СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5206 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Царство
Авторских листов: 76.7
Дата публикации: 30.09.2015
Купить и скачать за 50 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Приключения, Фантастика, Религия и вероисповедания, Конкурс
Аннотация:

Вторая часть трилогии, с отдельным сюжетом. Двое солдат Флота странствуют по различным планетам в летающей тарелке Научного Управления (на деле - особой разведки) Восточного Царства, вместе с командором и Наставником и его двумя дочками, ответственными за охрану командира и команды. Девочкам примерно по 16-17 лет. Каждый полёт-задание командора длится около года, после чего - отпуск на родной планете. Суть задания команде не сообщается. В ходе странствий герои встречаются с различными, в том числе необычными приключениями. Кроме того, на уроках Наставника они познают ного нового. Но главное - это личности героев: ведь любое приключение интересно только в свете того, с кем оно происходит. Рекомендуется интеллигентному читателю без шаблонного мышления.

Рейтинг 16+

Отрывок:

ПОЙДЁМ С НАМИ

(II часть)

ЦАРСТВО

1.

Уэльфа

Мороз крепчал.

Из крупного сыпучего снега торчало только одно крыло. Снег был серым от низкого солнца на юго-западе. Из шлемофона слышались шорохи. Мак устало опёрся о крыло. Шуршащий снег слегка скользил по серебристой изогнутой плоскости. Ещё недавно вся машина была на снегу, с ходу утонув лишь одной „лапой".

- Что будем делать?

Мак оглянулся на Пита.

- Запусти свечу.

- Уже запустили ведь, - сказал Пит.

Мак ничего не ответил. Сухой снег змеился по равнине и слегка сыпал на сапоги. Кое-где снежная равнина отливала багровым.

„Как песок", - подумал Мак.

В его составе были какие-то азотистые соединения.

Этим занимались очкарики. Равнина шла пологими, почти незаметными барханами, словно следы от волн на морском песке.

- И чего мы сюда припёрлись... - сказал Мак с досадой.

Он стоял, не зная что делать и беспомощно опустив руки. Он до сих пор переживал аварию и бессмысленную смерть Джека.

- Как чего? - сказал Пит.

„Интересно, глубоко здесь или нет", - подумал он.

Крыло торчало уже чуть меньше.

Но погружалось не так быстро. Примерно так же, как и ноги в сапогах. Чтобы не утопать, надо было всё время вытаскивать ноги из сыпучего снега.

- Надо же заниматься ими... истреблять, - сказал Пит.

Мак вспомнил свой разговор с Полем.

Поль рассказал ему, что на большинстве жёлтых планет не проводится никакого истребления. Он об этом не знал.

„А правда, зачем?" - подумал он.

За обычными объяснениями как-то больше не чувствовалось солидности. Может, это просто на него нашло...

Сейчас.

„Надо будет порасспрашивать у Наставника, - подумал он. - Поглубже."

- Что делать-то будем? - сказал Пит, уставившись на него сквозь стекло шлема своими зелёными глазами. - Здесь стоять?

Мак посмотрел на него.

Во включённом на внешнюю среду шлемофоне слышался лёгкий свист позёмки. На посеревшей снежной равнине появились багровые полосы.

- Чего пристал? - не сразу нашёлся Мак.

Каждые пять минут приходилось вытаскивать из снежного песка ноги. До базы было триста сорок километров. До Пещеры - сто. Впрочем, туда им было не надо. Мак потоптался на месте, оглядывая горизонт и не смотря на Пита.

- Слушай, Пит, - сказал он задумчиво, - странно, что на всех жилых планетах одинаковая атмосфера, а? Как ты думаешь?

- Ты что, того? - сказал Пит. - А как бы они жили?

Он попытался сесть на изогнутое хвостовое крыло, но это было ещё хуже, чем стоять. Одежда скользила как по сухому льду. Немного повозившись, он бросил.

- Давай свечу пустим, а? - сказал он.

- Ещё же время не прошло.

- А ты видал, как она загорелась? - вопросил Пит.

- Буду я ещё.. чего там смотреть-то?

- А вдруг она не сработала?

- Хватит сказки рассказывать.

- Ну я тогда сам пушу.

- Не надо, - сказал Мак.

Он был капитан, а Пит - охотник.

В основном это не имело никакого значения. Если не считать команду боем или основными походными действиями.

- Да ну тебя, - сказал Пит и стал отстёгивать ракетницу на толстом ремне вокруг бедра.

- Пошёл ты, - сказал Мак.

Ракета свистнула и скрылась в сероватом небе. Красное солнце уже зашло наполовину. Мак поёжился, хотя ему не было холодно. Что было делать, он так и не знал. Самое лучшее было стоять около хвоста. И пожалуй, единственное.

„Что они там, с ума посходили", - подумал он.

Пит стоял рядом, задрав голову и упорно глядя в серую пустоту. Странно, что в сумерках ещё не выступило ни одной звезды.

„Хорошо хоть здесь зверей нет", - подумал Мак.

Хотя говорят, обезьяны могут заходить довольно далеко. На самом деле, это были не обезьяны, а гуманоиды.

Но какая разница...

„А зачем?" - подумал Мак, размышляя о миграциях обезьян.

- Есть, - сказал Пит, удовлетворённо опустив голову. - Сработала.

- Напишу тебе минус, будешь знать, - сказал разозлившись Мак.

Пит не обратил на это внимания и прислонился к хвосту, став на почти утонувшую плоскость блестящего изогнутого крыла.

„Что он бездонный, что ли", - подумал Мак про снег.

Обычная глубина была метра три. Впрочем, они были здесь всего неделю. И обследовали всего один ареал лохматых гуманоидов.

На одном материке.

- Давай кофе выпьем, - сказал он. - У тебя какое?

- Без кофеина, - буркнул Пит.

- Хм, - сказал Мак и нагнувшись, стянул с правого сапога фляжку.

Зубчатка мягко защёлкала, как будто Мак закрыл молнию у себя на кровати после подъёма. Пит нагнулся за своей. Мак хлебнул и чуть не выругался, но удержался. Кофе с молоком было градусов сто. Фляжки долго удерживали температуру.

„Может, это она?" - подумал он.

Эту фляжку ему принесла Мила из учебной части. Там было что-то особое со сливками. Он вспомнил её ласковые слова на прощанье.

„Сейчас попробуем", - сказал он про себя, нажав на середину фляжки.

Над снежным горизонтом краснел узкий край заходящего солнца. Температура была минус двадцать. Во включённом на среду шлемофоне посвистывала позёмка. Пили через трубку. Атмосфера была ничего, но с радоном.

Обезьяны жили недолго.

- Должны прилететь через пятнадцать минут, - сообщил Пит, отхлебнув в последний раз.

Мак услышал щелчок и незнакомый мальчишеский голос спросил:

- Кто это там, а? Как видно?

- Это кто? - Пит от неожиданности дёрнул головой.

Мак озирался в поисках точки в небе.

Он не имел понятия чего. Потом опустил глаза на равнину. Она уже потемнела, как море в сказке у Пушкина. Пит делал то же, крутясь с фляжкой в руке.

- Как я сказал, - сказал он.

- Хватит врать, - сказал Мак. - Это не они.

Пит хмыкнул и надел на сапог свою фляжку. Мак заметил в небе первые звёзды. Слева горела Кассиопея в виде кривого лепестка с красноватой звёздочкой в центре. Небо здесь было чистое.

Солнца давно уже не было.

Рядом мелькнуло что-то тёмное и в искристый снег мягко врылась круглая десятиметровая „тарелка", взметнув облако белых снежинок. Как будто великан дунул в снег. Лапы сразу ушли в глубину. В полутьме синели буквы вроде „ГУ".

„Очкарики!", - чуть не вырвалось у оторопевшего Пита.

Махина плюхнулась в пяти шагах от него. Но это было не то... Научное управление Восточного Царства. ГV - их дальняя разведка, кажется. Пока Мак переваривал всё это, на выпуклом горбу диска появилась голова в толстом шлеме на фоне молодых звёзд.

- Идите сюда, - сказали в наушниках тем же голосом.

Голова чуть качнулась, не желая высовываться дальше. Пит с Маком зашагали, увязая в сыпучем снегу в потемневших сумерках.

- Быстрее, - поторопила голова и скрылась.

Мак с Питом глухо захлопали по корпусу в поисках скоб.

Рубка была очень тесной. В ней сидел седобородый старец и две тоненькие как васильки девушки. В них было что-то неуловимо странное, словно неземное.

«Вот оно что", - подумал Мак не совсем определённо.

Скосив глаза, он увидел, что у Пита довольно глупый вид. Что было объяснимо. Мак положил свой шлем на пол и сказал:

- Капитан Мак, охотник Пит, звездолёт „Скуллеа". Регулярный.

Старик смотрел из-под кустистых бровей.

Пит стоял в немного громоздком костюме средней защиты, озираясь по сторонам. В рубке было довольно тесно. Везде стояли какие-то приборы в виде эмалированных тумбочек и шкафов.

- Митанни и Мария, - проговорил наконец старец, чуть растягивая гласные. – А я - мэтр Соколов. Группа свободного поиска. Добро пожаловать.

Девушки как по команде привстали и взглянули большими глазами на Мака и Пита, услышав свои имена. На Мака снова дохнуло чем-то неземным.

Левая сидела за мальм экраном с наружной серебряной сеткой. Глаза на удлинённом бледном лице казались фиолетовыми. На правом плече мягкого тёмно-серого костюма была нашивка удивительно красивых и свежих цветов. Впрочем, это была застёжка.

Золотая звезда в малиновом круге.

Она смотрела на Мака бездонными глазами. На подсобном пульте с кнопками лежал кусочек сыра с хлебом. Рубка была загромождена оборудованием.

Та, которая справа, находилась на белом как холодильник ящике. Она была в сером комбинезоне довольно внушительного вида. Мак даже не догадался удивиться. Все очкарики носили синие цвета. Её шлем валялся рядом на откидном сиденье. В нём что-то тихо приборматывало.

Девочки были похожи.

У этой большие глаза на таком же бледном лице не казались фиолетовыми, а были просто тёмного синего цвета. Она рассматривала их с интересом, не делая никаких усилий, и её длинные волосы в металлической сетке были гораздо темнее - золотисто-ржаными.

Мак так и не понял, кто где.

На наружном экране перед длиннобородым старцем была снежная ночь, а поверху на светло-серой кожаной обивке - три иконы, сияющие с дерева тёмными красками.

В рубке действительно не было лишнего места, хотя она и занимала весь полукруг.

„Где они тут живут?" - подумал в недоумении Мак.

Он не привык к таким условиям. И к тому же - в автономном полёте, как видно... Он мало знал о научной разведке Царства.

- И куда поедем, рыцари? - спросил старец резковатым голосом, сверкнув льдинками синих глаз.

- У нас тут база... - промямлил Пит, топчась у закрывшейся за спиной двери.

- Позывные 165, - добавил Мак, внезапно оробев.

Две пары бездонных глаз отвернулись.

- Мария, - произнёс старец.

Мак с интересом замер.

Та, что справа, соскользнула со своего белого ящика и сняв с серого откидного сиденья толстый шлем, сказала им обоим:

- Садитесь.

Голос был более певучим, чем снаружи.

Мак с Питом вопросительно потоптались. Они были в неуклюжих походных костюмах. Но раздеться им не предложили.

- Позывные 9, канал 131, - сказал старик в наружный экран.

Там поднималось небольшое верчение снежинок. Тарелка едва заметно загудела и вдруг на миг как бы упала в пустоту наверху и сбоку.

„Метель", - подумал Мак.

- А ты вот сюда, - вдруг добавила Мария, показав Питу на четвёртое кресло у пульта за громоздким шкафом с наблюдательными окошками.

К нему вёл довольно узкий путь между шкафом и пультом.

Они бывали в такой тарелке в школе - но в той были только пульт и кресла, как и полагается по уставу. Пит кое-как пролез мимо Марии, которая тут же стащила свой комбинезон и опустилась снова на ящик. Её действия казались плавным танцем. Мак всё же сел, чуть подвинув комбинезон у себя под ногами.

Пока Мак и Мария смотрели друг на друга, Пит услышал конец разговора с базой.

- Принимаю, - заключил хозяин их временного пристанища. - Рад с вами познакомиться, милая.

Визуальной связи не было.

Обратившись назад, он стал рассматривать новообразовавшуюся группу. Оставшись чем-то недоволен, он почмокал губами.

- Вы Наставник, мэтр? - спросил Мак после некоторого молчания.

- Да, - ответил тот, уставив на него взор колючих глаз из-под седых бровей.

Мак так и думал.

По его мнению, в таком возрасте давно уходят на пенсию. Во всяком случае, с полевой службы. Особенно в дальнем космосе.

- Вы в автономном плавании?

- Да.

Голос у старика был немного резковат. Мак этого и ожидал. По виду старик был не очень-то приветлив.

- А... - помялся Мак, - разве это не опасно, учитель?

- М-м... меня охраняют ангелы. А их - Господь, - назидательно сказал старик.

- Что ты, папа, - сказала Мария мальчишеским голосом, певуче растягивая слова.

Она вдруг посмотрела на Мака и улыбнулась, словно расцвёл цветок.

Пит у себя на кресле за шкафом насторожил уши. Такое не часто услышишь. Мак растерянно кивнул ей в ответ. Мария сидела рядом на белом эмалированном ящике, не желая перемещаться в своё кресло у пульта.

Почти впритык к нему.

- «А разве...» - хотел сказать Мак и вдруг услышал тонкий прерывистый писк. Мария живо перелетела в кресло возле Мака, нажав ладошкой большую белую клавишу. Перелёт был таким же плавным.

- Тревога, - чуть глуше сказал старик, больше не смотря на Мака и Пита.

- Конус, папа, - сказала Митанни, едва касаясь пальцами клавиш.

Старец смотрел на иконы и крестился. Мак сделал на всякий случай то же. Мария сбоку просто смотрела в чуть вогнутый чёрный экран. Там были крупные звёзды.

Её губы шевелились.

Писк стал тише, но продолжался. Мягко замигали оранжевые плафоны по бокам от экрана. Он был во всю изогнутую стенку.

- Наводка, папа, - сказала Митанни звонким голосом.

Мэтр Соколов смотрел в одну точку на бегущие по полупрозрачному матовому шару зелёные кольца, что-то сжимая правой рукой. Его шёлковая борода чуть колыхалась от лёгкого ветерка. Гравизащита перешла в крупную дрожь, проваливая машину всё в новую пустоту.

„Ну даёт", - подумал Пит.

Он не знал, что эти двигатели так могут.

Матовый шар вспыхнул зелёным пламенем. В рубке на секунду воцарилось мистически осязаемое молчание. Как будто в ней никого не было. И было некому говорить.

- Поздно, папа, - сказала Митанни тем же голосом, - но Маку показалось, что другим.

Старик не пошевелился.

Он смотрел на иконы над экраном и молился. Мак не знал, что он читает псалмы. Странно... если он Наставник, то почему иконы?

- Прости меня, Господи, - сказал глухо старик.

Мак вдруг увидел, что у Марии по лицу текут слёзы. Эти откидные сиденья были совсем впритык к креслам. Ему стало больно. Тоненькая девочка всё смотрела на экран, в котором был красный полукруг терминатора, - границы дня и ночи. Где-то там была база.

На тёмной стороне.

Мария соскользнула со своего места и почти не прикасаясь к полу, оказалась в кресле у Митанни. Серое пилотское кресло вмещало их обеих.

- Идите, девочки, - сказал мэтр.

Мак удивлённо смотрел, как они поместились в одном кресле. Белокурая голова в обруче и золотисто-ржаная - без сетки.

Она сняла её на ходу.

„Скорее бы на базу", - подумалось Питу.

- Что случилось, мэтр? - спросил Мак.

- Тьма, - тихо сказал мэтр. - Базы нет, милый.

Он смотрел на Пита.

Пит расстегнул до половины свой защитный комбинезон. Микроклимат теперь работал на охлаждение, но всё равно было не очень удобно.

- Как? - вдруг понял Мак.

Горло сжалось.

До него вдруг дошло, что старик имеет в виду. Но он совершенно не понимал, что могло случиться. Ведь только сейчас они переговаривались...

- Почему? - Пит протискивался к Маку мимо громоздкого шкафа, споткнувшись по пути о тёмно-серый шлем Марии на полу.

Пол был тоже сероватый.

Несмотря на охлаждение, ему вдруг стало жарко. Если... если что-нибудь случилось, то почему они ведут себя так тихо?

- Сколько у вас было человек?

- Две галеры и спецотряд, - торопливо сказал Мак.

Митанни и Марии уже не было в рубке.

Выходя, Мария потащила за собой серый кобинезон средней защиты, держа прозрачный шлем в другой руке. У неё был понурый вид.

„Галеры...", - пробормотал старик себе под нос.

- Почему? - сказал Пит, стоя около Мака со взъерошенной головой, торчащей из плечевого кольца защитного штурмового комбинезона.

Защитный комбинезон был грязноватый после того падения на берегу. Река текла в снежных берегах, но на дне была какая-то дрянь.

- Погибают и звездолёты, - сказал мэтр, повернув своё кресло от пульта.

Он был в чёрной рясе со звездой на груди.

В загромождённой приборами рубке воцарилось мочание. Пит стоял, опираясь на чашеобразное серое кресло и положив руку Маку на плечо.

Мак кивнул, глотнув.

- Н-нет, - зачем-то сказал он.

Он ещё не верил.

Пит недоумённо повернул к нему голову. Старец всё также сидел, повернувшись к ним в кресле на стальной ножке.

- Ты ведь знаешь о Моисее, Пит, - полуспросил мэтр.

- Ну-у... - пробормотал Пит.

Мак больно пихнул его сапогом по ноге.

Почти незаметно. И почувствовал звенящую тишину момента. Убелённый сединами старец еле заметно покачал головой. Точь-в-точь как их учитель в Лланмайре.

Ещё три года назад.

- Не ну, а да, - поправил он.

Пит почувствовал себя совсем вшиво.

Он уже понял, что произошло. Но не имел никакого понятия, почему. На секунду у него мелькнула мысль о старике со своей тарелкой.

Он покраснел.

- Да, учитель, - повторил он, оглядываясь на Мака и уже не зная, сесть ему или стоять.

Тяжёлый „свольвер" торчал за спиной как горб. Дома они ходили налегке. У себя в зведолёте класса «Стилингер» авалонского производства.

Мак снова уловил звенящую тишину момента.

- Тьма египетская - символ невежества и образ чёрной смерти. – глухо проговорил старик. - Черти висят над нами.

На лице Пита появилось недоумённое выражение. Ребята вообще болтали что-то, но от командиров он такого не слышал.

Мак уже думал про это, особенно после разговора с Полем.

- Черти? - растерянно повторил Пит, всё ещё стоя возле Мака.

Голень ныла от его сапога.

Он решил ему отомстить. После. Сейчас он думал совсем о другом. О том, что случилось с их группой там, на планете.

На заснеженной Уэльфе.

- Карлики, или мохнатые. Но эти - другие. Теперь они долго не улетят. Пока наши не уничтожат базу. Где ваш корабль?

- Почему? - вместо ответа спросил Мак.

Теперь он понимал не больше Пита.

Пит не поверил своим ушам. С такими переделками он ещё не сталкивался. Да и вряд ли кто-нибудь из его знакомых по Флоту.

- Как? - сказал он хрипловато от волнения.

- Над нами черти. Они хотят поглотить погибших, - произнёс безжалостно мэтр, устремив на них синие льдинки старческих глаз.

Пит не верил своим ушам. Мака пробрала дрожь. Теперь он понимал Палле, kоторый ушёл в штурмовые части в прошлом году.

С тех пор о нём не было слышно.

- Можно мы свяжемся с базой? - неуверенно сказал он.

Пит кивнул.

Он всё также стоял, положив руку Маку на плечо. Данные в углу экрана показывали полную готовность всех систем маленького космолёта.

Разведчика.

- Да, - сказал старец.

Мак повернулся к пульту, почему-то не пересев в кресло Марии с откидного стула, и набрал позывные по всем каналам. Ответа не было. Он набрал автоматику и спецканал. Спецканал ответил импульсом и погас.

Всё было мёртво.

У Пита, следившего через его плечо, покраснел лоб. До Мака начало по-настоящему доходить, что происходит. Но он сопротивлялся.

- Какая дистанция, учитель? - спросил он.

Поднималось тяжёлое как молот чувство.

Нo не было чем. Там были почти все их новые друзья. Там была Мила, вроде бы некрасивая, но очень симпатичная девочка с синими глазами. Они только вчера познакомились.

И командор Карр.

- Три с половиной, - сказал мэтр.

- Можно спуститься ниже?

- Зачем?.. - Можно. Я сам, - сказал старик, предостерегающе протянув руку. - Следите.

Мак включил откидной экран на сером пульте. Он напряжённо уставился на экран, придвинувшись впритык к пульту и дав сильное увеличение.

- У нас есть изолированная система, - сказал мэтр.

- Визуальная? - спросил Пит.

Мак кивнул.

Он тоже почувствовал жар, как и Пит. Но и не подумал скидывать свой комбинезон. Сейчас им обоим было не до этого.

- Да.

Индикатор показывал четыреста метров. На большом, до загибающегося серого потолка экраном обзора клубилась тёмная серая мгла.

- Ближе нельзя, - сказал устало мэтр.

На обзоре была почти одна темнота. Чуть проблескивали немногие звёзды. Где-то внизу под ними была база в сыпучем снегу. Маку захотелось плакать.

Они были в конусе.

База состояла из двух соединённых носами кольцевых „десантников" с бортовым лучевым ограждением. По двести человек в каждом.

- Включаю, - сказал старик.

Обзор заметно посветлел, затмив редкие ещё видимые сквозь мглу звёзды. Нижний прожектор был включён на полную мощь.

- Сколько? - сказал Мак.

- Два мегаватта.

Обзор постепенно потемнел, как свет в кинотеатре. В углу появился красный плюс. Поверху экрана пошли буквы иностранного языка.

Русского.

- Нет, - сказал мэтр.

