в свою мысленную коллекцию небесных диковин.

Детективщик явно не в духе. То и дело вскидывает на меня хмурые глаза и запускает тонкие костлявые пальцы в шевелящуюся шевелюру. Сегодня он не слишком разговорчив.

– Сейчас самое время потягивать во-он в том пивбаре пиво с воздушной шапчонкой пены, – мечтательно говорю я.

– Сдалось тебе пиво, – морщится мастер детективной интриги.

– Это ты зря. В древнем Египте пиво давали строителям пирамид, чтобы радостнее вкалывали. Пирамиды на этом благородном напитке стоят, а ты…

Я не заканчиваю фразу: как-то незаметно начинает накрапывать – и тут же перед нами, словно материализовавшись из мерклого воздуха, возникает невысокая женщина в желтой курточке и красных джинсах.

Актрисуля!

– Господа, позвольте даме присесть.

Ловко проскальзывает между мной и Кондором. Слегка поерзав попкой, усаживается на скамью, и мы невольно подвигаемся. Откидывает капюшон, достает пачку «кэмела», закуривает. И меня пронизывает ощущение дежавю.

И все же замечаю, что девочка, хоть и немного, но изменилась: чуточку увяла (как ни крути, а возраст приближается к тридцатнику), пополнела – и еще больше стала походить на «Неизвестную» художника Ивана Крамского. Черные глаза прищурены, губы сложены в надменную гримаску.

Краем глаза вижу окаменело-испуганное лицо Кондора.

– Привет, сыч, – усмехается актрисуля. – Заметил? – я всегда появляюсь в дождь.

Она произносит эти слова с прежним апломбом, стараясь изобразить из себя нечто загадочное, чуть ли не инфернальное, а я ей не верю. Не словам не верю, а настроению. Почти убежден, что настроение у нее препаршивейшее, но природный гонор заставляет держать хвост пистолетом.

– Ты что, следила за мной?

– Хочу дать тебе небольшую работенку, сыч, – заявляет она, не отвечая на вопрос. – Убит мой муж…

– Господи! – непроизвольно вырывается у меня. – И этого тоже!.. Да ты что, коллекционируешь трупы своих супружников?

Глубоко затянувшись, она выдыхает дым в мою физиономию. Кашляю и закаиваюсь впредь раздражать актрисулю.

– Да, моего предыдущего муженька прирезали, – холодно говорит она. – А нынешнего пристрелили. Очень смешно, правда? Давай, сыч, похохочи.

Прикладываю ладонь к сердцу.

– Извини, что затронул больное место. Брякнул по глупости.

– Я – хочу – найти – убийцу – моего – благоверного! – своим звенящим актерским голоском провозглашает она, точно острые хрустальные гвоздики вколачивая в меня слова. – Такая вот на меня накатила блажь. Говорю сразу, мужа я не любила, но… Он был каким-никаким, а близким человеком… Ну, согласен?

– А ты бы попросила, красавица. Тогда, возможно, и соглашусь.

– Не умею я просить, сыч. Не привыкла… Ладно, прошу. Помоги.

– Что ж, попробую. Свободного времени у меня навалом.

– Тогда слушай. Мой муж работал в мэрии, отвечал за строительство…

– Погоди, – перебиваю я, – так это его труп перебросили на территорию бывшей драмы?

– Его, – коротко подтверждает она. – Как вижу, ты в курсе – как и все в этом распроклятом городишке. Сплетник на сплетнике сидит и сплетником погоняет. Я еще и потому хочу отыскать убийцу, что забодали меня совсем. Пальцем показывают: ой, гляди, гляди, вот у этой мужа в котлован скинули! Выступаю на сцене – в зале хихикают… Отыщи его, сыч! Тогда, может быть, болтать перестанут. А то еще думают, что это я его… Ну – попутного ветра! И семь футов под килем!

Выразительно глядит на меня, явно желая, чтобы я поскорее убрался.

Встаю и удаляюсь, оставив Кондора и актрисулю вдвоем.

Дождь, точно ждавший моего ухода, припускает сильнее. Обернувшись, вижу, что эти двое встали со скамейки и движутся куда-то среди суматошных прохожих. Оба накинули капюшоны и почему-то напоминают инопланетян, ненароком оказавшихся среди жителей земли.

* * *

Вернувшись домой, стаскиваю мокрую одежду, надеваю свежую сухую футболку, валюсь на кровать и принимаюсь (с немалым трудом) размышлять о внезапно свалившейся на меня задаче.

И память нашептывает вот что.

Совсем еще недавно на Бонч-Бруевича стоял желто-коричневый сарай, сварганенный в топорном стиле конструктивизма. Сначала, когда я был еще пацаненком, в нем помещался городской драмтеатр. Потом на берегу пруда построили другое здание театра – с круглым куполом, нечто вроде цирка, а старое отдали под мебельный магазин. Затем – уже при диком капитализме – здесь возник торговый центр, один из первых в городе, и горожане балдели от выложенных плиткой блистающих полов и от эскалаторов, которые везли желающих на второй и третий (он же последний) этажи.