- Да... - выговорил Мак.

Он уже потерял надежду чуть раньше. Когда Наставник впервые об этом заговорил об этом. Мак почувствовал то же, что и он.

Он всегда чувствовал.

- Здесь большой зонд? - сказал он безразлично.

- Нет, селена.

У двух солдат напряглись нервы, и тут Мак похолодел, вспомнив о Митанни и Марии. Он растерянно уставился на спокойного старика.

- Но нам ничего не грозит, пока девочки плачут, - сказал мэтр.

- Надо уходить, - добавил он, снова пустив световой сигнал и переключая главный тумблер.

Он перекрестился, глядя на иконы.

Мак снова немного удивился, что епископ новой Церкви молится на старые иконы. Эту часть Богословия им преподавали не очень подробно.

База была уничтожена.

Ощутив на миг пустоту, Мак отвернулся вбок. Пит судорожно вздохнул и опустился на „холодильник" с покрасневшими глазами.

- Наши на гамме, - сказал Мак не своим голосом.

Он заставил себя обернуться. Он не понял, в чём дело. Старик не ответил, молча смотря вперёд. На обзоре появилась схема звёзд и пропала.

„Хорошо", - подумал Соколов.

Пит недоумённо взглянул на Мака всё ещё красными глазами. У него тоже появилось чувство, что старик собирается их похитить.

В неизвестном направлении.

- Я сейчас не могу отвезти, - сказал мэтр. - Вы мне нужны.

- Но они не будут знать... - сказал Мак уже ровнее. - И я не могу... Вы же знаете...

- Вы свяжетесь через Гею. Вы с Земли?

- Да, но..

- Не беспокойтесь. Я сообщу Принцепсу, - сказал мэтр, глядя на них своими колючими глазками.

- Принцепсу... - растерянно повторил Мак.

- Да, - подтвердил мэтр.

В машине были три каюты, одна из них двухместная. Она была посередине, за тамбуром. По бокам от неё было две каюты поменьше.

В одной из них жил старик.

- Вот ваше купе, - сказал им старик и ушёл через дверь в тамбур.

Тамбур соединялся с рубкой и всеми тремя каютами. Белый тамбур был слегка овальной формы, с красным люком на низком белом потолке.

Наружным.

- Как в поезде, - сказал Пит, с любопытством заглядывая в совсем маленькую кабинку с душем.

Кровать была только одна.

Точнее, койка. Она была застелена зелёным шерстяным одеялом, как будто ждала гостей. То есть гостя. Вторая койка была сложена в серую стенку над ней. Но они были в смешанных чувствах и об этом не догадались.

- Ну-ну, - сказал Мак, наконец сбрасывая с себя комбинезон со всем снаряжением.

- Ужинать будешь? - сказал Пит и снова вспомнил о покинутой планете.

По названию Уэльфа.

Жизнь показалась бессмысленной. Он так и не понял, что это было. Ловушка или простая случайность. Или ещё что-то. Мак мотнул головой и сел на кровать. Каюта была ненамного больше купе. Кроме кровати, был откидной стул со столом напротив двери в тамбур. Прямая дверь в рубку была рядом с ней, в ногах койки. Над столиком чернел экран обзора.

Он был отключён.

Остаток вечера прошёл мрачно. Ребята не говорили друг с другом. Потом выключили свет и легли спать валетом. Мак смотрел на синий плафончик ночного света и вспоминал. Потом заснул. Ночью Пит всё время спихивал Мака с кровати.

Она была слишком узкой.

2.

Фиалла

По каюте лилась музыка.

Это была простая, щемящая мелодия. В ней было что-то неземное... Не колониальное или старинное, а именно неземное.

„Марсиане они, что ли", - подумал Мак сквозь сон.

Это было почти невозможно. Марсиане составляли меньше процента населения всех планет. Снилось что-то радостное.

Он проснулся и опять помрачнел.

- Вставай, - сказал он Питу, слегка толкнув его ногой.

Пит заворочался.

Мак опустил ноги на холодный пол и обернулся на свет. На обзоре были пески. Над барханами сияло ослепительное солнце.

«И как это у них всё просто», - подумал он. - «Летают где хотят."

Ему это показалось почему-то немного обидным. Как будто всё, что он делал, было не так уж нужно. И все его друзья.

К сердцу подкралась тоска.

„Грусти не об утрате, а о разлуке", - вспомнил он.

Под обзором прогудел синий вызов. Тёмно-серый обзор в тёмной красноватой лакированной дубовой раме был вместо окна.

Как в поезде.

- Вставать пора, - снова толкнул он Пита.

Не хватало ещё, чтоб за ними пришли.

Сделав на холоде зарядку, Мак с Питом остановились в замешательстве. Одевать комбинезоны было глупо, а тренировочные костюмы были всё же нижней одеждой.

И сапоги на них не напялишь.

- Посмотри, нет здесь тапочек, - сказал наконец Мак.

- Где? - спросил Пит. - В буфете, что ль?

Он что-то жевал.

Поскольку вряд ли он ночью выходил из каюты, это был остаток продовольственной пасты из защитного походного комбинезона.

- Что ты из себя строишь, - с досадой сказал Мак и нагнувшись выдвинул один и кроватных ящиков.

Пит присел и сделал то же. Там было пусто. После мучительных трёхминутных раздумий решили идти в носках.

Мелодия затихла.

„Странная запись", - подумал Мак. - „Сами что ли играли".

- Пошли, - сказал он решительно, но без уверенности.

Они прошли через боковую дверь в правый конец рубки, где давеча сидел Пит. В рубке было светлее, чем у них в каюте.

- Доброе утро, мэтр, - сказали оба почти хором, увидев старика Соколова на своём старом месте.

Две девушки стояли рядышком в мягких тёмно-серых костюмах под горло. Они обернулись. Пит увидел фиолетвое пламя.

Они были сёстрами.

- Здравствуйте, милые, - сказал старик, склонив голову набок.

Митанни и Мария поклонились, расширив и без того большие глаза. В них не было ни тени удивления. Их наряд они восприняли как, должное.

„Явно марсиане".

- Извините, что мы в таком виде, - заученно сказал Мак.

- А у нас есть, - сказал мэтр. - Девочки, принесите из их каюты.

- Что, папа? - спросила Мария.

- Одежду. М-м... нет, - передумал он. - Покажи Питу, где она.

- Хорошо, папа, - она грациозно повернулась к двери в тамбур.

- Пойдём, Пит, - позвала Митанни и повернулась к нему, положив свою дудочку.

Пит с неодобрением посмотрел на Мака и зашагал навстречу судьбе. У него чуть покраснели уши. Он не привык ходить в одних носках.

При девушках.

- Вы не очень любопытны, капитан, - сказал Соколов, когда они вышли.

Было непонятно, хвалит он или нет.

Он сидел в своём кресле в середине пульта и внимательно изучал незнакомое звёздное небо. Звёзды мерцали. Тут была земная коррекция.

«Зачем?..» - подумал Мак.

- Да-а... - протянул он не очень вежливо.

Пит ушёл, и сердце сжала тоска.

Он вспомнил Кольку Рябинина. И Фрица. Как он рыдал, когда погибла Ленника. Там, на Риамелло… Что не дал ей свой медальон.

А теперь и сам...

„Ну что ж", - подумал Мак сквозь слёзы. - „Может, оно и лучше..."

Мэтр глядел на него стариковскими синими глазами. В них светилось мягкое понимание. Было видно, что он много повидал в своей жизни.

Всего.

- Не думайте про это, Мак, - посоветовал он грустно. - Я пошлю о вас сообщение около Меи. Мы с Меи. А сейчас мы на Фиалле. Вы здесь не были?

Нет, - качнул Мак головой.

- Вы знаете проблемы старых систем?

- Не очень, - сказал Мак, отходя. - Сами знаете... В пределах обучения, в общем.

- А о пирамиде Кроноса?

Мак вспомнил, что где-то слышал это.

Или читал. Первый мир... Он рассеянно помотал головой. Дверь с мягким щелчком сдвинулась и из тамбура вышла Митанни.

- Всё, папа, - сказала она.

„Их каюта посередине", - догадался Мак.

Он вдруг понял, как ему сильно не хватает Криса. Им обоим. После Риамелло Карр взял их с собой. Но обещал вызвать к себе в особый отряд и Криса.

„Опять мы одни", - подумал он. - „А может быть, Джек разбился вместо него и теперь похоронен в сыпучих снегах Уэльфы."

- Хорошо, милая, - сказал старик. - Она вас не отвлекает? - спросил он у Мака, посмотрев на него с некоторым любопытством.

- Нет, - покачал головой тот, слегка застигнутый врасплох.

Митанни уселась на ручку своего кресла. Кресло почти не покачнулось. Старик и не подумал сделать ей замечание.

Мак удивился.

- Мы ищем пирамиду Кроноса, - сказал старик. - На досуге, - добавил он, помолчав. Впрочем, патриарх знает об этом.

- Никон? - спросил Мак.

- Павсаний, - отвечал старик. - Вы с Питом нам очень пригодитесь.

Митанни сидела, слегка покачиваясь.

Мак с трудом оторвал от неё взгляд. Не то, чтобы он испытывал к ней какие-нибудь чувства. Но в ней было что-то совсем необычное.

Небесное.

- Я мог бы запросить Управление, но были бы трудности, - произнёс старик. - А большего корабля для этого нет. Ведь мы используем только „тарелки". У них 48 g. Вы знаете, что по исчислению Рематора это последний цикл?

Он вдруг замолчал и насупился.

Мак оглянулся на дверь тамбура. Пит куда-то подевался. Тоже мне... мог бы и побыстрее одеться. Правда, смотря какая одежда...

Да и спешить ему было особенно некуда.

- Не буду вас больше портить, молодой человек, - буркнул старик чуть погодя. - Вам ведь ещё летать и летать.

- Когда пойдём гулять, папа? - чуть тягуче спросила Митанни.

Мак уже привык к этому говору.

Он снова удивился. Как будто первого раза было недостаточно. Но он никогда не слышал такого певучего языка.

„Интересно, это у них язык такой или просто сами..." - подумал Мак.

Как мы в сущности мало знаем об иноземцах... Даже своих. Впрочем, у него всё ещё было впереди. Скорее всего…

В его двадцать два года.

„А может, и знать особенно нечего?.."

Забывшись, он поймал себя на том, что смотрит на Митанни, а она - на него, перестав покачиваться на своей ручке от кресла.

Сначала было впечатление чего-то фиолетового.

„Колдовство", - подумал он, отводя взгляд.

- После завтрака, милая, - сказал мэтр.

Пит явился из тамбура немного красный и взъерошенный.

Мак вопросительно взглянул на него. Пит был в серо-голубой гимнастёрке и штанах полевой формы Управления, с жёлтыми нашивками царского Финиста.

- Папа, пора завтракать, - сказала звонко Митанни, встав на ноги.

На ногах девочки были тяжёлые бутсы от серого комбинезона НУ, то есть дальней разведки Царства. Хотя она его сегодня явно не одевала.

А только собиралась.

„И они без тапочек", - подумал Мак.

Она посмотрела со значением на Мака с Питом. Как будто они были не солдаты Флота, а подозрительные личности с малонаселённой планеты. Или крестьяне с Верры.

Что одно и то же.

Почти.

- И они будут?

- Митанни, - укорительно покачал головой мэтр, вылезая из своего кресла.

- Хорошо, папа, - сказала она.

Отвернувшись от Мака и Пита, она опустила выдвижной стол возле полукруглой двери в тамбур. Стол опустился кожаной обивкой вниз, а сверху была беловатая и гладкая стеклопластмасса.

Такая же, как дверь.

Стол был в виде небольшого ромба, на четырёх человек. Одна сторона оказалась в закрытом углу между столом и какой-то гладкой машиной, похожей на СМ.

„Конечно", - подумал Мак.

- Мы потом, - сказал он.

- Нет, - возразил мэтр.

Из конца рубки вошла Мария, и старик, качнув белой бородой, рассадил их всех по местам. Мак оказался с Митанни, Пит возле стены у двери, Мария в углу, а мэтр спиной к пульту напротив Пита. Мария пролезла в угол совершенно без усилий, как ни в чём ни бывало нырнув под стол. Очутившись с другой стороны, она положила руки на стол ладошками вниз. То же сделала и Митанни.

Мак скосил на неё глаза.

- „Отче наш, сущий на небесах.." - начал мэтр молитву.

Пит с Маком уставились в стол. Корабельного священника они видели редко. А такого вообще никогда. Не разберёшь, какой он Церкви. По идее, должен быть из Новой.

Это ведь не германский легион.

- У нас принято класть руки на стол, рыцари, - тягуче сказал мэтр резковатым голосом, когда окончил молитву.

Мак поднял голову, но увидел лишь колючий взгляд синих глаз. Он немного обиделся. На столе что-то булькало в блестящей кастрюльке. Мария напротив него сидела с невозмутимым видом. Взяв изогнутую плошку, она стала накладывать ею манную кашу. Пит разочарованно протянул свою тарелку. Маку с Питом досталось по двойной порции.

По две плошки.

- Тебе кофе, Мак? - спросила Мария.

Плитка в середине стола начала остывать. Она была плоская, как белая фарфоровая лепёшка, с картинкой наверху. На картинке был волк из мультфильма «Ну погоди!».

В красной шубе Деда Мороза.

- И мне, - сказал Пит, протягивая свою чашку.

Кофе было совсем белое, цвета крем-брюле. Мак вспомнил о своей недопитой фляжке, погибших товарищах и отвернулся.

- Не плачь, Мак, - сказала Мария.

Пит удивлённо поглядел на неё. Она сказала это слишком просто. Как маленькая девочка. Мак поднял голову и случайно улыбнулся.

- Напрасно вы не любите её, Пит, - сказал старик, погладив белую бороду. - Это наша основная еда.

- Угу, - сказал Пит, не зная, что ответить.

Воцарилось молчание.

Все молча ели ложками густую манную кашу без масла. Старик изредка поглядывал на широкую панораму холмистой жёлтой пустыми на обзоре.

Звёздная чернота давно исчезла.

- А сколько они будут с нами ездить, папа? - спросила Митанни.

Мак оглянулся влево.

Девушка смотрела на старика точно таким же завороженным взглядом. Льняные волосы у Мака

перед носом поднимались тяжёлой волной в зажим серебристого обруча на затылке.

- Хм, - хмыкнул старик. - Она тебя опередила, капитан.

Мак почему-то слегка покраснел.

Ему ничего не оставалось, как уставиться на старика в ожидании ответа. Его длинная борода напоминала волшебника из „Незнайки".

- Я думаю, это будет зависеть от них, - сказал старик чуть тягучим резким голосом - Как вы думаете, рыцари?

- А что мы будем делать? - спросил Пит, уже оправившийся после манной каши.

- Искать планету с райским названием Альданно, на которой пирамида Кроноса. И заодно ликвидировать конусы. А чем вы думали занимается Научное Управление? - ворчливо добавил он.

- Ну... в Западном отделе - исследует планеты обезьян, - сказал Мак. - А вы по какой линии?

- Миссия „А". Оперативная, - сказал старик. - Но нам было трудно... А вообще, наша специальность - конусы.

- Что значит конус, учитель? - спросил Мак.

- Вы не знаете? - удивился старик. - И не проходили?.. То, что случилось с вашей базой, - промолвил он, помолчав.

Мак заметил пролетевший по нему взгляд тёмно-синих глаз.

С селенами они встречались пару раз - на „Мириа" и по тревоге на луне Астарты. Тогда карлики словно взбесились. Говорили, что на Астарте была какая-то миссия Директората. Даже на селенах карлики не рвались в бой, а старались уйти от конфликта. Они обладали почти неограниченной мощью, но действовали скорее как термитник. О карликах они с Питом знали довольно много. И из опыта, и из уроков.

Так он думал.

- А как они это делают, учитель? - спросил он.

Старик бросил на него взгляд из-под густых бровей. Словно сомневаясь, стоит ли рассказывать подобные вещи молодёжи.

- Находят и пробуют на зубок, - сказал он. - Если не окажется алмазинки, то... Но на звездолёты они не тратят время. Обычно...

Старик замолчал.

Он держал свою кружку в обеих ладонях. Она была белая и слегка сплющенной овальной формы. Чем-то похожа на ракушку.

- Это ракушка, Мак, - пояснил он. - С Эстэйи. Из русла бывшей реки. - Там их были целые россыпи, - добавил он грустно.

- В этой же ветке? - сказал Пит.

- Да. А назвала её Митанни.

- Значит... - сказал Мак.

Он что-то вспомнил. Или где-то читал... Он чуть наморщил лоб, вспоминая. Что-то о связи ангелов второго Неба с человеческим миром.

- Это в первый раз у нас. Вероятно, вы помешали, - сказал старик тем же тоном.

Но Мак подумал не о том.

Главный упор у них делался не на богословии, а на более прикладных науках. Вроде астрономии и биологии. Не считая аспирантуры на звёздных базах и академий на планетах.

- А какая это алмазинка? - спросил он.

- Это не человек, а луч света, - сказал старик. - У них полная ЛМИ, и они могут поджидать неделями...

Чего? - по привычке выскочило у Мака.

- Что не будет луча.

Мак встретил колючий взгляд.

Он и так уже понял, что имеет в виду старик. Он вспомнил, что читал об этом в одной старинной книге, взятой из библиотеки. Читать на ЭВМ не разрешали.

Не считая классной доски.

„Неужели достаточно мысли?" - подумал он.

Седобородый старик справа от Мака едва заметно наклонил голову. Это было так естественно, что Мак не успел удивиться.

- Можно мне ещё кофе? - спросил Пит у Марии.

„Кухня" с большими вогнутыми кнопками цвета слоновой кости была у неё под боком. Там, куда вкладывался стол. В сложенном состоянии он был незаметен.

Просто часть серой стенки.

- Давай, Пит, - сказала она, взяв у него из руки изящную как цветок чашку. - Смотри, папа, - сказала она, взмахнув рукой к обзорному экрану.

В нём были два гуманоида зеленоватого цвета. Они стояли на вершине осыпающегося жёлтого бархана, уставившись прямо на них.

Пит обернулся.

- Веки как у ящера, - сказал он.

До них было метров двенадцать. У Пита было исключительное зрение. Чем он всегда хвастался, показывая в каюте фокусы дальнозоркости.

- Не будем спешить, - прервал их старик. - Доедайте ваш завтрак, девицы и рыцари.

Воздух был лучше, чем на Уэльфе. Температура - 12°. Митанни уговорила старика, чтоб ей пойти без комбинезона и теперь стояла в кожаной куртке поверх серого байкового костюма. Марии он почему-то не разрешил, как она ни просила. Гуманоиды поспешно удалились, как только обнаружили, что из люка высунулась голова Пита. Он был без шлема, и даже без очков. Перед ними расстилались песочные дали. Небо было светло-голубым.

„Не хуже, чем в Сахаре", - подумал Мак с немного странным чувством.

Что планета есть, а людей нет.

Он знал, что на жёлтых планетах обычно есть несколько пленников. И продавшиеся карликам эцилопы. Не считая самих гуманоидов, конечно. Но всех их было совсем мало.

На всех континентах.

- Сколько лет этой планете, учитель?

- Этому скоплению должно быть около миллиарда. Так что в этих пределах...

- Это ваш сектор, учитель? - спросил Мак.

Они уже проходили зависимость рода и типа гуманоидов от пространственно-временного удаления от Земли. Тот странно посмотрел на него.

- Не бойтесь, мы не нарушили конвенцию, - сказал он чуть ворчливым тоном.

Вдали показалось облако пыли.

Что-то катилось по холмистой жёлтой пустыне. Митанни вдруг схватилась за ремешок на плече Мака. Он удивлённо оглянулся.

Она завороженно смотрела вдаль.

- У вас пищалка работает? - спросил Пит.

- Здесь их нет, Пит, - ответил мэтр в сером комбинезоне с жёлтыми Финистами Геи вместо погон.

Все были без шлемов.

Но у троих в комбинезонах шлемы были заплечами. Отстёгивать их от комбинезона считалось серьёзным нарушением устава.

- Кто это? - спросила Мария.

Она стояла около Пита, тоже в сером комбинезоне с орлами. Том самом, который вчера вечером Мак подвинул на полу у себя под ногами.

В рубке.

- Может, жиды? - сказал Мак, снимая со спины ружьё с чуть погнутым рупором.

- Нет, милые, - сказал старик, всматриваясь в ухнувшее вниз с бархана облако.

На миг оно почти скрылось между далёкими жёлтыми барханами. Скорость движения облачка была километров сто пятьдесят.

- Танк, - вдруг увидел Мак.

Не жидовский, а настоящий.

С налёту он не сразу сообразил, что на жёлтой планете не бывает жидовских танков. Во всяком случае, пока что их никто не видел.

Да и в планетологии...

- Это танк, - сказал он нервно, недоумевая, чего тот ждёт.

Старик не двигался.

Пит тоже снял со спины свой „свольвер" и щёлкнул гранатным предохранителем. Впрочем, настоящий танк этим не пробьёшь. Митанни уже не хваталась за Маково плечо, а просто держалась за него рукой. Она вовсе не боялась.

У Мака чуть покраснели уши.

„Спаситель девушек", - подумал он.

- Смотрите, - сказала она, протянув руку вверх.

Там засияла звезда.

Это была настоящая сверкающая звезда в ослепительно голубом небе. Её не затмевало даже палящее солнце над жёлтой пустыней.

„Ну вот", - подумал Мак, обречённо опуская своё ружьё и оглянулся на старика.

Тот стоял, опустив руки в перчатках и как будто чего-то ждал. Теперь они были у танка как на ладони. У людей и у самой машины.

- Герра! - вдруг вскричала Мария, обернув к отцу большие тёмно-синие глаза.

Голос был такой же, как в тот памятный вечер, когда откуда ни возьмись в темнеющих сумерках снежной Уэльфы к ним вдруг пришло спасение.

Вчера.

„Эй, кто это?"

Ослепительно блестящий от солнца танк был теперь хорошо виден. До него было не больше одного километра. При его размерах это было близко.

- Не трогайте ружья, ребята, - вдруг сказал старик.

Tанк остановился на склоне бархана в тридцати метрах, чуть зазвенев широкими гусеницами. Наверху пятиметровой махины последний раз шевельнулась башенка с тупой антенной плазменной пушки. Мак отвёл глаза от слепящего солнечного блика.

„Как кастрюля", - подумал неприязненно Пит, отворачиваясь от блеска.

- Это скаут, - сказал старик, смотря в сторону танка.

Сбоку на середине высоты вниз откинулся люк и на песок спрыгнул бородатый светловолосый детина в рыжей куртке. Он был без шлема, но в тёмных боевых очках. Митанни скосила глаза на Мака. На сверкающем боку танка был чёрно-белый круг Герры.

Мак их ненавидел.

И поэтому не понимал старика... Это началось ещё в школе. Конфедерацию он не любил, но уважал. Но не Герру. Те же чувства он привил и Питу.

Крис был более независим.

- Ничего не говорите, мальчики, - сказал вполголоса мэтр. - А вы молитесь, - добавил он назад.

Второй был долговязый и рыжий, как морковка. Спрыгнув из люка, он прислонился к зеркальной броне, смотря в их сторону. Он был без очков. Как рыжий Женька из их погибшего отряда.

Маку стало горько.

- Ви хто? - сказал первый, подойдя ближе.

- Мы с царского крейсера Зенно. Кто вы? - резко спросил старик.

- Ролле, позови Свенка, - крикнул тот по-своему, обернувшись назад.

У них был мягкий германский говор. Не такой, как у „крестоносцев". Герра была частью Федерации, но полунезависимой. Они не любили подчиняться. Кому бы то ни было.

Как стая волков.

- Наш шарик на орбите, - сказал мэтр тем же голосом. - Вы не успеете.

Детина бросил на него слегка удивлённый взгляд. Это чувствовалось несмотря на очки. Митанни крепче сжала плечо Мака. Из танка спрыгнул третий, тоже без очков, и размашисто побежал по песку. Это был белокурый парень лет восемнадцати, с пушком на губах.

„Хорош", - подумал Мак угрюмо и вполне искренне.

Подбежав, он настороженно уставился на Мака с Питом. Чуть потёртые на коленях штаны обтягивали длинные ноги. Оба явно не были франтами. И скупые движения только казались небрежными.

- Этих берём, - сказал по-герландски бородач, показывая молочно-белым стволом своего лёгкого оружия.

Мак с Питом такого не видели.

Они конечно изучали оружие противника. Всякое... Со всех населённых планет. Даже с Герры... Но появлялись новые образцы.

„Наверно, новое", - подумал Пит, невозмутимо оглядывая пришельца.

Ему было жаль, что он не может использовать своё.

Хотя положение было ясно. Он были под прицелом танка. Не считая этих троих. Синеглазый Свенк весело взглянул на Митанни. Митанни шагнула за Мака, а Мария как намагниченная прижалась к Питу.

„Что же старик?.." - подумал Maк.

У них за спиной раздался лёгкий шелест.

Свенк непроизвольно поднял глаза и скорчившись упал на желтоватый песок с прожжённым посередине лицом. Его старший товарищ тут же отлетел назад, сделав борозду длинными ногами в тяжёлых бутсах. В ушах запоздало хлопнули два выстрела. Один ушёл мимо Свенка в сторону танка.

Танк их не видел.

Взлетевшая тарелка уничтожила зонд.

Мак смотрел в синее небо, прижимая голову к сухому песку. Матовая тарелка была размером с блюдечко. Один миг к ней вела от танка тонкая белая нить. В голубой вышине раскололась ослепительным взрывом шаровая молния. Уничтоженная лазером тарелки... Оглушил гром. В воздухе просвистел рой пуль.

„Лазер не возьмёт", - подумал Мак.

Рядом что-то зашипело об песок, и Мак пошарил по песку позади себя, попав на коленку в байко­вых штанах. Рука чуть сжала ему плечо. Митанни так и не отпускала его.

Вверху раздался короткий свист.

Теперь танк снова не только слышал, но и видел. Каждый шорох и каждый ноготок. Они были снова как на ладони.

„Накроет", - запоздало подумал Пит. „Что ж он не едет??!" - вдруг подумал Мак, словно одеревенев.

Со стороны танка доносился надрывный вой. Спереди дохнуло ветерком. Но это был не танк. Мак поднял голову, и вместо танка увидел сероватую тарелку, косо севшую перед ним на жёлтый песок.

- Быстрее, - услыхал Пит резкий голос.

Мэтр стоял, слегка отряхивая свой комбинезон. Мак отскочил от земли как пружина. Но Митанни была уже на ногах. Старик что-то приказал у открытого машинного люка. Хотя это было лишним. Нагнувшись, девушки скользнули внутрь.

Тарелка лежала наклонно на жёлтом песке.

За ними прогрохотали Мак с Питом. Люк был почти у самой кромки тарелки, и сначала пришлось двигаться на четвереньках. Под оглушающий удар грома снаружи мэтр Соколов вдавил кнопку на перчатке и тарелка с неслышно задвигающимся люком спорхнула с места, как будто падая в пустоту.

На этот раз шаровая молния взорвалась ещё ближе к танку.

На обзоре рубки виднелась слепящая точка посреди песков. Потом появилось фиолетовое небо. В полу рубки ещё зияло отверстие распахнутого в подпол люка. Но седобородый мэтр уже стоял перед пультом. Только что Пит помог ему выбраться из техотсека в подполе. Главный обзор прорезала белая молния, на миг пригасив изображение.

Это им было знакомо.

Удар по радиоспектру. Разведчик Герры в пустыне опасался царского крейсера. Почему и не спешил к месту битвы своего танка с новыми пришельцами.

„Впрочем, сейчас он давно прячется на орбите", - подумал Мак.

- Отсюда придётся уйти, - сказал мэтр, укоризненно покачав головой и почему-то смотря на Мака.

Тот виновато оглянулся на Пита, сам не зная почему.

- Вы слышали о шахматах? - спросил старик, повернувшись в кресле у пульта.

Мак кивнул.

Древняя игра с какими-то фигурками. Правда, он не умел в неё играть. Он вообще не увлекался играми. Тем более, что это не поощрялось.

В западном Флоте.

- Типичный пат, - пояснил мэтр, потирая руки. - Девочки, научите их играть.

- Сейчас, папа? - спросила Мария.

Она всё ещё стояла у круглой тумбы с прозрачным колпаком, рядом с сестрой, которая убирала льняные волосы в серебристый обруч.

Чёрная куртка валялась на кресле.

„Неужели он только для волос", - зачем-то подумал Пит.

Мэтр лукаво посмотрел на него ярко-синими глазами в морщинках, невозмутимо погладив свою длинную белую бороду.

- Нет, потом, - сказал он. - После обеда. Сейчас свободное время, полчаса.

Обе девочки тут же повернулись, чтобы уйти. По видимости, они не проявляли никакого интереса к двум солдатам.

Новичкам.

- Заряди свой лазер, Мария, - напомнил мэтр.

- Хорошо, папа, - сказала она, оглянувшись и подняв по дороге лазер.

Он лежал на серой кожаной табуретке возле анализатора вдоль задней стены, ближе к каюте старика в углу полукруглой рубки.

- У вас неплохая охрана, учитель, - сказал Мак.

- Для поиска нужны солдаты. Девушки не могут лазить по пирамидам, особенно в одиночку на старых планетах. Вам их разве не жалко?

Маку было жалко.

На обзоре во во всю рубку появилось звёздное небо. В верхнем углу обзора стоял застрявший танк на жёлтых барханах бескрайней пустыни. Вражеского крейсера не было видно. Он был на той стороне планеты.

То есть, недоступен для земной техники.

- А что с танком? - вспомнил Пит.

- Стоит, - пожал плечами мэтр. - Вы разве не знаете? Вплавленные гусеницы.

Он немного удивился.

Мак покачал головой. Пит прекрасно знал боевую тактику. Это был один из его любимых предметов. Не говоря уже о практике, во всех её проявлениях. Просто он не успел придти в себя. Не от самих событий, конечно. А от участия в них девочек. Скорее всего, восьмиклассниц.

- А чего им было надо? – спросил он.

- Чего, чего... – проворчал Мак.

- Я ведь не у тебя спрашиваю.

- Тихо, - сказал учитель. - Вы что, не хотите переодеться?

- Да ну его, - сказал Пит, отрицательно мотнув головой.

- Просто взять в плен, - мягко ответил-учитель. - Особенно машину.

Пит недоверчиво хохотнул и смущённо оглянулся. Солдаты в плен не сдавались. Но тут были две девочки. Кто их знает...

Они этого не проходили.

- Тогда убили бы. Ведь у этих тарелок непарная пушка. Только снизу.

- А сколько вам лет, учитель? - невпопад брякнул Мак.

- Я помню последнюю войну с Осью. Принц Ригила. Я ведь с Меи. А девочки - с Аллиники.

Мак так и знал.

Он даже значительно посмотрел на Пита. Но тот был занят своей нашивкой

спереди на плече. Она чуть оторвалась и оттопыривалась.

- Шестьдесят два, - добавил мэтр.

Судя по бороде, Пит думал, что девяносто.

Что его удивляло. Мэтр посмотрел на часы. Мак взглянул вверх на обзор. Танк в жёлтой песчаной пустыне давно исчез. Остался только чёрный космос.

С россыпями ярких звёзд.

- Сейчас будет урок, - сказал мэтр.

- Какой? - с интересом спросил Мак.

- Через сколько? - спросил Пит.

- Символика, а потом взаимодействие. Практика.

Пит поёжился.

Не то, чтобы он не любил практику. Но он не совсем представлял себе этот тактический боевой урок с участием двух девочек.

Школьниц.

- Через пять минут.

- Я сейчас, - сказал Пит.

- А ты, Мак? - сказал учитель.

- Я тут обожду.

Маку не хотелось уходить. Он переключил охлаждение и сел в кресло Марии, сам не заметив этого. Кресло было очень удобное.

- А какие уроки сейчас у вас в школе, Мак? - спросил учитель.

- Мы уже три года ходим... - сказал Мак.

Учитель улыбнулся.

Он кончил школу очень давно. Но как будто вчера. Пожалуй, он помнил свой пятый класс лучше, чем последние десять лет. Хотя и за последнее время произошла масса событий.

От боевых до семейных.

- Ну и?...

- Ну-у... как обычно, - начал Мак. - Прикладная математика, небесная механика, минералогия, астрономия, химия, ботаника, зоология, символическая логика, планетология, история, внешние сношения... - Он посмотрел на учителя. - Потом физика, биомеханика, генезис...

Учитель поднял брови.

Генезис... интересно, что они подразумевали под этим словом. У себя на тарелке он поотстал от обычной учебной программы.

Особенно на Западе.

- Космическая техника, литература, физподготовка, практикум, богословие, первогерманские языки, среднегерманские, - продолжал бубнить Мак, - медийский, бланко, мерро, древний, чужеземные, генеалогия...

Учитель снова поднял бровь.

На его памяти, генеалогия считалась скорее наукой, чем предметом для преподавания во Флоте. Не считая высших школ, конечно.

- Ну и начальные... - родная речь, рос и рус, рисование, обществоведение, пение, логика, закон Божий... да, ещё музыка там была.

- Это в гимназии? - уточнил мэтр.

- В гимназии? - Нет, гимназия только для спецов. Срочников.

- А музыка до конца?

- Да.

- А сейчас что у вас?

- Да то же самое... – пожал Мак плечами. - Только практики больше, и богословия.

- А мы другое проходим, - сказал учитель.

- А сколько лет вашим девочкам, учитель? - спросил Мак.

Он не заметил, как они вошли в рубку.

Они вошли с разных концов, и в ней не сразу стало людно. Вчера перед сном они с Питом обсудили этот вопрос.

„...лет шестнадцать", - сказал Мак.

„Да ну тебя", - сказал Пит и заснул в синей от ночника темноте.

- Спросите их сами, - сказал мэтр.

Мак увидел их и запнулся.

Он ещё не привык к этим большим тёмно-синим глазам на бледно-белых лицах. Особенно у Митанни, в глазах которой явно отливало фиолетовым оттенком.

Ближе к зрачку.

- А куда мне сесть, папа? - спросила Мария.

Она была снова в сером байковом костюме и с двумя косичками вместо спадающих золотисто-ржаных локонов. На Мака смотрели огромные глаза.

Мак вскочил с кресла и оглянулся на мэтра в поисках моральной поддержки.

- Куда хочешь, милая.

Мария кротко взглянула на Мака и уселась в своё кресло.

Вошёл Пит. Он был в сером пуловере ходовой формы. У него тоже было место за шкафом, которое он занял как своё собственное.

Мак сел на белый ящик.

- Расскажите мне о Творении, - сказал учитель, повернувшись спиной к звёздному экрану. Тарелка разгонялась. - Митанни.

Митанни ещё не дожевала конфету. Скомканная серебряная бумажка лежала рядом на утопленном в пульт сером столике.

- Да, папа.

- Чем отличается призвание от характера.

- Характер - это часть судьбы рождения, а призвание - это часть судьбы вечности, - сказала она, встав. - Характер проявляется в противодействии, а призвание проявляется в действии. - Она замолчала и посмотрела на мэтра. - Характер коренится в воле, а призвание коренится в чувстве.

- Например, - сказал мэтр.

- Это мы не проходили, папа.

- Ты невнимательно слушала.

Мак поднял руку.

Учитель кивнул. Мария с интересом оглянулась на него, чуть повернув своё кресло. В обычной обстановке кресло не закреплялось.

- Это по какому предмету, учитель?

- По творению, - ответил он. - Мария.

Мария встала с места.

Кончив глазеть на ослепительный шар из мириадов звёзд в середине Галактики, Митанни беспечно взяла фантик со столика и бросила его в отверстие для мусора.

В сером пульте у себя под коленкой.

- Если у него богатырское призвание, то ему нравится быть солдатом, а если у него характер льва, то ему хочется быть генералом, - сказала Мария.

- Вам понятно? - спросил учитель.

Все кивнули, а Мак с Питом добавили „угу".

Они чувствовали себя новичками. И не просто обычными новичками среди целого класса со сменяющимися учителями, а чужаками в особом маленьком мирке космолёта размером с бревенчатый дом в лесу.

В разведке НУ.

- Мак, назови восемь составляющих души.

Мак поднялся.

Он оглянулся на Пита. Тот сидел справа, почти спрятанный от учителя зеленоватым эмалированным шкафом спецкласификатора «Оки».

- Каста, натура, природа, призвание, характер, воспитание, нрав... Мы проходили только семь, - добавил Мак, помявшись.

- В каждой семёрке кроется восьмёрка. Вы это проходили?

- Нет ещё, - сказал Мак.

- А про восьмую спросишь у девочек.

- Угу, - сказал Мак и сел.

- Пит, - взаимодополняющее и взаимонесущее качества.

- Натура и природа, - выпалил Пит, встав с места.

- Наоборот.

- Да, наоборот, - с готовностью поправился Пит.

- Ну ладно... А куда это входит, в богословие?

- Ага, - сказал Мак с места.

Учитель кивнул.

Всё вокруг было так непривычно... иногда на Мака находило странное ощущение, что он оказался в какой-то необычайной истории. Вроде сказки про Джельсомино в стране лжецов.

Про оживающие рисунки.

- Садись, Пит. - Поговорим о символике дома.

Мария подвернула под себя ногу в домашних штанах с резинками на щиколотках. Мак пожалел, что не снял комбинезона.

- Потолок - это муж, пол - жена, а стены – дети, - сказал старик., пожевав губами. - Таким образом, нормальное число детей — четыре. Пол бывает деревянный, каменный, искуственный, земляной, железный, кирпичный, ковровый. Так же и стены с потолком, но пол - это опора дома. А потолок - его голова.

Определяющее свойство пола - субстанция, то есть материал, а определяющее свойство потолка - форма, то есть состояние.

Мак вспомнил ответы девушек.

- Потолок означает духовную ориентацию, а пол - силовую ориентацию, - продолжал старик урок. - Стены выходят из потолка и упираются в пол. Стены означают формальные разновидности духовной ориентации, то есть идейную ориентацию. Их нормальное число - четыре, соответственно четырём сторонам света, то есть Божественной логики.

Стена без окон означает собственную национальную идееобразующую силу, а стена с окнами - связь с иными идееобразующими силами. Чем больше окно, тем меньше вклад собственной идееобразующей силы.

Пит поднял руку.

- А круглая стена? - спросил он.

- Спрашивайте с места и без руки, - сказал старик. - Только без шума. - Стены разделяются только углами. Углы бывают внутренние и внешние, острые, прямые и тупые, кривые и прямолинейные.

Но об этом потом.

Стена с главной дверью относится к старшему сыну, справа от неё против часовой стрелки - все остальные дети по старшинству. Главная дверь - та, что ближе к главному входу, - продолжал старик, предупредив вопрос Мака. - Дверь означает вход, то есть силовую зависимость, а окно означает вид, то есть идейную зависимость.

Каждая комната в доме означает нацию и относится к кому-то из живущих в нём, - тому, кто отражает эту нацию. Если в комнате четыре стены, то в этой нации существуют четыре идейные фракции, опирающиеся духовно на нацию-отца и политически - на нацию-мать. И это - нормальное число таких фракций.

- А почему они разные? - спросил Мак.

Мария и Митанни оглянулись на него большими и тёмными синими глазами. Мак почувствовал себя не в своей тарелке.

- Если бы они не были разные, то их бы не было, - сказал старик, пожевав губами. - То есть комната была бы круглая, как сказал Пит. Или другой конфигурации, на отрицательной стороне. А разные они потому, что сила отца рассеивается в детях. Для сведения её воедино служат монахи.

Монахи - это нить, связывающая Землю с Небом.

Есть четыре основных направления на положительной стороне духовности - так же, как четыре стороны света: расовая, моральная, расово-моральная и морально-расовая. Это, как вы знаете, соответствует понятиям Красоты и Чистоты.

На положительной стороне реальности раса означает север, а мораль означает юг. Восток - расово-моральное направление, а запад - морально-расовое, что соответствует левой и правой pyкe. Красота содержится в чувстве, а Чистота - в воле.

На отрицательной стороне реальности все направления - в кавычках и перевёрнуты: восток находится справа, а запад - слева.

- а если в семье нет детей или только один, а стен и комнат много? - спросил Мак.

Учитель приглушил свет, включив подзарядку батарей.

Мария и Митанни снова повернули головы к Маку, и ему снова стало как-то не по себе. С непривычки... Глаза Марии были в тени. В затенённом свете настенных светильников всё казалось теперь каким-то другим.

Девочки смотрели на него так же, как на учителя. Но по-другому...

Как на старшего брата.

- Это обычный случай несоответствия образу, всё равно что человек некрасивый, но добрый, или с двумя руками, но с пятью главными помощниками. Или видеть во сне, что у тебя двое детей, когда нет ни одного. Просто неполное воплощение реальности, но в данном случае - подобно первому, то есть на положительной стороне. Иначе говоря, лучше жить шестерым в одной комнате, чем одному - в шести. Потому что один человек не может отражать разные нации, но шесть - могут отражать одну. Лучшее жилище для монаха - пещера или шалаш, где нет номинальных стенок, но есть потолок. И они конечно знают это. - А у нас уже не хватает комнат, - добавил старик, улыбаясь в бороду.

- Пол и стены комнаты - одно, но в разных плоскостях: пол - как народ-субстанция, а стены - как народ- формы. Не нация, а её часть под данным потолком. Но потолок в доме - всегда один, во всех комнатах. Иначе говоря, дети - ветви матери, хотя и происходят от отца. При своём рождении с Неба дети выбирают себе отца, а не мать. Заметьте прикосновение смысла в матери и материи.

Чем мельче составляющие пола - доски, плитки, и так далее, тем крепче считается пол. То есть, тем больше в нём содержание 1-ой касты.

Дерево означает..

Урок длился сорок пять минут.

Когда девочки в широких серых креслах не оборачивались на Мака или Пита, они слушали не шелохнувшись и не задав ни одного вопроса.

- Куда мы, папа? - спросила Мария.

По звёздному экрану пробегали розоватые полосы.

Внизу горела цифра 48. Крошечный в три каютки космолёт проваливался в пространство. Гравиротор-Б был центром микровселенной, линейно теряющей взаимодействие с окружающим миром. По невидимой кривой межзвёздных магнитных полей… Всё зависело от того, с каким ускорением она войдёт в точку полной потери: сверхсветовая скорость всегда равна абсолюту, - так как её нет.

- В соседнее скопление, - сказал мэтр. - Разве ты не знаешь?

- Да, папа, - сказала Мария.

- Хм, - буркнул старик. - Начнём практикум, - добавил он строго.

- Налить кофе, папа?

- Да, - сказал он совсем по-другому.

- Хочешь помочь? – обернулась она к Маку.

Мак поднялся чуть скорее, чем нужно. Девочка была такая кроткая, что он почувствовал себя пигмеем перед великаном.

- Подожди, пока я налью.

Из серого ромба стола в стене раскрылась узкая полочка с гладкой беловатой поверхностью. За ней блестели буфетные котелки с кранами.

- Неси, - сказала она, разлив горячий напиток в чашки.

Но пахло не кофем, а миндалём. Мак подал кружку учителю, а потом понёс Питу. Буфетные котелки не двигались с места.

Они были самоочищающиеся.

- Держи, - сказала Мария, не успел Мак дойти обратно до своего места на белом ящике.

Она протянула ему обжигающе горячую чашку, держа её за ручку.

Обжёгшись, он вспомнил... Ему стало грустно и тяжело до слёз. Митанни сидела и жевала вторую конфету, оставив обёртку на тёмном ящике в серебряной оплётке. Там было меньше света, и она думала, что старик не видит.

Часы показывали пол-десятого утра.

- Тихо, - сказал учитель. - Меня убили.

Митанни, перестав жевать, посмотрела на него раскрывшимися глазами. Возник небольшой спор, как добираться до системы Гелиоса. Пит считал, что напрямик через узел спирали, а Мак - наоборот, в обход. „Там звёздная пыль", - сказал он.