Но вскоре неподалеку появились другие торговые центры с сияющими полами и эскалаторами. Были они и крупнее, и современнее, а эту халабуду, которую выкрасили в ядовитый зеленый цвет, народ посещал все реже.

Наконец, жертва конкуренции приказала долго жить. Бывший театр (он же мебельный магазин) закрылся на клюшку и стоял как музейный экспонат. Казалось, на него никогда не найдется желающий.

Но таковой обнаружился.

В нашем городке, кроме «заборских», существовало еще несколько банд – пониже и пожиже. Самой авторитетной из них были «южане». Их вожаком, по слухам, был некий Хеопс, который (опять же по слухам) страстно желал увековечить себя для благодарного потомства. И когда конструктивистского уродца выставили на торги, старый уголовник приобрел и зданьице, и землю под ним.

После чего представил проект отреставрированного торгового центра. В сущности, это было совершенно другое сооружение – стеклянная пирамида. Она занимала площадь, раза в полтора большую, чем магазин, оттяпав часть соседней территории, и возносила к небу одиннадцать этажей. Поговаривали, что перед пирамидой Хеопс собирается воздвигнуть лежащего сфинкса с его, Хеопса, лицом. Реставрацией тут и не пахло: хибара сносилась напрочь, а на ее месте воздвигалось детище бандита.

Сарай обнесли забором и принялись усердно разрушать.

Но тут веское слово сказала общественность. Перед забором принялись расхаживать толпы подростков с плакатами вроде: «Руки прочь от памятника архитектуры!» Поговаривали, что ребятишкам заплатили хозяева ближайших торговых центров, которых конкуренция с пирамидой Хеопса могла разорить в одночасье. Чиновники перепугались, и стройку заморозили на стадии рытья котлована.

Включаю любимый комп и принимаюсь изучать обстоятельства смерти мужа актрисули. И в который раз убеждаюсь: в интернете можно обнаружить все, что угодно. Или почти все. Например, местные новости, а в них – запись с камер наблюдения.

Смотрю черно-белое «кино».

Три часа ночи. Темень, слегка разжиженная редкими огнями. К забору, огораживающему котлован, подъезжает смутно различимый автомобиль, то ли черный, то ли темно-синий. Или темно-бордовый. Из него вылезают трое мужчин (судя по движениям – молодые крепкие парни), на головах – маски, вытаскивают из багажника тело, тяжело переваливают через высокий забор, кидаются в машину, и та выкатывается из поля зрения видеокамеры.

Изображение смазанное, будто смотришь сквозь давно не мытое стекло, ни одной четкой детали. И от этой тусклой расплывчатости происходящего, от бесчувственной документальности к сердцу и кишкам подкатывает что-то мерзкое и скользкое.

В том же интернете выясняю, какую должность занимал муж актрисули.

Фамилия у парня самая что ни на есть большевистская: Красноперов, и был он в администрации города немаленьким человечком: замом начальника департамента архитектуры и градостроительства. Отправив безгласное тело в котлован, хлопцы в масках как бы намекнули, что чиновника наказал Хеопс – и понятно за что. За то, что возведение пирамиды остановилось. Дескать, на лапу дали, пообещал, что все будет на мази, а обязательства не выполнил…

Нет, что-то тут, ребята, не так.

Хеопс, которого я не имею чести знать, – кто угодно, но только не дурак. Среди бандитских авторитетов никогда не было кретинов. Это люди ушлые, циничные и, на свой манер, мудрые. На кой ему так подставляться?

Значит, скорее всего, Хеопсу пытаются насолить его враги, и мы имеем войну кланов. А муниципальный чиновник – всего лишь разменная монета в незримой битве.

Рассеянно рассматриваю фотку Красноперова, новопреставленного раба Божия. Физиономия самодовольная. Глазки нахальные. Ежик черных волос. Впрочем, и актрисуля далеко не ангел. Наверное, они вполне подходили друг другу. Если в откормленности актрисуля своему муженьку проигрывала, то наглости и самоуверенности у нее хватит на двух, а то и трех таких мужиков.

Ну да фиг с ним, с Красноперовым. Главное не в нем. Вопрос стоит так: стоит ли мне начинать расследование? Поскольку не исключено, что вскоре и мои бренные останки обнаружатся на дне того же котлована среди арматуры, бревен и прочего стройматериала. Слишком серьезные силы схлестнулись.

Поразмыслив, звоню Пыльному Оперу.

– Небольшая просьба. Недавно случилась пренеприятнейшая история с одним мэрским чиновником. Красноперовым. Его вдова попросила меня…

– Попросила? – в бесцветном голосе опера слышится ленивая усмешка. – Давай уж, признайся честно, что вдовица отстегнет тебе столько, сколько мы, корячась, не зашибаем за год… Ну, чего тебе на этот раз понадобилось?