- А зачем туда? - спросила Мария.

- Для... чтобы доложить в Управление, - запнувшись, сказал Мак.

Мария посмотрела на него по-детски удивлённо. Она не могла себе представить, что папа убит. И поэтому ей было странно слушать про какое-то Управление.

- В точке транзита корабль Федерации, - сказал учитель.

- Говорил тебе, - сказал Пит.

- Сдаваться, - сказал Мак решительно. - Это не боевая машина. И сейчас затишье.

Учитель выжидающе молчал.

- Максимальный разгон на ближайшую крепость, - сказал Пит.

- Сожгут, - сказал Мак.

- А тебе-то что?

- Митанни ранена, - сказал учитель.

- А спецшарик, папа? - наконец сказала Митанни.

- И я, папа, - сказала Мария, шевельнув косичками.

- Говорил тебе, - бросил Пит Маку.

- Импульс на ближайшую базу, - сказал Мак. - И сдаваться.

- А какой толк? - буркнул Пит.

- Надо молиться, товарищи, - напомнила Мария, покачав головой, как Мальвина с голубыми волосами.

- Митанни стала принцессой Аустры, - сказал учитель, поглядев на Мака.

- Перебьются, - сказала молчаливая Митанни.

Пит тоже так думал.

У Мака чуть покраснели уши. Он знал, что сдаваться нелепо. Но он не знал, что говорил устав на этот счёт о школьницах.

Скорее всего, ничего...

- А если норрский патруль застал вас на орбите Ри? - сказал учитель, не останавливаясь на выводах.

Они были и так ясны.

Внешняя система в скоплении Зельбы. В системе Ри были обитаемые планеты Империи, не считая ещё двух малонаселённых.

Она была третья по количеству населения после Солнца и Гелиоса.

- Смотря на чём, - сказал Мак. - Ты говоришь на аустрийском? - повернулся он к Марии.

Она молча качнула головой.

Во всей системе Рати в принципе не изучали враждебных языков. Не считая самых азов. И конечно, спецподразделений.

- А Митанни?

- Спешу и падаю, - сказала Митанни. - Чего ты у неё спрашиваешь?

Мак не понял.

Она ответила, и глазом не моргнув. Но не просто... А с такой самонадеянностью, будто могла говорить на любых языках Вселенной.

- Она на всех говорит, - сказала Мария.

„Откуда?" - подумал Мак.

У него вдруг мелькнула дикая мысль. Уж слишком необычна была эта тарелка с её странной и явно не уставной командой.

- Тогда скажем, что внешняя разведка, - сказал Мак. - Они ничего не смогут.

- Почему? - спросил Пит.

- Был такой случай.

- А теперь-то знают...

- Откуда? - пожал плечами Мак. - Можно я переоденусь, учитель?

Ему надоело сидеть в комбинезоне.

Все беседовали в нормальной домашней обстановке, один он как дурак сидел в своём тёмно-зелёном комбинезоне средней защиты.

- Потом, Мак.

Мак искренне вздохнул.

Сам по себе комбинезон был с охлаждением, и вообще... достаточно удобный. Но только для походов в шлеме и со свольвером за спиной.

„Ничего, Мак," - рука Марии потянула его за рукав.

Он оглянулся и увидел большие тёмно-синие глаза. Она нагнулась вперёд, чтобы достать до него. У него немного захватило дух. Он уже понял, что с ним произошло. Давно...

Ещё утром.

- Мак с Питом взяты в плен на Фиалле.

- Как? – удивлённо спросил Пит.

- Геррянами? - спросил Мак.

Он не представлял себе такой возможности.

Одно дело девочки, а другое дело солдаты. Тем более со стариком, который знал всю подноготную Восточного царства... да и Западного.

Отчасти.

- Я знаю, папа, - сказала Митанни. - Надо лишить подвижности и идти на таран.

Старик улыбнулся в бороду.

Пит удивился, а Мак поглядел на девушку в тени за учителем. Оба представили себе эту живописную картину. Искорёженная тарелка сплющивается о танк.

Взрываться в ней почти нечему.

- Нет. Надо уходить, - равнодушно сказал Пит. Он не собирался быть в плену. - На ближайшую базу.

С этим было трудно спорить.

Уставная ситуация. Правда, он не совсем понимал цели этого урока. Старик давал ситуации, мало свойственные боевому уставу.

- Зачем? - удивилась Митанни.

- Ну.... чтобы сообщить, - сказал Пит. - А вы разве не проходили?

Митанни покачала головой.

Старик поглаживал длинную седую бороду, искоса посматривая на них своими колкими как синие льдинки глазами.

- Нет, - сказала она.

Пит опять удивился.

Но Мак - нет. Он давно уже сообразил, куда попал. Тут почти не учили обычным предметам Флота. Зато учили тому, что во Флоте было известно далеко не каждому Конону.

- А сколько вам лет, Мария? - спросил он, пользуясь случаем.

- Уйма, - сказала она.

- Мак, замечание, - сказал мэтр.

- Простите, - сказал Мак, немного виновато оттого, что его так обошли.

Почему он сказал ей «вы»?..

Конечно, они были знакомы всего второй день. Но это не уважительная причина. В отношении шестнадцатилетней девчонки.

Девочки.

- А тебе сколько лет?

- Двадцать два.

- Хорошо, - сказал учитель. - Поехали дальше.

- Чего тут думать, - сказал Мак, кося глаза на невозмутимую Марию в двух шагах от себя. - Как Пит сказал.

- Тогда Митанни с Марией в плену, - сказал старик.

- Они же их убьют, - испуганно сказала Мария.

- Так им и надо, - сказал Мак.

- Кому? - спросил Пит.

Митанни весело рассмеялась серебряным колокольчиком. Она не знала, что Мак с Питом не могли живыми оказаться в плену.

И наоборот.

- Действительно... - пробормотал про себя Мак. - Может, попроситься в особую миссию...

- Ну да, - подтвердил Пит.

Ему не пришла в голову эта мысль.

У него в голове промелькнули заманчивые картины. „Хорошо бы с Крисом", - подумал он. Ему уже надоели эти случайные разделения. Но девушек жалко.

Не найти.

- Да ну... - отказался Мак.

Он вспомнил, как они обращаются с пленными. Говорили всякое, не считая обычное крепостное право. И наверно, правду. Не только на политпросвете.

Туда даже послы не ездят.

Кроме норрских, конечно. И редких торговцев, половина из которых лазутчики из Тайного отделения.

Отчаянный народ.

Вторая часть этого урока состояла из упражнений психологической поддержки. Сначала по счёту, а потом по понятиям.

- Мак, - вызвал учитель.

- Пит, - сказал Мак. - Молоко.

- Тара, - сказал Пит.

- Еда.

- Селёдка.

- Животное.

- Муха.

Мария и Митанни с интересом следили за ними.

Не считая тиканья настенных часов, в рубке было совершенно тихо, и голоса раздавались как будто на пустынном морском берегу.

В полный штиль.

- Дом.

- Каюта.

- Одежда.

- Сапоги...

- ...Свинья, - сказал Пит, когда дело дошло до „Помощи".

Мария возле Мака подняла брови. Старик посмотрел на неё, и она не успела прыснуть, просто прикусив красную губу.

- Почему? - спросила она.

- Не знаю... - сказал неохотно Пит. - Было одно дело.

Мария повернула своё кресло направо, вопросительно посмотрев на Пита за зеленоватым ящиком «Оки», почти в человеческий рост.

- Попросил у одного телефон Директората, а он дал мне какую-то свиноферму, - нехотя сказал Пит.

- У Дживса? - поинтересовался Мак.

- Угу.

- Тихо, - сказал учитель.

Мария улыбнулась.

Митанни завороженно смотрела на Мака. Она читала почти всего Вестингауза, и сразу подумала про того самого Дживса. В клетчатых брюках и коричневой кожаной кепке.

- Пит, - сказал учитель.

- Митанни, - сказал Пит. - Молоко.

- Тара.

- Еда.

- Селёдка.

- Животное.

- Муха.

- Ты чего? - сказал Пит.

- Я? - удивилась Митанни.

- Не волнуйся, Пит, она всегда так., - сказал учитель.

- Дом.

- Каюта.

- Одежда.

- Сапоги.

Мак и Мария слушали со всё возрастающим интересом. Мария смотрела на Пита, положив щёку на серую вельветовую спинку кресла.

- Помощь, - наконец сказал Пит, перепутав пару раз порядок.

- Свинья, - сказала Митанни.

- Почему? - спросила с любопытством Мария.

- Не знаю, - призналась Митанни. - Это Пит придумал.

- Я? - опешил уязвлённый Пит.

- Ты сказал, что Дживс подложил тебе свинью.

- Ну и что? – возмутился Пит. - А ты-то тут при чём? И не свинью, а телефон неправильный. И не придумал, а на самом деле, - негодующе добавил он.

- Да? А я не знала, - Митанни смотрела на него большими глазами, несколько сбитая с толку.

Пит осёкся, притихнув.

Мак исподтишка посмотрел на Марию. Но она сидела, чуть повернувшись к старику, и он увидел только улыбку у неё на алых губах.

- Тихо, - наконец сказал учитель. - Давайте дальше.

Дальше всё было так же.

В том смысле, что в синих глазах Марии то и дело появлялалась чуть заметная улыбка, и она оглядывалась на Мака.

Посмотреть, что он об этом думает.

- Митанни, - сказал учитель.

- Мария, - сказала Митанни. - Молоко.

Она тоже смотрела на Марию через спинку кресла, прислонившись к ней подбородком. Пристяжные зажимы были убраны.

„Точно, как ангелы", - подумал Мак.

- Дитя, - сказала Мария.

- Еда.

- Хлеб.

- Животное.

- Овца.

- Дом.

- Храм.

- Одежда.

- Ферязь.

„Что это за ферязь?" - подумал Пит.

- Друг.

- Мария.

- Чистота.

- Девушка.

- Жизнь.

- Небо.

- Смерть.

Мария помедлила и сказала в замешательстве:

- Не знаю...

Она сидела боком к Маку, посмотрев на чёрный звёздный обзор. Вообще, она почти не связывала с этим понятием плотскую смерть.

- Беда.

- Разлука.

- Любовь.

- Счастье.

- Враг.

Мария повернулась щекой к спинке кресла, чтобы посмотреть на Мака бездонными глазами цвета неба с первыми звёздами, ища поддержки.

Мак на секунду онемел.

- Тьма, - наконец сказала она.

- Творец.

- Лицо.

- Добро.

- Глаза.

- Человек.

- Талант.

- Дар.

- Свобода.

- Гений.

- М-мм, - сказала она, - сейчас... Александр Македонский.

Она смущённо улыбнулась.

Маку показалось, что она знает только имя. То есть, что они не проходили героические подвиги Александра Македонского.

Как следует по программе восьмого класса.

- Обман.

- Самолюбие.

- Начальник.

- Отец.

- Разделение.

- Война.

- Ум.

- Свет.

- Глупость.

- Падение.

- Жертва.

- Солдат.

- Отвага.

- Дух.

- Свобода.

- Обман. - Ах, это уже было, - смущённо поправилась она.

- Ничего, - сказал мэтр.

- Поведение.

- Хорошее.. то есть, Отношение.

- Страдание.

- Помощь.

- Помощь.

- Молитва...

После этого наступила очередь Митанни. Она повернулась в кресле, посмотрев на Пита. Повторив все вопросы в точности за Питом, она сказала:

- Всё, папа.

- Молодец, - сказал учитель. - Мария.

- Молоко, - сказала Мария, повернувшись на кресле к Маку.

Отвечая на те же слова, Мак чувствовал, как укрепляется невидимая нить между ним и девушкой. Это упражнение было не так уж просто...

Как казалось на первый взгляд.

- А теперь - перемена. Следующий урок - вечером в пять часов перед чаем, - до свидания, сказал мэтр и ушёл в дверь через тамбур.

На минуту воцарилось молчание.

- У вас тут всегда по два урока? - спросил Мак, повернув голову к Марии.

- Нет, - сказала она, - по четыре.

- А когда обед?

- В два часа.

- А что вы потом делаете?

- Когда как, - сказала она.

- А сейчас что будете делать?

- Наверно, уроки... или в карты играть. Хотите с нами?

- Да, - сказал Мак.

- Митанни, пойдём уроки делать, - сказала Мария, поднимаясь из кресла. - Но сначала мне надо научить их играть в шахматы.

- Пошли, - согласилась Митанни.

- Куда, к вам? - спросил Мак.

- Ага, - сказала Мария. - У нас место есть.

Каюта девушек была как двойное купе.

Между двумя кроватями с густо-малиновыми покрывалами был довольно большой стол. Стенки каюты слегка расходились к столу с экраном обзора над ним, а потолок наоборот снижался, повторяя форму корпуса. Так что у стола каюта была шире и ниже. Кровати вдоль стен тоже расходились к столу и обзору над ним от более узкого места у двери.

- Принеси табуретку, Митанни, - сказала Мария.

- Зачем? - сказала Митанни.

- Я пойду переоденусь, - сказал Мак.

- Сними здесь, Мак, - предложила Мария.

- Не-ет, - протянул Мак. - Пойду посмотрю, что там есть...

- Не сюда, Maк, - сказала Митанни. - Пойдём, я тебе покажу.

Она прошла мимо него, с чуть заметным ароматом фиалок.

Мак увидел, что кроме двери в тамбур здесь были ещё две двери - справа и слева. Обе были со светло-серой кожаной обивкой, как и стены, и поэтому меньше заметны.

- А, - сказал он и открыл дверь в свою каюту.

Она была не заперта.

Митанни вошла вместе с ним. Дверь за ней осталась открытой. Одежда оказалась в верхнем ящике над дверью в тамбур.

Вот, Мак, - сказала Митанни и вышла, затворив дверь.

- А сколько у вас человек? - спрашивала у Пита Мария.

Его посадили к самому „окошку", а рядом поместилась Митанни. Мария была напротив них. Мак вошёл и присел в ноги её кровати.

Он был одет так же, как Пит.

- Семьсот, - ответил Пит, подвергнутый интенсивному блитц-допросу. С чем он впрочем уже освоился. – Но вообще две тысячи четыреста.

Девушки слушали, удивлённо раскрыв тёмно-синие глаза. Одно дело знать из уроков, а другое - видеть живых звездолётчиков.

Бывалых солдат Рати.

- Почему? – спросила Мария.

- Потери в системе Леа, - хмуро бросил Пит.

- А, - сказала Мария с непонятным выражением.

Она долго рассматривала Пита, иногда оглядываясь на окно с ослепительно голубым небом над грудами белоснежных облаков.

- А учителя у вас есть? - снова спросила Мария.

- Угу, - сказал Пит.

- И вы все без родителей? - спросила Митанни, очарованно глядя через стол на Мака.

- Да, - сказал он, исподтишка показав Питу кулак.

Пит ухмыльнулся.

Мак слегка пихнул его ногой под столом. Стол был раздвинут так, что за ним свободно умещались по два человека с каждой стороны.

Не то, что у них в каюте.

- А что вы там делаете, после уроков? - спросила Мария.

«У нас по два месяца операции", - хотел сказать Мак, но не стал. - Убираемся, читаем, гуляем, смотрим кино, - стал он перечислять. - Ещё собираемся в салоне или в кают-компании, иногда представления устраиваем. Не считая тренировок.

- А девочки у вас есть? - спросила Мария, просто чтобы удостовериться.

- У нас всего полно, - сказал Пит.

- А мы тоже смотрим кино, - сказала Митанни. - Только папа не разрешает часто.

- А сейчас у вас война? - спросила снова Мария.

- Ага, - кивнул Мак, - То есть нет... небольшая. Но наш легион больше на новых планетах.

Он не хотел упоминать про секретные операции, как на Уэльфе. В глазах девушки мелькнул вопрос. Они служили в особых частях.

Но Мария об этом не знала.

- А что вы там делаете? - спросила она.

- Ищем жидовские колонии, - сказал Пит.

- Зачем? - спросила Мария.

- Ну... надо их ликвидировать, - пояснил Пит, не упоминая про скрытые базы Федерации. - А то будут минералы добывать для Федерации . Особенно золото...

- Для двигателей, да?

- Ага.

- Мак, достань здесь шахматы, в ящике, - попросила Мария, показав на выдвижной ящик под ним.

Поднявшись, Мак открыл ящик и спросил, взяв в руки жестяную коробку:

- А какие они?

- Клетчатые, - сказала она. - А это мои кубики.

Maк вопросительно посмотрел иа неё. Он не поверил, что она играется в кубики. На кубиках были завлекательные цветные картинки из сказок.

- Я их на память храню, - пояснила девочка с золотисто-ржаными косичками.

В каюте был мягкий, рассеянный золотистый свет от скрытых светильников по серой кожаной стенке вдоль загибающегося потолка. Как внутри шкатулки с серой кожаной обивкой.

В форме ракушки.

В пять часов был урок.

Без семи пять Пит с Маком пришли и сели на старые места. Минут через пять вышла Митанни. Не видно было, чтобы она особенно торопилась.

- Пусти-ка, Мак, - сказала она.

Мак не сообразив подвинул ноги.

Девушка нагнулась, и зацепив ногтями за дверцу ящика, вы тащила из него кубик в тиснёной серебряной обёртке. Белокурые локоны на секунду свесились вниз, открывая опрокинутое лицо с большими как тёмное небо глазами. Один взмах ресниц, и она выпрямилась, захлопнув дверцу ногой. На Мака пахнуло холодом. Он немного озадаченно смотрел на серебристый кубик с розовой наклейкой. Митанни доставала кусочек чёрного хлеба из кухонной стенки.

- Ты чего, Мак? - спросила она.

Пока он думал, вошла Мария и села на своё место. Митанни на своём месте развернула сырок в шоколаде, кинув обёртку на пульт.

- Как зовут вашего папу, Мария? - сказал Мак в наплыве неведомых чувств.

- Валентин Росгардович, - ответила девочка, взглянув ему в глаза.

В это время вошёл мэтр.

Мак посмотрел в пол, чуть смутившись. Внизу обзора по-прежнему горела цифра „48". Предстояло ещё семь суток разгона до точки мгновенного перехода.

- Садитесь, - сказал мэтр.

Мария опустилась на кресло, как слетающий лист. Она показалась Маку невесомой. Обе девочки были в своих тёмно-серых байковых костюмах.

Наверно, больше ничего не было...

- Нумерология, - проговорил старик, поглядев на них синими льдинками.

Он сидел спиной к экрану.

Митанни была справа от него, а все остальные - слева. На полтора шага от него сидела Мария, а за ней и зеленоватым шкафом Пит.

В кресле правого запасного пилота.

- Мария.

Она снова поднялась.

Девочка была в тёмно-сером байковом тренировочном костюме, но Маку показалось, что она в зелёном платье сказочной принцессы.

- Значение числа 1945.

- Число тысяча девятьсот сорок пять состоит из девятнадцати сотен и сорока пяти единиц.

- Почему?

- Потому что единицы являются первичным смысловым слоем, а сотни являются вторичным смысловым слоем.

Старик смотрел на неё слегка иронически.

Он не собирался устраивать ей лёгкую жизнь. Особенно в присутствии этих мальчишек из особых частей. Ему хотелось показать, чего стоит его команда.

- А почему не десятки или семёрки?

- Потому что десять означает материю и плоть и является основой земной системы счисления, и по этой же причине не является слоеобразующим элементом, так как над материей господствует дух. Поэтому слоеобразующим элементом является число следующего разряда, сто, которое означает Царство, - отвечала она как по книге.

- А дальше что? - сказал старик, которому не удалось её сбить.

- Девятнадцать отражает Грехопадение, относящееся к Царству, то есть Измену, а сорок пять отражает Развод, или в составляющих пять и девять - Смерть Любви, - добавила она. - Вместе это число отражает, согласно Логанно, Отвращение как действие.

- На отрицательной стороне, - дополнил старик.

- Да, папа, - согласилась она.

- Митанни, связь между системами счисления, - сказал старик, кивнув.

Мария опустилась в кресло как снежинка на ладонь. Мак невольно задержал на ей взгляд, соображая, сколько она весит. Не меньше ста фунтов...

Тут было что-то непонятное.

- Различие между счислениями видимое, а не реальное, так как число не меняет своего значения и реального названия, которое и является числом его имени, - отвечала Митанни.

- Например?

- Сорок пять в семиричном исчислении обозначает тридцать три в десятичном исчислении, и является числом тридцать три, отражающем Восхождение, однако в семиричном преломлении, то есть под знаком Духа, Восхождение связано с Разводом.

Отвечая, Митанни мечтательно созерцала жёлтого Финиста спереди на левом плече Пита. Ей казалось, что он вот-вот готов взлететь.

- А другой пример?

- Ты не говорил, папа.

- А ты сама придумай.

- Не могу, папа, - сказала Митанни, чуть подумав.

Она чуть наморщила лоб, обратив на него большие глаза с длинными ресницами. В её широко раскрытых глазах отразилось непонимание.

Зачем он спрашивает.

- Maк, что дальше?

- Мы этого не проходили, учитель.

- Тогда ты скажи, - повернулся старик назад ко всё ещё стоящей девочке.

- Цифры больше десяти в исчислениях выше десяти являются соответствующими числами, но с более фиксированным, застывшим смыслом. Так, число пятнадцать в шестнадцатиричном исчислении отражает Недород, однако в этом преломлении в нём не видно Исполнения Смерти.

- Садись, Митанни, - немного ворчливо сказал старик, погладив белую бороду.

- Теперь поговорим о том, существует ли последнее число и какое оно.

Он помолчал, оглядев всех колючими льдинками синих глаз. Мак моргнул, не совсем поняв. В шутку старик сказал это, или...

Или по правде.

- Все числа являются Единицей, и чем больше число, тем больше это заметно, потому что тем меньше смысла оно имеет в отрыве от своего источника - Единицы.