– Понятия не имею. Просто ставлю тебя в известность. Если что со мной случится, будешь знать, чем я занимался.

– Заметано, – и он заканчивает разговор.

Вернувшись к компьютеру, погружаюсь в изучение проблемы.

Официально в «реконструкцию» торгового центра вложило средства АО «Сила судьбы». Неужто (если верить народной молве) за вполне безобидным АО маячит грозная тень Хеопса? А может, это сказка для пугливых горожан, и реальность куда прозаичнее? Что-то есть в подобных легендах пошловатое, базарно-кабацкое, как в дешевой оперетте или мыльной опере…

Отправляюсь спать около часу ночи, но возбужденный мозг продолжает работать, выдавая на-гора лихорадочные, горящие в темноте мысли. Странно начинается мое расследование. Интересно, чем закончится?

Анна не спит. Залезаю в постель, ложусь на спину. Анна кладет голову на мое плечо, и все во мне разом успокаивается и затихает.

Говорю, сладко зевнув:

– Проект пирамиды на Бонч-Бруевича сделала архитектурная мастерская «Арист-Арх». Тебе известны ребята из этой конторы?

– Только один. Слава Никитин – руководитель мастерской.

– Познакомишь нас?

– А это необходимо?

– Архиважно.

– Тогда постараюсь…

* * *

Слава Никитин оказывается тридцатилетним мужиком изрядного роста, бородатым, рябым и курящим трубку. На нем клетчатая навыпуск рубашка с короткими рукавами и широкие вытертые вельветовые брюки. И то, и другое – желтовато-болотное. И выглядит он выходцем из далеких шестидесятых. В те времена он наверняка стал бы геологом, пел у костра под гитару бродяжьи песни, а тени и отсветы шатались бы вперемешку по лицам и по деревьям, а в костре пеклась картошечка, вкуснее которой я ничего не едал. Вытаскиваешь ее из костра веточкой, перебрасываешь, обжигаясь и дуя, с ладони на ладонь, отколупываешь черную обгорелую кожуру, а под ней нежная белая мякоть…

Но геологи нынче повывелись, романтика приказала долго жить, песни бардов умолкли… ну, почти умолкли, и Никитин проектирует человейники в железобетонных джунглях.

– Да, – говорит он баском, уютно попыхивая трубкой, – был такой заказ от Москалева. Спроектировать современный торговый центр.

– Как я понимаю, Москалев – президент АО «Сила судьбы»?

– Верно.

– Это он предложил сделать торговый центр в виде пирамиды?

– Вот уж и не вспомню. Мы предварительно обсудили разные варианты. Пирамида всплыла как бы сама собой.

Что ж, Слава Никитин, возможно, и так. И все же – а вдруг в городских слухах есть хотя бы малая толика сермяжной правды, и за этой коммерческой точкой действительно стоит бандит Хеопс? Надо выяснить.

И я опять напеваю свою песенку:

– А если все-таки напрячь память? Чья была идея?

Никитин в задумчивости вытаскивает трубку изо рта, с шумом выдыхает ароматный дым.

– Рад бы ответить, но… Разговаривали, прикидывали так и этак. И – раз! – пирамида… Поймите, я сейчас борюсь с искушением присвоить первенство себе. Все-таки, как ни крути, здание не рядовое, войдет в градостроительную историю города.

– А его построят? – сомневаюсь я.

– Москалев продавит. Это не человек, бульдозер… Но кто же предложил пирамиду?.. – Он даже зажмуривается, добросовестно пытаясь вспомнить. – Должно быть, все-таки я.

– И Москалев тотчас ухватился?

– Да вроде бы нет. Сказал, что мысль интересная, можно попробовать. В общем, мы с ним наметили четыре или пять вариантов здания. В том числе и пирамиду.

Небрежно машу рукой.

– Какая, собственно, разница, кому первому пришла в голову пирамида? Ровно никакой… Да, кстати, чтобы покончить с этой темой: кто – кроме вас и Москалева – участвовал в обсуждении?

– Только двое. Он и я…

Мы еще немного болтаем. Архитектор отвечает охотно, явно ничего не скрывая.

Спрашиваю, не может ли он познакомить меня с Москалевым?

– К сожалению, не смогу, – сокрушенно вздыхает Слава Никитин. – Уж извините. У меня с вышеуказанным господином не те отношения… Нет, мы довольно-таки тесно сотрудничаем, и этот торговый центр – не первая наша совместная работа, но отношения чисто деловые. Ничегошеньки личного… Ну, желаю успеха…

Он протягивает большую сильную ладонь. Такая должна быть скорее у пролетария или крестьянина, чем у человека, который – в рабочее время – не держит в руке ничего тяжелее карандаша.

* * *

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/_800539.jpg
Время сыча. Возвращайся! - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...