Практически, числа, превышающие количество сотворённых духов, которое равно количеству клеток у идеального человека, являются уже скорее дробью, приближающейся к значению единицы как в математическом, так и в духовном смысле. Ещё более это можно сказать о числах, превышающих количество рождённых судеб, которое, как вам должно быть известно, - старик поднял бровь, обращаясь к Маку, - примерно в 555 раз больше. И наконец, числа, превышающие количество мыслечувств в Творении, просто не могут существовать, как не могут существовать минус единица или звезда размером с апельсин.

Эти числа фиктивны.

- А коллапс? - спросил Пит.

- Слушай внимательней, Пит, - ответил старец в чёрной рясе.

Пит хмыкнул и посмотрел в светло-серый потолок с кожаными кнопками и пологим уступом запасных сигнальных систем.

В уступе поблескивало сплошное тёмное стёкло.

- А что будет, если я прибавлю один? - сказал Мак..

- А что будет, если ты не прибавишь? - сказал учитель, блеснув колючими синими глазами из-под седых бровей. - Подумай об этом хорошенько, Мак.

- Вы ведь знаете закон вероятностей, - сказал старик. - Реальны только те вероятности, которые угодны Богу. А те, которые Ему не угодны в силу своей несовместимости с Его Существом, не являются таковыми. Нельзя построить башню до неба.

- Но башню я не могу себе представить, а число больше последнего на единицу - могу.

- Ошибаешься, Мак, - возразил старик. - Наоборот, ты не можешь себе представить линейной бесконечности, в том числе и цифровой. А ведь она - и есть отсутствие последнего числа. Это - логические синонимы. Когда ты говоришь, что представляешь себе число больше последнего на единицу, ты на самом деле представляешь себе просто действие сложения. А само последнее число ты не можешь представить, потому что оно для тебя слишком велико. Ведь это - число Творца. Наполненная смыслом Единица. Попробуй представить себе всё Творение в Вечности, когда ты не можешь себе представить даже одну планету. Я имею в виду, естественно, целостное представление. Как ты думаешь, почему Он не создал материально бесконечную Вселенную? Которая бы являлась отражением численно бесконечных Небес?

Бог бесконечен совсем не в линейном смысле. Он неисчерпаем в Своей Сущности. А числа - лишь тень Реальности. Бог же бесконечен тем, что кроме Него никого нет. Не шириной, а глубиной. Как и дух человеческий бесконечен не числом своих состояний в Вечности, а - тем, что он есть. Потому и Вечность имеет число - но не имеет конца.

Прямая линия и заключённая в ней линейная бесконечность не угодны Создателю и потому являются абсурдом и следовательно богохульством.

Согласно всем древним религиям.

- А как же тогда... э-э... зачем же прикладная математика? - пробормотал Мак, запнувшись.

- Мы - всего лишь рабы Творца, - сказал мэтр, глядя куда-то сквозь Мака. - Представьте себе, - старик обвёл глазами двух солдат и девочек, - что единица измеряется её миллионными частями, и что кроме этой Единицы ничего нет. Ты начал прибавлять и считать эти миллионные части, но это не значит, что они никогда не кончатся. Если бы ты мог охватить своим взглядом их все, то ясно увидел бы перед концом счёта, что приблежаешься к единице - той самой, с которой и начал свой счёт. И так же ясно понял бы, что просто перечислял одну и ту же единицу.

Ибо другой нет.

Вы читали кое-что.. особенно вы, - повернувшись, сказал старик Маку с Питом. – Откуда, вы думаете, иррациональный страх смерти у человека, не знающего Вечности? Только бесконечность может иррационально бояться конца. Однако человека можно сосчитать.

Его лишь нельзя исчерпать.

Маку показалось, что старик немного оторвался от жизни в своей схоластике. Он немного посидел, глядя в потолок над обзором.

А может быть, и нет...

- Впрочем, ты, как муравей на дереве, не можешь охватить взором все миллионные части Единицы, а отсюда - и противоречивое состояние ума: ты не можешь представить себе последнего числа из-за его величины, но и не можешь себе представить численной бесконечности из-за её алогизма. Однако мы можем понять, что такое число существует, а этого нам и достаточно.

- А если я запишу число десять в миллионной степени? - сказал Мак.

- Ты можешь записать и квадратный корень из минус десяти. Или просто минус десять. Или закорючку. Первое - это абсурд вроде линейной бесконечности, а второе - фикция вроде числа с двуста нолями. Абсурд нельзя понять, а фикцию можно понять, но нельзя представить. - Вы это учили?

- Да, - кивнули Мак с Питом.

- А первый закон символической логики?

- То, что нельзя себе представить, не является творением, - высказался Пит, желая реабилитироваться .

- А как быть с количеством частиц материи в Вечности? - спросил Мак. - Я могу его представить?

- Десять в сто одиннадцатой степени? - сказал учитель. - Не думаю. Попробуй на досуге, - с ехидцей добавил он.

- А десять в двести одиннадцатой степени? - спросил непонятливый Пит.

- Конечно нет, - сказал старик, задумчиво посмотрев на Пита.

- С такими несуществующими числами можно совершать действия, но они будут фиктивны независимо от результатов. Можно записать в СМ, что на борту сто головок сыра, а потом - что его весь съели, и результат сойдётся с проверкой. Но сыра не было… Всё дело в логическом моделировании. На этом ведь и построена вся прикладная математика, которую вы так не любите, - добавил мэтр, свалив в одну кучу девушек и солдат.

- Откуда вы знаете? - удивился Мак.

- Потому что это естественно, Мак, - сказал старик. - Иначе вы не были бы здесь. Вы же прошли отбор при вступлении во Флот... м-м... – он пожевал губами. - Не так ли?

- Чем же ещё отличается последнее число от последующего фиктивного? - продолжал мэтр. - Вы ведь это хотели узнать, рыцари? – Это очень просто. Когда вы считаете от минус десяти до единицы, вы проходите рубеж, хотя можете и не заметить его. Нечто подобное происходит и на рубеже последнего числа, только уже в обратном направлении. Хм… А как вы думали? Неужели надеялись досчитать до бесконечности? А если нет -то сразу получаете и рубеж последнего числа. Только не так далеко, как рассчитывали. Знаете, как бывает в театре или в музее? Сначала земля со стеной, а дальше - картина, декорация .

- Но здесь смена знака, - сказал Мак.

Пит с гордостью слушал эту „дуэль", слегка развалясь и вытянув ноги в своём кресле за шкафом. Впрочем, шкаф не загораживал его ноги.

- А там её нет, - сказал учитель. - Есть два рубежа фиктивности, как две стороны медали. Но стороны медали разные, то есть противостоящие. Поэтому один рубеж со сменой знака, а другой - без. Подумайте, и увидите, что так и должно быть. Где есть одна сторона, там должна быть и другая. Замечайте, что я говорю. Нет океана с одним берегом. Правда, нет и вообще без берегов. Это абсурд. Есть две противостоящие по смыслу стороны линейного абсурда: ноль и бесконечность.

- Почему ноль, учитель? - сказал Мак. - Его можно понять.

- Ноль - это скрытая сторона абсурда, - едко хмыкнул старик, потеребив свою седую бороду. - Надо вникнуть в это с виду безобидное понятие. Когда вы говорите просто „ноль", вы отрицаете всё. Ведь само понятие ноля равно понятию всеобщего небытия. Потому что ноль яблок равен нолю апельсинов и нолю всего остального. Поймите, как только вы начинаете представлять наличие где-то полной пустоты, она сразу начинает поглощать наличие всего остального, так как иначе её просто нет. А всеобщее небытие не только непредставимо, но и немыслимо.

- А кольцо Мёбиуса, учитель? – спросил Мак. - Символ материи?

- Эта фигура имеет одну сторону как плоскость, - сказал учитель. - Как и любая другая полная плоскость. Но как объём она имеет две стороны, которые переходят одна в другую. Что вы и видите. Плоскость, изображающая объём и объём, изображённый одной плоскостью. Как нарисованный шар или куб. - Впрочем, это вы должны знать, - закончил старик.

Пит случайно посмотрел в сторону Митанни и увидел очарованный взгляд. Он с трудом отвернулся, зачем-то пожевав губами.

- Продолжим урок, - промолвил учитель, поглаживая свою белую бороду. - Ты хотел узнать, Пит, какая практическая разница между последним числом и последующими.

Пит в некотором замешательстве поднял голову. Он слегка покраснел. Вообще-то, он просто сидел за шкафом и ждал конца урока.

Не более того.

- Какая практическая разница между правдой и ложью? - сказал старик, помолчав. - Они одинаково правдоподбны или неправдоподобны, в зависимости от обстоятельств. Разница в том, что одна из них - истина, а другая - фикция, что нам и очевидно, - он помолчал. - Другой берег нам неизвестен по определению. Но известно, что если бы мы туда добрались, то увидели бы его. Если вы напишите последнее число, то увидите и почувствуете, что за ним - уже что-то другое.

Единица.

С числами меньше ноля нельзя производить некоторые действия.

С числами за пределом реальности можно совершать любые действия.

Числа меньше ноля меняют знак.

Числа за пределом реальности не меняют знака.

Единица встречается нам на каждом шагу.

Последнее число перед ней скрывается от науки в тумане неизвестности, - как и должно быть. Я говорю „меньше ноля", но имею в виду „меньше единицы", так как дробь не является числом.

Первое и последнее число похожи на два противоположных по виду берега реки, или на поверхность моря и его дно. Которые им одинаково нужны.

Вернёмся к числу частиц материи в Вечности, которое упомянул Мак. Оно меньше числа их отдельных состояний в Вечности примерно на двадцать шесть порядков, - которое и соответствует числу мыслечувств в Вечности, то есть последнему реальному числу.

- Подведём итоги дискуссии, - проговорил мэтр.

Маку показалось, что он улыбается в седую бороду. Маша шевельнулась у себя на кресле, чуть левее Мака на табуретке. Сидеть на откидном сиденье было неудобно.

Слишком близко к девочке.

- Как пространство не может существовать отдельно от материи, а время - отдельно от духа, так и число не может существовать отдельно от того, что исчисляют, то есть от мыслимого предмета счисления, - сказал старик. - Если бы в природе не было головы, то шляпа потеряла бы всякий смысл. В том числе и свой собственный.

А теперь потренируемся в расчётах.

Мак взглянул на свои часы.

Оставалось ещё пятнадцать минут до шести, когда был обещан чай. Мария слегка оттолкнулась ногой и плавно повернулась на кресле в сторону Мака.

- Фи... опять подсчёты, папа, - сказала она.

- Не крутись, - сказал старик.

- Хорошо, папа, - сказала она.

По мере приближения к шести, мэтр всё чаще поглядывал на часы. Часы над дверцей в тамбур были в серой кожаной стенке.

Без рамки.

- А теперь пожалуйте на чай, рыцари, - сказал он, когда зелёная минутная стрелка дошла ровно до двенадцати.

Старик поднялся из своего кресла и подошёл к двери в тамбур. Он был в чёрной рясе со звездой. Ребята потянулись за ним.

- Куда это мы? - вполголоса спросил Мак у Марии, увидя, что мэтр выходит.

- К нам чай пить, - пожала плечами она.

На этот раз Мака тоже посадили в глубину стола, к окошку. А для старика Мария прикатила круглую табуретку со спинкой на колесиках, сходив в его каюту справа. Через пять минут на столе стоял медный самовар с заварным чайником, сахар, варенье, чашки с блюдцами, розетки.

Питу показалось, что чего-то не хватает.

- А ужин когда у вас? - тихо спросил он, как только Митанни уселась наконец рядом.

- Прямо сейчас, - сказала она.

- А где же каша?

- Нету, - сказала она вопросительно.

Пит замолчал и обвёл глазами стол.

То, что было на столе, совсем не походило на плотный ужин у них в уютной столовой на шестом ярусе-Б с плафонами на сером потолке.

На Скуллеа.

- Ну во-от... и ужина нет, - протянул он разочарованно себе под нос.

- Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу, - поучительно сказал мэтр, почему-то поглядев на Митанни и Марию. - Ты не слышал об этом, Пит?

Маку на секунду показалось невероятным, что эта каюта падает в чёрную пустоту, разгоняясь до скорости света в маленькой как избушка машине.

Мария начала разливать чай.

- А лимона нет? - спросил Мак.

- Кончился, - виновато сказала она.

Мэтр молча мешал ложечкой крепкий кирпично-красный чай. На стене горели три круглые лампы в толстой медной оправе.

Был вечерний свет.

„Ничего, после чая чего-нибудь раздобудем", - подумал Пит.

Мак думал о своём маленьком брате.

Ему было одиннадцать лет. Он, правда, уже не казался ему таким уж маленьким, по сравнению с тем, что было раньше. Четыре года назад... и потом. Когда Мак рассказывал ему одни из своих лучших историй. Про Мака, Пита и Криса.

„Что он сейчас делает", - подумал он.

Последний раз Мак был в отпуске в прошлом октябре. Десять месяцев назад. Конечно, вместе с Питом и Крисом. Они всегда ходили в отпуск вместе.

„Что, если познакомить маму с Марией и Митанни", - подумал он. - „И с учителем".

Ему всегда хотелось познакомить её с теми, кого он знал. Особенно некоторыми. Вроде Киры. Или доктора Уэрра. Криса и Пита она и так прекрасно знала.

И всё, на что они способны.

Как в его рассказах... Мак стал думать о том, что лучше, жить в докосмическую эру или сейчас. Раньше он хотел жить в прошлом. А сейчас...

«Нет уж... дудки», - подумал он.

Ты стихи сочиняешь, Мак? - прервал мэтр его размышления.

- Угу, - кивнул головой Мак.

- Прочитай нам что-нибудь.

- Я плохо помню... – произнёс Мак, чуть смущаясь. - Вот одно:

Я не люблю полутонов

В борьбе, где враг перед тобой

И где дано тебе судьбой

Стоять на чашечке весов

- А ещё одно, - добавил он, -

-

Сердце может умереть,

А разум - никогда!

Засохла винограда плеть,

И ушла вода...

Сердце может умереть,

А разум - никогда.

Пит из вежливости перестал звякать ложечкой об чашку. Мак увидел раскрытые совершенно тёмные синие глаза. Митанни смотрела на него, полуоткрыв рот. Он не стал оглядываться на Марию.

- Ещё помню, - сказал он, -

Стучал по крыше дождь Раскачивались ели

И в печи поленья

Потихоньку тлели.

Чашки на клеёнке,

Лампа с абажуром

Облаками небо

Затянулось хмуро...

- а дальше забыл...

Он уже не видел, слушали его или нет. Девочки жадно слушали каждое слово. А Пит знал Мака как облупленного. Он учился с ним с пятого класса.

- А ты, Пит? - спросил мэтр.

- Не-е, - сказал Пит. - Я не сочинял.

- Ну продолжи, Митанни, - сказал старик замершей девушке.

- Холодом осенним

Из окна сквозило...

За стеклом вечерним

Тёмно-серой синью

Полон небосвод.

А вдали чуть слышно

За посёлком дачным

Стук колёс поёт, - певуче произнесла она, держа Мака перед раскрытой фиалковой бездной.

Первые две строчки были его.

Он их конечно вспомнил. Оно было неокончено. Чуть заметно порозовев, Митанни вдруг стала похожа на обычную земную девушку. Пит рядом с нею деловито накладывал себе варенье из алычи с каким-то горным привкусом. Он сидел вплотную к тёмному окну, прислонившись боком к стенке и положив локоть на узкий выступ полированного деревяного подоконника. Локоть касался тёмного стекла. За спиной у него была подушка, на которой обычно спала Митанни. Подушка валялась сверху на покрывале. Пита так и подмывало развалиться, облокотившись на неё спиной, но приходилось сдерживаться. В гостях... Кровать была покрыта густо-малиновым бархатным покрывалом с большими металлическими кнопками вместо молнии, снизу и по стене.

Мэтр Соколов молчал, задумчиво глядя куда-то через стол с самоваром. Он пил горячий чай редкими маленькими глотками, на этот раз не из своей кружки, а из чашки, которую девочки принесли из кухни в рубке. Оттуда же было принесено и всё остальное, кроме небольшого пузатого самовара медного цвета.

„Интересно, есть у них здесь в каюте холодильник", - подумал Пит.

Его тянуло развалиться, вытянув ноги. Впрочем, ноги можно было вытянуть и сейчас. Что он давно уже и сделал. Мак напротив за столом ему не мешал.

- Ты это сама сочинила? - наконец спросил Мак, снова подняв глаза к Митанни.

Свет был не очень яркий. Даже при дневном свете у неё в глазах была тёмно-синяя бездна. А сейчас эта бездна неумолимо притягивала.

Куда?..

- Да, - простодушно сказала Митанни. - А-а… а потом я думала, что это прямо сейчас.

- Хочешь ещё варенья, Пит? - спросила Мария.

- Ну ладно, - сказал Пит, покосившись на мэтра.

Он придвинул к Марии свою розетку с лепестками из розового стекла. Стол был из такого же мутно-белого стеклопластика, как в рубке. В низких светло-серых стенах в изголовье кроватей блестели металлом узкие пластинки каких-то шкафчиков. Они были вместо ручек.

„Может, конфеты там", - подумал Пит.

- Это наша тётя сварила, - похвалилась Мария, наложив ему две большие ложки варенья из хрустальной вазочки.

Ложка была с эмалевой картинкой и длинной серебряной ручкой. На картинке Пит рассмотрел яблоню и фигурку в платье. Он знал, что яблоня - эмблема восточного Царства. Пит прищурился, чтоб сосчитать яблоки, но ложка в тонких пальцах уже окунулась в варенье светло-красного цвета.

- Как вы вчера спали, мальчики? - спросила Мария с белыми бантами в золотисто-ржаных косичках.

- Ничего, опасибо, - сказал Мак, наконец выведенный из задумчивости после певучего голоса Митанни, продолжающего его стихотверение. - Только тесновато.

- Это почему же? - спросил мэтр.

- Ну-у, - пожал плечами Мак. - Не знаю...

- Койка узкая, - вставил Пит, облизывая ложечку и собираясь подлить в чашку кипятка из самовара.

- Зачем же вы вместе спали? – покачал головой мэтр.

- Там же ведь полка есть, - сказала Мария со смехом в голосе, переводя глаза с Мака на Пита и обратно. - И здесь тоже, - она кивнула вверх.

- Ну и что? - независимо произнёс Пит. - А мы не знали.

Мак и правда заметил тонкую блестящую полоску на уровне обруча у Митанни на голове, и даже сиреневое резиновое кольцо сверху у понижающегося потолка.

- Ну ладно, рыцари, -

промолвил седобородый мэтр, подперев голову руками. - Расскажите-ка нам что-нибудь о себе.

- А что? - сказал Пит.

Он снова доел своё варенье, и Мария как раз хотела что-то спросить. Она сидела наискосок от него, около Мака. Внизу экрана, прямо над столом, появился красный крестик звукового сигнала. Мак с Питом, как по команде, повернулись к учителю.

„Перехват", - пронеслось у Мака в голове.

Но сигнал был такой же, как и тогда над Уэльфой. По коже побежали леденящие мурашки. Усилием воли Мак повернул себя лицом к Мраку. Ощущение не пропало, но охватывающий душу ужас сменился ослепительной яростью.

„Как ночью на кладбище", - проплыло у Пита сквозь ослепительный свет, вспыхнувший во мраке.

Они оба были солдаты Флота.

Митанни уже тронула рукой левое плечо и на экране вспыхнула сначала звёздная бездна в розовых полосах, потом помехи на миг пропали и замелькали схемы. Экран был прямо напротив мэтра. Мак увидел на левом плече сидящей рядом Марии погончик с такими же кнопками. Их было восемь. Девушка с бантами молилась, шевеля губами и зажмурив глаза. Перекрестившись, старик отвёл глаза от трёх икон над экраном.

На схеме была селена.

Через пол-минуты сигнал прекратился. Потом погас крестик. Все молчали. Пит нерешительно звякнул ложечкой в чашке с чаем.

- В пекло, - не без удовольствия сказал мэтр.

Обзор со схемой вскоре погас сам собой. На его месте было тёмное окно. Митанни пила из чашки чай. Она пила несладкий, как и Мария.

И мэтр тоже.

- А я думал, перехват, - сказал Пит.

- Да, - подтвердил мэтр.

- А... - недоверчиво сказал Пит. - Как же?..

- Эти не такие, Пит, - сказал мэтр. - Они издалека.

- Не мохнатые? - сказал Пит.

- Не надо об этом, Пит, - попросил учитель, бросив взгляд на Митанни и Марию.

Мария тоже пила вторую чашку. Тонкие белые чашки были похожи на чашечки широкого цветка. Такого, в котором жила Дюймовочка. Митанни сидела, оперевшись локтями на стол.

- Лимончику бы сейчас, - сказал Пит сам себе, подливая заварку из маленького чайника.

Мак легонько пихнул его ногой под столом. Он не хотел, чтобы их считали придурками без всякого понятия о хороших манерах.

- Скоро мы должны поехать на базу, Пит, - извиняющимся голосом сказала Мария. - Правда, папа?

Старик чуть наклонил голову.

Мак ощутил такую любовь к почувствовавшей неловкость девочке, что ему захотелось подарить ей всё, что у него есть. Вообще всё.

Без остатка.

- А куда? - спросил Мак.

- На Мею.

Мак чуть не сказал „О!". У него о Мее было предвзятое мнение. Правда, уже давно. Ещё вчера, когда старик сказал, что они живут на Мее.

Пит неопределённо хмыкнул.

- Тебе здесь не нравится, Пит? - с удивлением спросила Митанни, повернув к нему голову и беспомощно хлопая ресницами.

Мак снова пихнул его ногой.

Он почувствовал, что это типичный случай неотёсанного хамства. После всего, что они для них сделали. Просто разговаривая с ними.

- Нет, нравится... - сказал Пит неприветливо и лягнул Мака в ответ. - Только тесновато чуть-чуть.

- Не ешь так много сладкого, Пит, - сказала Митанни. - Можно я ему сделаю кашу, папа?

- Хм. Делай, если хочешь.

- Да мне не надо, - сказал хмуро Пит.

- Надо, Пит, - сказала Митанни и выскользнула к двери.

- Учитель, вы давно уже летаете? - спросил Мак, посмотрев, как она вышла.

- Я или девочки? - спросил мэтр.

- Вы... и они, - сказал Мак.

- Три года, Мак, - ответил мэтр, погладив мягкую бороду.

- А, - сказал Мак, недоумевая.

- Потом, Мак, - непонятно сказал старик.

- Расскажи, как ты был молодой, папа, - сказала просительно Мария.

- Нет уж, - проворчал старик. - Сначала послушаем наших рыцарей.

- С чего начинать? - по-домашнему спросил Мак.

- С Деренны, - предложил Пит. - Как мы человечка нашли.

- Просто гнома, - уточнил Мак.

- Ага.

- Нет, с третьего класса, - сказал учитель, подперев кулаками бороду, чтобы слушать.

...Мак жил тогда в северной Индии.

Папа был как всегда в командировке по линии проконсульства. Он был ликтором. Мак помнил пары синеглазых легионеров в белых шлемах с прозрачными щитками на улицах тихого гандарского города с приветливым смуглым народом. Вокруг были заснеженные горы, и лёд с гор торговцы продавали круглое лето. Легионеры были из белых граждан.

Их было процентов двадцать.

А претория была почти за городом, на пологом спуске с кривыми соснами и абрикосами. Вверху спуск кончался невысоким, но крутым меловым обрывом. Территорию ограждала старая стенка из разнокалиберных камней, через которую можно было перепрыгнуть, если постараться.

Там было полно черепах.

Мак вошёл во вкус… Он любил рассказывать. Правда, больше что-нибудь сказочное. Вошла Митанни с горячей кастрюлькой каши. Она почему-то не вернулась, а варила её в рубке.

Mак замолчал.

- Ну, я пойду, - вдруг сказал старик, поднимаясь. - Пора на боковую... - А ты рассказывай, Мак. Им это полезно.

- Митанни, смотри молись как следует, - напомнил он, выходя. - Спокойной ночи, молодёжь.

- Что ты, папа, - сказала она простодушно, поставив на стол кастрюльку.

- Спокойной ночи, папа, - сказала Мария.

Кастрюлька была в форме горшочка и размером с большую кружку. Дверь мягко закрылась. Тут двери не запирались.

Только автоматически.

- На, Пит, - сказала Митанни.

- Каша-малаша, - насмешливо произнесла Мария. - Давайте в щелкунчики играть.

Пит исподлобья посмотрел на неё. Самое время было приступать к горячей каше. Он был уверен, что игра подождёт.

Да и вообще...

- Оставь мне половину, - сказал Мак. - Вы пока начинайте, а мы посмотрим, ладно?

- А вы что, не умеете? - спросила Мария, взмахнув ресницами больших глаз, как бабочка лёгкими крыльями.

В них было неподдельное веселье. Она прекрасно видела, что это не имело никакого значения. Пока на столе была каша.

- Не-а, - сказал Пит, приступая к каше.

- Ты тоже голодный, Мак? - сказала удивлённо Митанни.

- Да нет, - сказал Мак. - Я просто так.

- Рассказывай, - она недоверчиво качнула своей головой.

- Нет, правда.

- Он думает, я не справлюсь, - сострил Пит.

Митанни посмотрела Маку в глаза, задержав взгляд. Она не понимала, почему ребята не наелись чаем с вареньем.

Как все остальные.

- Давайте тогда диафильмы смотреть, - сказала она, пожав плечами.

- А кино? - сказал Пит.

- Кино нельзя. Папа не разрешает, - серьёзно произнесла Мария.

- Почему?

- Потому что это вредно для зрения... и ещё для чего-то там.

- Ерунда, - сказал Пит беспечно.

- Что ты, Пит, - укоризненно покачала косичками Мария. - Так нельзя говорить.

- Он не знал, - сказал Мак.

- Точно, - сказал нечувствительный Пит и толкнул к нему по гладкому столу горшочек с оставшейся кашей. - Держи. - Ладно, - кивнул Мак. - А какие у вас диафильмы?

- Ты чего? - прошипел он Питу и скорчил рожу. - Я же сказал, half.

- Всякие, - сказала Мария и заглянула к Маку в лицо, посмотреть, что он там делает. - Ты про Синбада видел?

Мак отвёл глаза от почти пустой кастрюльки и встретил её взгляд, чувствуя, что возникает контакт, как тогда утром с Митанни. Он отрицательно мотнул головой. Митанни вернулась с кровати на своё место.

- Вот тебе, Мак, - сказала она, протянув круглую конфету в серебряной бумажке и касаясь стола узким кружевом манжета.

Манжет был тёмно-серый, как и рукав.

Мак подумал, когда они тут ложатся спать... Старик так и не объявил им распорядка дня. Как принято на всех боевых космолётах.

- А мне? - спросил Пит.

- Ты тоже хочешь, Пит? - удивилась она.

- Только давайте сначала в щелкунчики, - сказала Мария. - Прекратите есть, товарищи.

- Ага, - кивнул Мак, жуя.

- Ну ладно, - вздохнула Митанни и достала конфету из переднего кармана джемпера.

Мэтр Соколов посидел некоторое время в кресле, прикрыв глаза и слушая голоса в соседней каюте. Он включил приглушённый звук. Было непонятно, думает он о чём-то или мечтает. Экран он не включал. Стол у него был совсем короткий, зато перед ним стояло рабочее кресло с автоматической спинкой. Иногда он в нём спал.

Игра в щелкунчики оказалась довольно простой. Надо было щёлкать по шашкам и сбивать шашки противника. Мария помогла Маку расставить шашки, и он уверенно пригласил Митанни бить первой. Решили играть двое на двое. Мак всегда гордился своими способностями, но Митанни общёлкала его в два счёта, не дав сделать ни одного удара. Чувствовалась практика а главное, непостижимое владение рукой. Мак полез собирать по кровати шашки. Две были у него на коленях. Мария с непонятным выражением покачала головой.

Второй кон достался Питу с Марией.

Пит сбил троих солдат, но как только он промазал, Мария побила его без промедления. Шашки так и мелькали в разные стороны. Одна отскочила, попав в тонкую белую шею девочки напротив.

- Тихо ты, - сказала онa Марии.

Образовалась ничья.

Третий кон снова начали Мак с Митанни.У обоих были башни. Мак сбил полторы башни, а потом его шашка соскользнула с доски вместе с шашкой девочки.

- Какой-то ты неспособный, - укорила Мария певучим голосом.

На этот раз Митанни один раз промахнулась. Мак чуть не взял реванш, но под конец все его шашки были сметены неумолимой рукой белокурого асса с тёмными синими глазами. В седьмом и последнем коне, как и следовало ожидать, Митанни разбила Мака и выиграла с Питом всю игру.

Ребята сидели чуть пристыженные.

- Я тоже так могу, - сказал равнодушно Пит. - Просто тренировка нужна.

- Ага, - подтвердила Митанни.

Пит подозрительно посмотрел на неё.

Вообще, он не любил, чтоб над ним насмехались. Правда, у девочки могла быть просто такая интонация. Он её плохо знал.

Пока.

- Не вешайте носа, граждане, - сказала Мария. - Допивайте свой лимонад. Пора гасить свет. - Переваливайте на нашу сторону.

- Почему на вашу? - возразила Митанни.

- Потому что у нас командир, - отрезала Мария, махнув косичками и кинув на Мака тёмно-синий взгляд.

- Пошли, Пит, - сказала Митанни Питу.

Мария подвинулась к Маку, Пит подсел к ней, а Митанни оказалась скраю. Перед этим она согнулась, не сгибая коленей, и достала что-то из нижнего ящика. Красный овальный аппарат в форме срезанного яйца был размером с кулак. Он тут же накрепко прилепился к столу, так что Мария не могла его отодрать, чтобы навести поровнее на стенку. Митанни, стоя на коленях на малиновом покрывале напротив, прикрепляла к ней пластырем кусок обыкновенной простыни.

Кровать была явно мягче, чем у Мака с Питом.

- Ну-ка подвинься, Пит, - сказала Мария, случайно ткнув его локтем.

- А на экране нельзя? - спросил Мак, хотя ему было все разно.

- Здесь приставки нет, - сказала Мария, пытаясь повернуть аппарат.

- Давай я, - сказал Пит и с трудом оторвал его от стола.

Он был намагничен.

Такой аппарат он видел в первый раз. Вообще, он видел разные аппараты для диафильмов. Но этот был явно сделан не на Земле.

- А почему магнит не отключается? - недовольно спросил он, пристраивая проектор.

- Да-а... а это он свалился, - одновременно ответили девочки. - И немножко сломался, - докончила Мария.

- Ну-ну, - пожурил их Пит, и нажал на коричневую резиновую клавишу сверху „яйца".

На стене напротив возник чёткий и бледный экран. Белая простыня вполне подходила для замены настоящего экрана.

- Гаси свет, - сказала Мария, зажатая между Маком и Питом.

Впрочем, места было достаточно.

Просто рядом с тоненькой девочкой они казались богатырями из сказок. Мак нарочно прижался к светло-серой кожаной стенке слева.

Она была мягкая и прохладная.

- Фюйть-фюйть, - совсем нежно свистнула Митанни, и свет погас, как будто всё вдруг пропало во тьме.

Горел только яркий экран и редкие пылинки над столом с недопитым чаем.

Сначала смотрели Синбада. Картинки были невыразимо красивые, и Мак вдруг понял все преимущества этого жанра. Пита тоже не было слышно. У себя во Флоте они ничего подобного не видели. Если не считать фильмов, - но ведь это совсем не то. Всё равно, что сравнивать стихи с прозой или картину с видом из окна. Спустя немного времени Митанни незаметно прижалась к Питу. Он хотел отодвинуться, но почему-то вспомнил, как девочки сидели вдвоём в кресле, и не стал. В него проникала новая и немного странная смесь чувств. Мария прижалась к нему с другой стороны. Нежно пахло фиалками и чистым бельём.

Мак видел в темноте пятно света на лице Марии и смутные локоны.

После Синбада Митанни быстро сказала „чур я теперь" и выбрала „Авилению". Свет не зажигали . Диафильмы были в виде серебристых палочек, которые Митанни доставала в кроватном ящике у себя под ногами. В ящике был желтоватый свет.

- Знаешь, какое восьмое качество, Мак? – таинственно спросила Мария в темноте.

- Какое?

Мак видел тёмный силуэт головы с локонами, повернувшейся в его сторону. Он по-прежнему сидел, прислонившись к покатой стенке и выступающему краю обзорного экрана.

Он вспомнил обещание старика.

- Баланс ума и сердца, - сказала она в темноте. - Это земное качество.

- Да? - сказал он.

- Ага, - рассеянно ответил голос в темноте.

Картинки „Авилении" были как сказка.

Забытые цвета. Изогнутые линии облаков и платьев поражали неизъяснимой красотой. На каждое дерево с зелёными листочками хотелось любоваться не отрываясь. Не говоря уже о лицах. „Авиления" - история существ первозданной и неведомой страны, которые не знали, что они мальчики, и других существ, которые не знали, что они девочки. Как они встретились после путешествия на воздушном шаре. Сюжет, навеянный „Незнайкой" Носовца, но с почти пятисотлетним интервалом.

- Уже десять часов, - озабоченно сказала Мария, взглянув в темноте на запястье. - Пора спать, мальчики.

Диафильм кончился.

Мак сидел в темноте, под неизъяснимым очарованием милых девочек с их сказочными диафильмами. Но сейчас зажгётся свет, и надо будет идти спать.

Он пожалел.

- Зажигай, Митанни.

Послышался нежный посвист, и стало светло, как по мановению волшебной палочки. На стене снова горели три круглые лампы в медной оправе, и все от них жмурились.

- Оторви, Пит, - попросила Мария, потянувшись было за чайной ложечкой в одной из чашек.

- Сейчас, - сказал Пит.

Дёрнув, он оторвал аппарат от стекловидной поверхности и стал выбираться из-за стола. Митанни встала на светлом плиточном полу, наблюдая за Питом. Боковые двери были незаметны, как стенки, а главная вела в тамбур. Она была беловатая и гладкая, как стол.

И сдвижная.

Мария скользнула из-за стола и нагнулась, чтоб положить на место проектор. Мак нехотя вылез со своего местечка у окна.

Пит ждал его у двери.

- Тебе понравилось, Мак? - спросила Мария, стоя к нему лицом.

- Да, - сказал он.

- Тогда приходи когда захочешь, - нелогично сказала она.

Мак с Питом топтались у своей двери.

Стало немного тесно под матовым и слегка вогнутым потолком. Митанни присела на кровать, а Мария стояла и смотрела на них, как тогда в первый раз.

„Садитесь", - вспомнил Мак.

- Пойдёмте, - сказала она и шагнув, открыла дверь в их маленькую .каюту.

- Спокойной ночи, Митанни, - оглянувшись, успел сказать Мак за двоих.

Лицо оставшейся девочки напомнило ему „Авилению".

Нажав на слегка утопленную в стенке металлическую полоску, Мария открыла раскладную верхнюю полку над кроватью Мака и Пита.

- Вот, - сказала она.

Но это было излишне.

Мак и сам не понимал, как они не заметили её вчера. Он вспомнил всё и ничего не сказал. Вчера утром он был на временной базе.

Со своими товарищами...

- Что ты, Мак, - сказала Мария, заглянув ему снизу в лицо, и вдруг пропустила сквозь пальцы его волосы на затылке. - Ты встретишься со всеми. - И всё будет хорошо, - добавила она, проведя рукой по его шее.

Пальцы девочки пахли чистотой.

Пит чуть не прыснул, несмотря на всю трагичность момента. Он не сразу понял, что происходит. Закрыв рот, он стал готовиться ко сну. Сев на свою кровать, он расстегнул наполовину молнию на зелёном шерстяном одеяле и слегка откинул его, открыв подушку рядом со стеклом обзорного экрана. Здесь он был раза в полтора меньше. Он собирался спать внизу.

У Мака как будто отошла гнетущая боль.

- До свиданья, мальчики, - сказала Мария и была такова.

Дверь мягко закрылась.

Мак скептически посмотрел на Пита и не стал возражать. Он любил спать на верхней полке. Когда приходилось, в походе или на операции.

На звездолёте их не было.

- Чего ты не спросил у неё насчёт еды? - с досадою буркнул Пит, сидя на койке с зелёным одеялом.

- Давай сами поищем, - примирительно сказал Мак.

- Утром ведь искали уже.

- Когда это?

- Да когда... когда ты спал.

- И чего? - спросил Мак, вспомнив, как Пит что-то жевал.

- Да ничего нет. Только пара конфет, и всё.

- Где?

- В шкафу, - Пит угрюмо махнул подбородком на стенку с той стороны стола.

Между стенкой и столом был узкий проход. Сдвинутый стол был совсем маленький, как в купе поезда. Но он тоже раздвигался.

„Место для табуреток", - сказал про себя Мак.

- Что ж ты мне не оставил? - поинтересовался он.

- Думал, не хочешь.

- „Не хочешь"... – передразнил Мак. - Спросить надо было. Пошли в рубке поищем?

- А чего искать? В холодильнике есть.

- Пошли, - сказал Мак и открыл прямую дверь в рубку.

Ему тоже захотелось сырка в серебристой обёртке. Или ещё чего-нибудь... Посытнее, чем три ложки манной каши без масла.

- Постой, - сказал Пит и повернул до конца колесико выключателя в кожаной стенке.

Стало темно, как ночью.

В потолке зажёгся синий ночной свет. Они потихонечку прокрались к двери в рубку. Хотя в соседней каюте всё равно ничего не было слышно.

В пустой рубке были притушены огни, как тогда после Фиаллы. Сейчас они были уже на уровне шестой планеты, но не в плоскости системы. Звезда называлась Арамида-Б. „И чего сюда Герряне припёрлись?" - безразлично подумал Мак. - „Всё золото ищут... рыскают."

- Чего ты там, - сказал Пит.

Он был уже возле холодильника.

Внутри зажёгся розоватый свет, и присевший на корточки Мак увидел шесть таких же сырков с наклейками разного цвета и пузатую бутылку с апельсиновым соком.

Больше там ничего не было.

- Ну что? - спросил Пит, нагнувшись над Maком.

- Ничего, - сказал Мак.

Ему вдруг расхотелось есть.

За время своей службы он ещё никогда не сталкивался с нехваткой еды. Не считая вылазок, конечно. Пит помедлил, всё ещё заглядывая в уютный, но довольно пустой холодильник.

- А может, в кухне посмотрим? - предложил он стоящему Маку.

- Да у них там одна манная каша, - сказал Мак.

- Откуда ты знаешь?

- А ты думаешь, они здесь ночью борщ с мясом хлебают?

- Борщ... - сказал задумчиво Пит.

Он не понял, при чём тут борщ.

Вообще, он не очень злоупотреблял чтением. В свободное время он предпочитал гонять в рэгби. Во Флоте эта игра считалась наиболее подходящей для поддержания общей физической формы.

Но особенно в отпуске.

- Ну ладно, пошли домой, - недовольно сказал он, разгибаясь и захлопывая дверцу.

После притушённого света рубки в каюте оказалась полная темень. Войдя вслед за Маком, Пит прикрыл за собой дверь и услышал, как что-то загрохотало по плиточному полу.

- Ты что, сдурел?! - тихо выругался в темноте Мак. - Как дам сейчас!

- Надо было свет включить, - поучительно сказал Пит.

Послышалось, как зашарили руками по стене.

Наконец Мак нашёл глазами зелёное пятнышко выключателя и зажёг свет, потирая коленку. Пит косо посмотрел на него и стал ложиться спать. Сев на кровать, он аккуратно сложил свои вещи на поднятую с пола табуретку. Мак, хромая, положил свою одежду сверху.

На верхней полке было совсем не так, как вчера. Здесь он мог растянуться, как хочешь, а в изголовье был уютный свет для чтения. Не то, что в тоскливую прошлую ночь со странно перемешанными чувствами.

Мак полежал не шевелясь минут пять.

Его глаза были полны слёз. Слёзы стекали в темноте на подушку с накрахмаленной наволочкой. Потом он расстегнул такое же зелёное одеяло, как и внизу. Под ним были простыня и пододеяльник, шуршащие от чистоты.

„Хм... не то, что вдвоём спать", - подумал он.

Сердце сжимала щемящая горечь.

Он уткнулся лицом в подушку. Всё казалось бессмысленным. Сейчас он страшно жалел, что не оказался тогда рядом со всеми.

Там.

...Мак лежал на спине, не очень-то умело молясь.

Совсем близко над головой горел синий ночник. Пит давно уже выключил свет и похрапывал где-то снизу. Мак нащупал регулятор кондиционера и повернул его до отказа.

************

Ночью Пит так и не проснулся, несмотря на собачий холод. К утру в каюте было всего плюс пять. Он открыл глаза, кутаясь от холода и выбивая дробь зубами. Но тонкое шерстяное одеяло мало помогало. Сейчас нужно было как минимум штуки три.

- Опять ты здесь морозильник устроил! - громко возмутился он, заехав ногой в серый кожаный низ верхней полки. - Охренел совсем, что ли?!

Пит не выдержал и как заводной выскочил из постели, чтобы согреться. Мак проснулся от его крика и поёживаясь, блаженно смотрел в потолок.

Был утренний свет.

- Встали? - сказала Мария, раскрыв дверь и войдя в каюту.

Она была в длинном, расширяющемся книзу платье. Пахло свежим утром. Дверь за Марией осталась открытой нараспашку.

- Хм, - сказал Пит, повернувшись.

Он был опять в одном чёрном трико.

Огромные синие глаза обратились к табуретке с одеждой. Мак хихикнул, вдавив голову в подушку. Мария вопросительно посмотрела на верхнюю полку, видя за низким бортиком его закрывшийся глаз.

- А Мак? - сказала она, явно ожидая, что он спрыгнет.

„Дудки", - подумал Мак, не открывая глаза.

Было тихо.

- А-а... а я кувыркаться хотел... - раздался неуверенный голос Пита.

Maк не удержавшись хрюкнул, и вдруг увидел совсем рядом широко раскрытые глаза вставшей на цыпочки Марии. В них был неведомый мир. Он нехотя открыл второй глаз. В её близких глазах промелькнул смех, и белоснежный лоб исчез. Золотисто-ржаные локоны были прижаты к голове сеткой из тёмного металла.

- А мы уже оделись, - сказала она, и дверь за ней мягко щёлкнула.

- Чего она? - спросил Пит, так и не двинувшись с места.

Мак поднялся на локте, чуть не смеясь. У Пита в заменявшем бельё чёрном трикотажном костюме был довольно обескураженный вид.

- Да она за два года мальчиков не видела, понял?

Месячные отпуски можно было не считать.

Тонкие переборки не пропускали звуков. Было семь часов пять минут утра. Утренний урок начинался ровно в восемь тридцать.

- ...не люблю я манную кашу, - говорил Пит, одеваясь в одежду с табуретки. - Нету в ней никакого вкуса.

На гладком тёмном окне экрана горели снизу текучие, как зелёный нефрит буквы: „завтрак - в 7.30". До этого им надо было сделать зарядку.

И всё остальное.

- Ничего, потерпим, - сказал Мак. - Пошли-ка.

Митанни накрывала на стол.

Впрочем, накрывать было особенно нечего: манную кашу и миски с чашками без блюдец, как принято на Аресе. Мак от кого-то слышал.

- Доброе утро, - сказал Мак от себя и от Пита.

Мария и Митанни одновременно обернулись.

Они были в одинаковых длинных платьях с пуговицами на вороте. Под складками серо-зелёных юбок виднелись ноги в светло-коричневых школьных чулках. У девочек были бледно-белые лица с тёмными синими глазами, у одной почти как фиалки.

- Здравствуйте, - сказала Мария.

Она посмотрела на них, чуть закусив нижнюю губу.

В рубку вошёл их седой учитель, мэтр Соколов. Он вышел из своей двери в крайнем левом углу заставленной полукруглой рубки.

- Как спали, рыцари? - бодро осведомился он, покосившись на платья девочек.

Он сел за стол в чёрной рясе, а рядом стояла Мария на одной ножке. Белая борода мэтра сияла как шёлковая. Он был в отличном настроении.

- Ничего, спасибо, - буркнул смущённый Пит.

- А ты, Мак?

- Хорошо, - сказал Мак.

- Давайте выпьем, друзья, - неожиданно предложил мэтр, когда все расселись, и посмотрел на Митанни.

Девушка звякнув достала из стенки три высоких бокала, сунув в них пальцы одной руки. Два уже стояли на полупрозрачном столе. В руке у мэтра появилась пузатая бутылка, оплетённая снизу.

- Выпьем за встречу, - сказал мэтр. - Сегодня день Царства.

- Это эглантин, или яблочный шиповник, - добавил он, повернувшись к Питу.

- Сколько градусов? - поинтересовался тот.

Последний раз он пробовал спиртное у доктора Уэрра на „птице". И то, это был просто чай с ромом. Пит положил себе тогда две ложки.

- Три, - сказал мэтр.

- А, - понимающе сказал Пит.

В карминном цвете бокала отражался рассеянный свет.

Митанни была на вчерашнем месте Марии, а Мария - рядом с Маком. Все осушили бокалы. Пит поставил свой, оставив половину на потом.

- Пей до конца, Пит, - посоветовал мэтр.

Мак почувствовал слегка пьянящий вкус густой ароматной жидкости. Такого напитка он пока ещё не пробовал. Правда, они вообще этим не увлекались.

- Сколько сегодня уроков, мэтр? - спросил он.

Мария молча наложила ему три плошки каши. Плошка была побитая, с погнутой ручкой. От горячей каши чуть струился дымок.

„В сущности, вот и вся разница", - подумал Мак про эту тарелку. - „Если не считать ещё кое-чего".

Ему вдруг показалось, что мэтр слегка слукавил насчёт градусов. Впрочем, градусы бывают разные. Вот на „Скуллеа" он раз пробовал...

Из трофейных запасов Эгля, помощника капитана.

- Четыре, - ответил мэтр. - Фоносемантика, молитвословие, музыка, практика. По врачеванию.

На завтрак пили такое же светлое кофе, как вчера, на этот раз - со взбитыми сливками. Мак подумал о своих родителях в Лланмайре. А потом - обо всех остальных. Никто ещё ничего не знал. Звездолёт конечно начал бросок, но будет на месте только через месяц. Он поймал мимолётный взгляд через стол, как фиолетовое пламя. Серьёзные глаза девочки не улыбались, а волосы казались ещё белее, чем прежде.

- Как называется ваш город, Мак? - спросил мэтр.

- Лланмайр… - тихо сказал Мак.

- А вы уроки сделали? - сказал мэтр чуть резковатым голосом, не отрывая от него колючего взгляда.

- Н-ну… - сказал Мак, запнувшись.

- А у нас тетрадей не было, - вывернулся Пит.

- Надо было спросить. Пеняйте на себя, милые, - строго сказал старик.

Девочки притихли.

До начала урока оставалась ещё уйма времени. Но только Мак подумал про себя, что они теперь будут делать, раздался голос Марии.

- Папа, расскажи что-нибудь, - попросила она, нарушив молчание.

- Ну хорошо, - согласился старик, погладив рукой свою белую шёлковую бороду.

„Это было давно, в первый год царствия Арекидаса»,- начал он - «Две златокудрые сестры-близнеца, Литта и Медия, подняли бунт против богини солнца Геи и пустили на неё море огненных стрел. Стрелы вонзались в круглый золотой щит богини и гасли, шипя как змеи. На щите был выкован из белого золота священный знак Воскресения - дело рук древнего царя Авариго, которому Господь дал для этого небесный огонь. Но некоторые стрелы отскакивали от щита, попадая в знак из белого золота, и падали вниз на цветущую страну Семиречья, лежащую к востоку от земного круга под покровом Ночи и Дня. Они отражались от знака на щите, как иголки от стального нагрудника смертных рыцарей, и каждая стрела, падая на землю, сжигала один город или одно селение. Пять прекрасных городов и множество селений из белого камня было сметено огнём и великое множество смертных погибло. Жёны горевали о мужьях, и мужья о жёнах, и дети о родителях, а родители - о детях.

И друзья потеряли друзей.

Но Земля помогла Небу.

Она скрыла в себе три самых длинных стрелы Медии, и они превратились в ней в три великолепных царских жезла - Лирикон, Агвидон и Гадалон. Тогда царь Арекидас послал к юным сёстрам-воительницам своего жёлтого сокола - Финиста с предложением выкупа. Литта и Медия в белоснежных туниках приняли сокола на вершине крутой и высокой двуглавой горы, но мнения зеленоглазых сестёр разделились. Младшая, Медия, согласилась принять дары Земли, когда увидела, что из трёх царских жезлов выросли на краю земного круга три чудных города с неприступными стенами вокруг. Квадратные башни городов возносились к самому небу, и они стали служить с тех пор сторожевыми башнями для земных владений царя Гонориса.

Оставшись одна, Литта прекратила войну с насмешливой богиней Геей, но уединилась в крепости на вершине своей горы, иногда спускаясь на просторы Семиречья в земли царя Арекидаса в длинном облачении девушек царства, чтобы не быть узнанной. Но когда она ходила там, все узнавали её по зелёным как трава глазам.

Божественный муж Геи Арес был разгневан поведением Земли, которая вошла в союз с воительницей Медией, и запретил своей супруге выезжать с ней на одной колеснице. Впрочем, он знал, что подругам предстояло ссориться и мириться - ведь они были дети одного Отца, зачатые в тайне, когда они ещё не знали его.

А супруг Земли божественный Марс давно пропадал в странствиях, и не мог укрепить её руку над царством Гонориса и его землями, которые опустошались гордыми Боруссой и Норрой, её служанкой. Снова и снова старая, высохшая от времени Борусса, забывшая своего первого мужа - героя Варанга и вышедшая замуж за великана Гуна, гнала перед собой полчища пяти царей - двух со знаменем овна и трёх со знаменем тельца, и те заливали своими волнами владения Земли, как прибой заливает низкие берега. И снова и снова Земля отступая, превращала их в каменные крепости. Но две крепости обратились против неё, околдованные Боруссой с помощью злой колдуньи Верры.»

- А Станн, папа? - спросила Мария.

Полусказочная планета с живыми драконами и волшебниками. Там, где не действовало оружие. Кроме луков со стрелами и мечей.

Старец посмотрел на неё одним глазом.

- Это ведь не сказка, девочка, - проворчал он.

„Одной крепостью владел полубог Свава, а другой - Венделис. Бывшие друзья поссорились из-за тоненькой как цветок Литты. Они были боевые друзья и двоюродные братья, но стали чужими друг другу из-за любви к одной деве, ступающей по сочно-зелёным лугам в сандалиях из кожи убитого ею буйвола и увенчанной царским венцом из роз. Свава преклонил перед нею колени и стал служить её красоте, а Венделис захотел обладать ею. Тогда на неё снисшёл дух битвы, и она прогнала его силой меча далеко за скалу Гарибду и синее море. Грозный Венделис был изгнан с позором, не в силах бороться с осенённой духом битвы златокудрой девушкой-воительницей, отобравшей у него его гнедого коня Скита. Оседлав его Скита, Медия гнала полубога до самого моря, а Венделис бежал перед ней, сжимая в руках свой боевой меч, прославившийся во многих битвах.

Чтобы отомстить за свой позор, Венделис решил разорить столицу в землях Гонориса, охраняемых Землёй, покровительницей девы Медии. Обосновавшись в древнем заморском царстве Картаго, где раньше жил король-людоед, изгнанный полубог старался умилостивить Вышнего, принося угодные Ему жертвы, и наконец собрал на синем море великую армаду из трирем и дирем. После очередной умилостивительной жертвы подул попутный ветер, и морское полчище Венделиса, добравшись до столицы Гонориса Ромы, разорило и сожгло её дотла. Долгие дни поднимались к Небу дым от её пожаров и вопли её оставшихся жителей, каявшихся перед Небом в своих грехах.

Но Венделис был жестоко наказан внезапно вернувшимся Марсом, который сбил его с ног и обвязал железными путами, закалёнными в водах Забвения. По ходатайству Марса пред Великим, Венделис был лишён достоинства полубога и заточён на островах Дирены до скончания века.»

- До скончания века, папа? - произнесла Мария вопросительно.

Мак посмотрел на неё.

Она зачарованно слушала сказание, сунув в рот пустую ложку от манной каши. Митанни около Пита молчала, не сводя глаз с седого отца.

- До скончания, - буркнул старик, насупившись.

- Прости, папа, - сказала Мария.

Старец внимательно оглядел её исподлобья.

Утренний свет в рубке ещё только разгорался, как будто над невидимым горизонтом поднималось солнце.

- Тихо, Маша, - сказал старик.

Пит удивлённо открыл рот.

Он ещё не слышал, чтобы старик называл девочек уменьшительными именами. Отчасти в этом не было ничего странного. Ведь они были на работе, да ещё при посторонних.

Пока посторонних.

„А до этого великан Гун, вошедший в богопротивную связь с бессмертной, но иссохшей от времени Боруссой и служивший ей за золото, награбленное в странах Реции и Готы, уговорил её напасть на земли Аустры и Фланты, в которьх обитали на своих лесистых горах полубоги Фаранк и Бургунд, сыновья Варанга. Они подчинялись богине месяца Земле.

Словно крыло ворона, нашла чёрная тень на холмы и леса Междугорья, и весть о бедствии полетела с бельм царским ястребом на юг, к прекрасной деве-воительнице Медии. Марс обнажил свой меч Латгард и коснулся им бессмертной девушки в белоснежной тунике и сандалиях из кожи заколотого ею грозного буйвола. Небесный дух битвы сошёл на Медию, и она сошла по зелёному склону с гор перед Агвидоном, Лириконом и Гадалоном.

Уже не раз Фаранк и Бургунд выходили драться со Боруссой, и всякий раз она била их с помощью великана Гуна, заколдованного зельем коварной Верры.

Но не так случилось на этот раз.

Внезапно появившись на своём летучем коне Ромуле перед закованным в железо полчищем Боруссы и её исполинским и безобразным мужем, Медия подняла свой меч Лирикон и рассекла пополам чудовищного Гуна, половины которого рухнули на поле, сотрясая почву до самого Альба и заливая нечистой кровью долину реки Сегены. А Медия пустила своё копьё Гадалон, и оно не могло остановиться, доколе не истребило и не искромсало в клочья половину железного полчища Боруссы. Тогда девушка Медия в зелёном венце из роз стрельнула из своего лука Агвидон, и калёная стрела поразила насмерть Руга, конюшего Боруссы.

Так окончился бесславный союз старой Боруссы и Гуна.

Когда жёлтый Финист царя Арекидаса летал в поднебесье над странами Семиречья, он встретился с белым как снег ястребом, посланнъм Гонорисом за Басконские горы на предел земного круга.

И перо Финиста коснулось белоснежного пера Ястреба, по имени Мириа.

Из этого прикосновения родилось зерно новой жизни, идущей в рассветную даль, не имеющую конца, - туда, где восьмой день становится первым. Туда, где люди помнят всё, что было прежде - но только как сон, как ночное видение, тускнеющее при свете утреннего солнца.

Но после этого ещё долго не кончался седьмой день, который называется Ночь, и велись войны, и сталкивались волны над потемневшей пучиной, и царствовала Буря.»

- А дальше, папа? - спросила Мария.

- А теперь уберите со стола и приготовьтесь к урокам, - сказал мэтр.

- У-у, - разочарованно вздохнула Митанни, тронув свою чашку.

- А как звали перо Сокола, папа? - спросила Мария.

Мак отпил глоток горячего кофе.

Он и не заметил раньше, что чашки были с подогревом. Они были такой изящной формы, что не догадаешься. К тому же из настоящего тонкого фарфора. Мак поднял свою пустую чашку и попытался посмотреть её на свет.

- Неизвестно, - пробурчал старик.

Уже чуть золотистый свет шёл откуда-то из-за Митанни, чуть выше её головы. В сигнальном уступе на сером потолке были светильники, но другие.

А эти...

«Где они?..» - подумал Мак.

- Что, пусто, Мак? - спросила Митанни.

- Не-е, - ответил Мак, опуская чашку, изящную как белый цветок.

- Это он на свет проверяет, - сказала Мария.

- Урок через пол-часа, звездоплаватели, - сказал старик, вставая.

На самом деле свет скрыто шёл снизу из-за спины Митанни и отражаясь, падал на её странную причёску и воротник её платья. Белые волосы мягко поднимались веером к зажиму на обруче и оттуда слетали вниз.

- Ты наелся, Пит? - спросила она у Пита.

Дверь в каюту мэтра мягко захлопнулась. Они остались одни. Без своего убелённого сединами, слегка таинственного Наставника.

И отца.

- Угу, - сказал Пит, переводя взгляд на её лицо.

- А ты, Мак? - тихо спросила Мария сбоку от него.

- Угу, - тоже ответил тот. – Пошли, что ли, - сказал он Питу.

- Ага, - сказал Пит и встал.

- Пока, мальчики, - сказала Мария мальчишеским голосом, повернув к Маку большие тёмно-синие глаза.

- Фоносемантика, - произнёс старик, повернувшись на своём кресле спиной к пульту. Все уже были на своих местах. На длинном обзоре было темно, как в омуте. Только внизу горели словно жидкие нефритовые буквы неизвестно какого письма.

- Мария, дай ему табуретку, - недовольно сказал мэтр, увидев Мака снова на холодильнике.

- Сейчас, папа, - сказала она и посмотрела ожидающе на Мака.

- Я сам, - вскочил Мак с холодильника, где ему было не так уж плохо.

- Вы проходили фоносемантику, Пит? - спросил мэтр, чуть наклонившись вперёд, чтобы увидеть Пита.

- Не-ет, - задумчиво сказал Пит.

Мак снял с серой кожаной стенки круглое сиденье складной табуретки и защёлкнул его. Оно было тоже кожаным, под цвет стенной обивки.

Старик перевёл вопрошающий взгляд на Мака.

- Она упоминалась, - ответил Мак, - как одна из спецнаук.

- Ну тогда начнём, помолясь, - сказал мэтр.

Все встали, как в прошлый раз.

Мария шевелила губами, повторяя слова молитвы. Маку вдруг показалось, что икона с левого края как-то особенно заблестела. Он поморгал глазами и искоса оглянулся на Пита.

Пит спокойно смотрел вверх.

- А что у тебя было по пению, Пит? - спросил учитель у Пита.

- Тройка, - ответил Пит.

- А у тебя, Мак?

- Тоже, - сказал Мак, приподнимаясь.

- Отвечай с места.

- Ладно, - сказал Мак.

Мэтр хмыкнул, скосив глаза на Митанни и посмотрев на Марию слева от себя. Он не хотел, чтобы их портили солдатские замашки.

- Отвечай на уроке по форме, Мак, - сказал он.

- Хорошо, мэтр, - сказал Мак.

Мария отвернулась к мэтру. После голубизны летнего неба с белыми барашками облаков в рубке стало как-то темнее.

- Вы видите перед собой, - проговорил мэтр, приглашая их жестом повернуться к экрану, - буквы первобытного письма. Как видите, их всего шестнадцать, из которых восемь гласных и восемь согласных. Гласные, естественно, можно петь...

- Мы это проходили, папа, - сказала Мария, обратив на него изумлённые глаза.

- А Мак с Питом нет, - возразил мэтр. – Маша, назови мне солнечные гласные.

- В какой тональности, папа?

- Как хочешь.

- А-а, э-э, е-е*, и-и, - слегка округлив рот, пропела Мария тем же голосом.

Услышав короткое протяжное пение, Пит вздрогнул и поднял голову.

Вообще-то он немного отвлёкся, рассматривая на пульте чуть непривычную росскую надпись под тёмно-красной кнопкой с чёрным ободком: „Не давич." Пониже стояло „Не нажимать", более мелкими буквами. Кнопка была широкая и вогнутая, как будто для большого пальца.

Так и хотелось её нажать.

Третий звук был как закрытое медийское „э". Скорее даже как мерро-э в четвёртом состоянии. У Мака был довольно хороший слух.

- Смотри на доску, Пит, - сказал мэтр.

Пит внутренне ухмыльнулся.

У них уже давно не применяли этого слова. Во время прозношения соответствующие буквы на экране загорались. Сейчас горели четыре из шестнадцати, наверху. Все знаки уже образовали собой нечто вроде квадрата, по четыре с каждой стороны.

- Теперь лунные, - приказал мэтр.

- 0-o, ы-ы*, у-у, ю-ю*, - протяжно пропела Мария на тон выше.

Как будто укорительно.

Старик посмотрел на неё. На экране одна за другой зажглись левые буквы. Пит смотрел на них, подперев голову кулаками. Все-эти звуки были им в общем знакомы.

- Теперь ты, Митанни, - пригласил старик.

- Что, папа? - спросила девочка, мечтательно глядя на тёмный экран.

- Говори лунные согласные.

- Б, д, г, з-з, - проговорила она нежно.

Звуки были такие же жёсткие, как в древнем на Марисе. Там, где царило Заместительство. Загорелись голубые нижние буквы.

- Дальше.

- М-м, л-л, н-н, р-р, - коротко сказала Митанни.

- А это какие? - язвительно поинтересовался мэтр, повернувшись на кресле к ней лицом.

- Земные согласные, папа, - рассеянно сказала она.

- Что-то у вас сегодня нерабочее настроение, друзья мои, - хмыкнул мэтр, оглядывая всю компанию. - Расскажи-ка нам о знаковых связях, девочка, - обратился он к Марии.

Мария кивнула головой и нажала средним пальцем на клавишу пульта. На экране возникла неровная сетка, связывающая все шестнадцать знаков. Все связи были горизонтальные.

- А какой это язык, учитель? - спросил недоумевая Пит.

Мак с интересом повернулся к мэтру. Учитель не упоминал первобытный язык, но Мак имел некоторое представление, что это такое. Он вообще увлекался лингвистикой.

Золотой век.

- Вы разве не проходили? - растерянно проговорил мэтр, встретившись со взглядом Мака.

- Только в кружке, - сказал Мак. - Это праязык, - добавил он, слегка повернувшись к Питу.

- Праязык, а точнее, небесный праязык, - подтвердил учитель Соколов. - Пожалуйста, милая, - добавил он, повернувшись к Марии.

- А про скриптосемантику тоже, папа?

- Про всё, - сказал тот и пробурчал что-то себе под нос.

- Праязык имеет шестнадцать звуков и соответствующих букв, логически составляющих четырёхмерный сверкуб, - сказала Мария, посмотрев по очереди на Мака и на Пита.

Из-под сетки назад спускались локоны золотисто-ржаных волос. По цвету потемневшая серебряная сетка была как свинцовая.

- Это проекция сверхкуба, - сказала она, посмотрев на Мака чуть дольше, чем надо. - М-м...

Она слегка махнула в воздухе рукой.

Пит прищурился. Сетка действительно походила на наложенные друг на друга изображения кубов. Впрочем, они это проходили в воображаемой геометрии.

Он просто забыл.

Мак на миг пропал в тёмных синих глазах. „Чертовщина", - подумал он, моргая и посмотрев себе на ноги в чёрных спортивных тапочках.

- Ну? - услышал он голос учителя.

- Из них восемь гласных и восемь согласных, - сказала Мария.

Мак нехотя поднял голову от тапочек.

Но девочка давно на него не смотрела. Она стояла около кресла, чуть подогнув ногу и говоря, смотрела на доску с буквами.

Как учительница.

- ...горизонтальные связи образуют грани куба в иерархической градации, от первой до шестой. Количество разноцветных граней сверхкуба равно количеству граней куба, - продолжала она, не оборачиваясь и как будто рассказывая сказку.

Мак сидел чуть позади возле белого холодильника. Ему вдруг стало очень интересно. Как всегда, когда ему открывалось что-то новое.

В мироздании.

- Первичные связи образуются между гласными и согласными, а вторичные - между однотипными. Две главные грани - солнечные гласные с лунными согласными и лунные гласные с земными согласными. А-б, э-д, е*-г, и-з, - о-м, о*-л, у-н, у*-р, - легко протянула она, плавно перейдя от одной четвёрки к другой. Буквы и связи загорались от её голоса, выделив на экране прямую сетку:

сх эе е с
о ~ , m

Ш L

и Л

* -| 1—I—|— г

В Р ) X

- Фоносемантика, или внутренний смысл звуков, и скриптосемантика, или внутренний смысл знаков, составляют антелингвистику, науку о небесном праязыке, - сказала она.

Питу что-то подумалось о небесных звуках.

Мак не отрываясь смотрел на экран и впитывал голос девочки как влагу откровения. Седобородый мэтр одобрительно кивнул.

- По сути знак и звук составляют одно целое и неразделимы друг от друга, - продолжала она. - Поэтому будем называть их как одно целое „буквой". Гласные буквы выражают женскую природу Творения, а согласные - мужскую, или соответственно левую и правую его сторону.

- На левой стороне находится сердце, а на правой - десница, - объяснила она, оглянувшись на Мака. - В Творении.

Мэтр откинулся на спинку кресла, разглядывая её как своё произведение. Пит за шкафом наклонился над партой, записывая всё в своей тетради.

- Сердце Творения - как ядро ореха, а Десница его - как скорлупа, - добавила она, снова оглянувшись.

- Мария, - сказал старец.

- Да, папа, - невинно произнесла она, повернув к нему голову от Мака. - Сердце - это Скрытый в Творении Творец, и из него проистекает отношение и чувство как вкус и влечение, а Десница - Открытый в Творении представитель Творца, и из него проистекает чистый смысл. Сердце связано с левой рукой, а голова - с правой, - добавила она, плавно опустившись в кресло.

- А почему солнце женского рода? - спросил Мак.

- Солнце не может быть женского рода, - поучительно сказала Мария, повернувшись к нему на кресле вполоборота.

- А... - начал Мак, но учитель перебил его.

- Не солнце, а его лучи, Мак, - сказал он.

- А, - сказал Мак, пока ещё не уловив сути.

- А дальше? - сказал учитель.

- Верхний ряд означает фазы солнца, то есть годовой цикл, а левый ряд означает фазы луны, то есть месячный цикл, - сказала Мария, чуть повернувшись в кресле. - Это два светильника - дневной и ночной, солнце и луна как освещающая. Нижний ряд - это отображение фаз солнца на луне как освещаемой, то есть лунные сезоны, а правый ряд - это отображение фаз луны-светила на земле, то есть земные сезоны. В верхнем ряду вы видите две фазы после Восхода, - День и Вечер, и две фазы после Заката, - Сумерки и Темнота. Соответственно, полное солнце, половина, четверть и затмение. Символически они означают Утро, День, Вечер и Ночь.

- А сумерки разве не символически? - спросил Мак, чувствуя, что ему приятно спрашивать у неё.

- А сумерки это практически, - сказала Мария.

- А, - снова сказал Мак.

На этот раз не уловив, серьёзно она ответила или нет. Он застеснялся, и от неловкости у него чуть покраснели кончики ушей.

- Те же четыре фазы вы видите слева, хотя форма развивается по-другому вследствие дифференциации смысла, - продолжила она. - Это фазы Луны-светила. Подробнее о развитии формы говорит скриптосемантика.

Мак вдруг почувствовал, о чём она сейчас скажет. Она рассказывала об этом как девочка, без всяких взрослых ассоциаций. Но он слушал по-другому.

Как взрослый.

- Луна, находящаяся под солнцем - это Земля как Церковь, или Стоящая, - сказала она. - Это правая сторона Земли, или Светильник, выражающий открытое отношение к Богу: ум Земли. А Земля, расположенная справа от Луны - это Земля как Нация, или Лежащая. Это левая сторона Земли, или Дерево, выражающее скрытое отношение к Богу: чувство Земли. Скрытое отношение к Богу означает отношение к себе.

Хм... а это Мак уже где-то слышал.

На каком-то уроке... Пит покосился на учителя и снова откинул голову, смотря на потолок. В таком положении учителю были видны только его руки.

И ноги.

- А как это? - спросил он небрежно.

- Ну, что ты в себе любишь, - сказала Мария.

- Или не любишь, - сказал Мак.

- Или в тебе, - ухмыльнулся Пит.

- Тихо, - сказал учитель.

- Солнце светит умом, а ум - источник знания и Чистоты, - продолжала она, чуть помолчав. - А Луна-светило светит чувством, а чувство - источник отношения и Красоты. Луна, или Стоящая, представляет Господствующее, или мужское начало на земле, а Земля, или Лежащая, представляет Царствующее, или женское начало на земле, и они

являются правой и левой рукой нераздельной Земли, нашего поднебесного мира. При его разделении, или разделении любого порядка, правая рука лежит на Юге и образует народы морального уклона, а левая рука лежит на Севере и образует народы расового уклона. Потому что любое разделение лежит головой на Запад.

Мак упивался звуком голоса девочки с тяжёлой сеткой на золотисто-ржаных кудряшках. В нём звучало небесное откровение.

„Вот кому быть учителем", - стыдливо подумал он, сам зная, что неправ.

- Мария, - сказал он, собравшись с духом и чуть покраснев. Он поднял руку, повернувшись и обращаясь непосредственно к ней. - А как же мужские согласные образуют Стоящую и Лежащую? Почему? - добавил он.

- Потому что муж господствует над женой, - ответила она, ничуть не смутившись.

- Как пластинки кольчуги, Мак, - сказал мэтр. - Ты ведь тоже буква этой бесконечной истории, не так ли?

- Д-да, - покорно согласился он.

- Рассмотрим мужские звуки м-м, л-л, н-н, р-р, - сказала Мария тем же тоном, склонив голову набок и посмотрев на Мака большими глазами. - М-м под солнцем Полного знания означает Весну, или Утро зачатия, символ которого - грудь, источник его чистого смысла.

Отчаянно сопротивляясь и проклиная себя, Мак всё же залился краской. Он завидовал Питу где-то там, за шкафом. Скосив взгляд, он увидел тёмные, как будто фиолетовые очи Митанни, устремлённые на него. Больше никто его не видел.

В данный момент.

- Л-л под солнцем урезанного знания означает Лето, или День созревания, символ которого - левый поворот: левая рука и нога, источник его чистого смысла. Лето - женского рода. - Н-н под солнцем неполноценного знания означает Осень, или Вечер рождения, символ которого - живот, источник его чистого смысла, - продолжала она рассказывать. - Р-р под отсутствующим солнцем незнания означает Зиму, или Ночь отдыха, символ которого - правый поворот: правая рука и нога, источник его чистого смысла. Зима - мужского рода.

- А в чём разница между Ночью и Зимой? - заставил себя спросить Maк.

- Не знаю, - сказала она просто и вдруг оглянулась.

Мак мысленно дал себе пинка и выдержал слегка задумчивый взгляд больших тёмно-синих глаз. Его уши ещё не остыли.

- Она это не проходила, Мак, - сказал учитель, поглядев на него синими льдинками.

- Теперь рассмотрим мужские звуки б, д, г, з-з, - сказала она, слегка качнув головой с золотисто-ржаными локонами вокруг шеи. - В них отпёчатлён лунный, или месячный цикл Луны-светила.

Звуки были твёрдые, как дубовые шарики.

Мак ещё с первой встречи заметил, что у обеих девочек была удивительно чёткая дикция. Такой он почти нигде не слышал.

Если не считать ансамбля «Мармелад».

- В Б отпечатлена первая неделя Луны как наполненного чувством отношения, символ которой - грудь: две половины полной луны, или два свидетеля в Церкви...

- А почему у тебя главный порядок логический, милая? - прервал старик, уже долго слушавший с довольно ироническим видом. - Вы заметили, рыцари?

Мак заметил несоответствие, но почему-то подумал, что так надо. По идее, она должна была сначала описывать левую сторону реальности.

А не правую.

- Ага, - виновато кивнул он.

- Ой, папа, - вскрикнула она и пробежала правой рукой по клавишам.

Правый и нижний ряды на экране поменялись местами. Пит за шкафом наклонился над тетрадью, зачеркивая прежний порядок.

Старик покачал головой.

- Я больше не буду, папа, - сказала Мария смущённо.

- Ничего, милая, - успокоил он. - Я вот на них свалю. Мак уже признался.

На лице у Мака отразилось удивление. У них бывали разные учителя. И по возрасту, и по характеру. Но такого он ещё не видел.

Не встречал.

- Ну-с, продолжим, - не стал объяснять мэтр. - Логический порядок, который вы здесь видели, равноценен

симпатическому, где связываются подобные ряды по природе, - гласные, или небесные с гласными, а согласные, или

земные - с согласными. В симпатическом порядке связываются подобные ряды по балансу - ум с умом, а чувство с

чувством. А над этими двумя порядками главенствует витальный порядок, связывающий противоположные ряды по

природе, который и описала нам Мария.

Но не до конца.

- В каждом порядке, естественно, две грани, - добавил старик, кашлянув. - Две главные грани находятся в витальном порядке. - Продолжим его описание, - сказал он и осмотрел всех колючим взглядом из-под седых бровей.

- Учитель, - невпопад поднял руку Мак.

- Что, Мак?

- Мария ведь сказала, что логический порядок первичен, а симпатический вторичен. А почему же они равноценны?

Мария повернулась на широком как чаша сером кресле и посмотрела на него, нагнув голову и округлив тёмно- синие глаза.

- Ну, положим... м-м... - сказал мэтр. - В общем, они равноценны по значению, но не равны по силе. Понимаешь? Скажем так: по смыслу они являются сторонами прямого угла, но треугольник не равнобедренный.

- Да, - сказал Мак.

Мария всё смотрела на него, не отворачиваясь. Она всё так же сидела, отвернувшись от доски и не думая поворачивать своё кресло обратно к учителю.

И к доске.

„Дыру протрёшь", - подумал Мак про себя.

- Все вопросы исчерпаны? - сказал учитель.

- А что это за закорючки после Б и Д? - сказал Пит.

- Это Г и 3, Пит, - вздохнув, сказал учитель. - Запиши и другие, Пит...

- А остальные я уже записал, - сказал Пит.

- Ну тогда помолчите все, - сказал старик. – В Д отпечатлена вторая неделя луны, светящей вполовину света, символ которой - живот: половина луны, или один свидетель в Церкви. В Г отпечатлена третья неделя луны, светящей в четверть своего света, символ которой живот без плода, или отсутствие свидетеля в Церкви. В 3 отпечатлена четвёртая неделя отсутствующей луны в затмении, символ которой - взаимопогашение, или отсутствие Церкви.

Как вы могли заметить, в гранях логического порядка происходит отпечатление небесного в земном, а в гранях витального порядка происходит его зеркальное отражение.

- А в симпатическом? - спросил Мак, подняв руку.

- Отображение высшего в низшем, - пояснил учитель. - Как видите, в витальном порядке уход Солнца отражён как Зима и Ночь, а уход Луны - как Бесплодие. Что касается Года и Дня, это - крайние отпечатки одного и того же понятия, - сказал он, поглядев на Мака. - Стоящая, то есть Луна освещаемая - это свет Земли, а Лежащая, то есть Земля - это его воплощение. Заметьте, как здесь исполняется логика мироздания: где сила, там и слабость, почему сила и перетекает в слабость, а слабость - в силу. Согласные земного ряда мягче согласных лунного ряда, как бич мягче меча. Однако когда меч притупился и изоржавел в прах, удар бича оказался жёстким как сталь. Вы ведь знаете начала лингвистики? Вокальные и невокальные согласные?

„Ага", - молча кивнул Мак.

- Два свидетеля и две составляющих света Земли, - продолжил старик, - которых видим в Б как груди, высшей точке покойного Мироздания, - это Ум и Чувство: фотоны и волны Света. В руках, высшей точке деятельного Мироздания, они разделяются, чтобы действовать вместе: в правой руке Ум, а в левой - Чувство. Ум главнее Чувства, потому что подчинён Главе, но Чувство важнее Ума, потому что исходит из Сердца, в котором тайно пребывает Он Сам.

Ряд Б-Д-Г-3 - это ряд Церкви.

Два свидетеля в Церкви - это Ум, воплощённый в священнике, и Чувство, воплощённое в пророке. А соединяются они в царе, вершине Царского треугольника трёх первых призваний. Не считая тайного, конечно.

- Тебе понятно, Пит? - спросил он.

- Да, - сказал Пит, посмотрев влево на учителя. - А какое тайное?

- Монах, - коротко ответил старик.

Мак слышал это на уроке богословия, в десятом классе. Свет в рубке уже незаметно перешёл в дневной. С потолка слабо повеял неровный ветерок с каким-то лесным запахом. У Митанни на вспомогательном пульте Пит заметил жёлтую бумажку фантика с серебристым золотцем, и слегка позавидовал ей.

„И откуда она их берёт", - подумал он рассеянно.

Он отвлёкся, думая о своём.

В основном он вспоминал свои походы с товарищами по зелёным планетам, а иногда и лучшие годы в школе, у себя в Лланмайре.

Он поднял голову.

- ...когда увядает жизнь и иссякает чувство в Церкви убывающей Луны, в ней остаётся один свидетель, - говорил седобородый и серьёзный учитель, - Ум священства. Это - время ДЫ*.

И когда усыхает жизнь и иссякает ум в Церкви полумесяца, в ней больше не остаётся сви­детеля, и она становится как горькие травы.

Это - время ГУ.

А когда исчезает жизнь в Церкви ушедшей Луны, - она готовится к сожжению как куча соломы. Это - время 3Ю*.

Это - времена Земли как Церкви под луной.

А теперь о земных согласных в сочетании с их гласными:

Два свидетеля и две опоры Земли, которые видим в М как груди, - это Чистота и Красота, воплощение Ума-знания и Чувства-отношения. Чистота нужнее, а Красота - выше, но действуют они вместе - до времени разделения. Их действие - Мораль и Раса.

Это — время МА.

А когда увядает жизнь и иссякает чистота в Нации опускающегося Солнца, то в ней остаётся один свидетель - Красота.

Это - время ЛЭ.

Когда же усыхает жизнь и иссякает красота в Нации клонящегося Солнца, в ней не остаётся уже свидетеля, и она становится как зеленеющая смоковница без плода.

Это - время НЕ*.

И когда исчезает жизнь в Нации ушедшего Солнца, - она готовится на сожжение как груда сухих сучьев под пасмурным октябрьским небом.

Это - время РИ.

Таковы времена Земли как Нации под солнцем. Но есть и другие...

- Валентин Росгардович, - поднял руку Мак.

- Что, Мак?

- А мироздание - это всё Творение или только земля?

- Руки - везде руки, а голова - везде голова.

Но у Мака было много вопросов.

Большая часть из того, что он пока что слышал на этом странном уроке лингвистики, требовала пояснения.

Они этого не проходили.

- А когда будем петь, папа? - вдруг спросила Мария с ноткой порицания.

- Петь? - переспросил мэтр. - А вы можете сами. После обеда.

- А они тоже будут? - спросила она.

- Мария, - покачал головой мэтр.

- А вы будете? - спросила она, повернувшись на кресле лицом к Маку.

На него смотрели бездонные тёмно-синие глаза. Как ночное небо над снежной равниной. Бездонное и усыпанное звёздами.

- Угу, - хмыкнул Мак, не зная что ответить.

- Тихо, товарищи, - сказал мэтр.

Мак робко поднял руку.

Он не любил, когда на любом уроке что-нибудь оставалось для него непонятным. И поэтому всегда спрашивал об этом учителя.

- Что тебе, Мак?

- Я хотел спросить, а когда Церковь становится без свидетеля? Примерно? И что значит нация без Красоты? Расово неполноценная?

- Всё по порядку, Мак, - сказал учитель, погладив свою белую бороду. - Церковь Земли, Эуропы, остаётся без свидетеля в начале нового времени, при переходе к капитализму в 1750 году. А нация без Красоты - это Земля, белая сверх-нация с центром в Эуропе, без чувства Красоты, то есть лишённая чувства расы. Как целое. А фазы, естественно, совпадают, - добавил он, предупредив следующий вопрос. - Но у нас сегодня не история, а в худшем случае лингвистика.

- А в лучшем, папа? - спросила Митанни, почти не думая об этом.

Ей захотелось узнать, что Мак скажет в следующий раз. Последний раз они с Марией учились в одном классе с мальчиками почти два года назад.

Но эти два года были для них, как вечность.

- Фоносемантика, - ехидно заметил старик. - И больше никаких вопросов. А то наложу взыскание. - Итак, мы остановились на общем значении двух рядов согласных. Давайте доведём дело до конца. Возьмём для примера прошлую, или Образную эру. Вы знаете, почему она называется Образной? - обратился он лично к Маку.

Мак не успел удивиться.

Мария обхватила руками колени, приготовившись слушать. Она не знала. Мак посмотрел на старика, чуть пожав плечами.

- Опусти ноги, Мария, - сказал мэтр.

Она послушалась.

Оглянувшись на Мака, она увидела, что он уже опустил глаза в тетрадку. Мария уставилась на него, в недоумении, кто же будет отвечать.

Про Образную эру.

- Хорошо, - продолжил старик, не желая отвлекаться от урока ради девочек.

Они не проходили историю Земли. То есть проходили, но в основном после Войны 2134 года. Да и то, не так уж подробно.

В контексте истории всего Человечества.

- Образная эра разделяется на четыре периода, как и вся История, - сказал он. - Первая половина, а фактически с 700-го по 1050-ый год - Средние Века, когда Церковь и Нация едины. Я имею в виду в масштабе Земли и Эуропы. Первая неделя. Утро до полудня. Грудь и двуглавая гора Царствия. Отпечаток Золотого Века.

Второй период, с 1050-го по 1750-ый год – ведущая вниз лестница Раздвоения, когда Церковь и нация существуют раздельно. Это значит, что в Церкви прекратилось пророчество, а Нация потеряла святость. В целом и как целое. Появились Церкви пророческие и священнические, и народы церковные и национальные. Церковные народы и пророческие Церкви, как имеющие несвойственный их сути уклон, обречены на быстрый упадок. Например, Испания и протестанты. Вторая неделя. День до вечера. Плод во чреве и летний поворот. Отпечаток Серебряного Века.

- Вы это проходили? - шепнула Мария Маку, дёрнув его за рукав и подвинув к нему голову.

Она снова была повёрнута к нему вполоборота.

Ему показалось, что старик их не очень-то муштровал. Он чуть заметно кивнул и перевёл взгляд на седобородого учителя.

- Мария, замечание.

- Я больше не буду, папа.

- Во втором периоде левая рука по местам остаётся без правой, что означает отсутствие стража, ибо жена не дееспособна при живом муже: и эти слабые места открываются для вторжения тёмных сил. Например, Холландия, Англия, Польская Литва, Данмарк.

- Третий период, с 1750-го по 2100-ый год – ведущая вниз лестница Нового времени, когда Церковь бесплодна, а Нация — зла. В целом и как целое. Отпечаток Бронзового Века. Но плод - рядом с зеленеющей смоковницей, а осеннее зерно уже перемолото. И Закваска положена в тесто: 2134. Третья неделя. Вечер до ночи. Плод рождается: его нет и он есть. Он вне чрева, и он во чреве. И наоборот. Нация в правой руке, Эуропе, рождает после Церкви в левой руке, России. Сначала Революция в России: германский ум оплодотворяет чувство, а потом Революция в Германнии: русское чувство оживляет ум.

Когда муж умирает, жена рождает новую жизнь: правая и левая рука, Эуропа и Россия, 2253-ий год: Россия выходит из того, что уже стало гробом и чревом кита, вертепом и яслями, сборищем судей и беззаконников. И измождёнными толпами тех, кого надо спасать. Но спасение - будет в правой руке.

„Интересно, а что он им говорил на фоносемантихе..." - подумал Мах.

- А Зримое Распятие рождает новую жизнь — новую жену и нового Мужа, когда старого уже нет. Но Он - тот же самый. Посланный погибает в Эуропе, и Эуропа мертва, но рождается вновь в своих крыльях — России и Акироме: 2353-ий, или 253-ий год. Церковь в левой руке рождает новую Нацию взамен Эуропы - и умирает в родах — 253-ий год.

Высшая церковь - в левой руке.

Но до того - Родившийся возвращается в сердце мёртвой Эуропы, Германнию, чтобы спасти Своих: 2101-ый год. И тогда нация в правой руке рождает новую Церковь под закатным знаменем Свастики — и потому умирает в бою: 2134-ый год.

Сильнейшая нация - в правой руке.

Он распят, но возвращается как дождь. Правая рука погибает в бою, и левая восстаёт на Битву. В ней - новый Муж, и она — в руке нового Мужа: карающий меч будущего Рассвета. Ибо на левой стороне творится Беззаконие, и за неё - Отмщение солдатам. Воинам павшего Царя. Германния пала в бою: Эуропы и правой руки больше нет: и гроб - на месте сада: 2134-ый год.

Нo Он возвращается как дождь туда, где гроба нет: новая Церковь и новая нация сливаются в единый невидимый корень внутри новой Романской Империи. Новый корень с прежним началом, как новый кувшин с уже освящённой ручкой.И дикая маслина, привитая к природной. Прежнее начало и природная маслина - вышедшие из Эуропы и Солнечной системы Бланко и Израиль, которые дали имя Гее и Аресу, Реции и Станну.

Четвёртый период, с 2100-го по 700-ый год – начало новой эры, когда старое мертво, а новое ещё только прорастает и крепнет. И пока оно прорастает до 2425, или 325 года, четырнадцать агнцев приносятся в жертву, как четырнадцать волн мучеников в древней Романской Империи.

- Но не всегда было так... - задумчиво проговорил учитель. - Не всегда так явно. Ведь я рассказал вам лишь о типовом космическом Дне. А большинство космических Дней — типичные, где только одна Обитаемая и одна Полуобитаемая планета, и даты совсем другие.

Это - четвёртая неделя. Ночь до утра. Затмение и правый поворот, к весне. До 350-го года - Заход Солнца, и до 700-го года - Закат Солнца за горизонт — ведущий к настоящей Ночи Железного века, которая начинается с отражения Золотого века в Железном, как с отражения в ней предыдущего Дня.

- Итак, - проговорил он, - мы рассмотрели два ряда согласных, ряд Церкви Б-Д-Г-3 и ряд нации М-Л-Н-Р. Теперь дополним вкратце то, что нам рассказала Мария об общем значении гласных. Если оба ряда согласных относятся к Земле и Луне как к телам, то оба ряда гласных относятся к Небу, ибо обозначают светила: Солнце и Луну-светило.

Но Солнце относится к дневному нeбy, а Луна - к ночному.

Если согласные означают ум и его плод, знание, то гласные выражают чувство и его плод, отношение. Солнечные гласные выражают положительные, или дневные отношения и чувства, а лунные гласные выражают отрицательные, или ночные отношения и чувства.

- Итак, если согласные Луны освещаемой включают в себя свет солнца и луны, - как и согласные Земли, - то гласные Луны-светила испускают лишь лунный свет. А лунный свет ночного Неба тем и отличается от солнечного света дневного неба, что он одинок. Если солнечный свет - чувство Жены, пребывающей с Мужем, то лунный свет - одиночество Девы в заколдованной башне. И её печаль превращается в телесную сторону Лежащей: Земли.

Мак поднял руку.

- Говори, Мак.

- А как же Мария сказала, что Солнце светит умом, и вообще... в вокальных согласных преобладание чувства.

- Ну, не забудь, что чувство и ум — всего лишь две стороны одной медали. Так что ум оплодотворяет чувство, а чувство оживляет ум. А тут чувство облечено в ум. Для этого она и показала всё это. - Он нажал пальцем и на экране, мигнув три раза, возник снова рисунок „проекции куба", с тремя лучами горизонтальных связей от каждого знака. - А суть в том, что Творение едино, как един его Творец.Оно едино с Ним. Говоря, что апельсин сладкий, мы не отрицаем, что он кислый или оранжевый. Но если он круглый, то внутри него заключены все мыслимые геометрические формы. Надо только выделить их. Возьмите и разрежьте его на кубики. А с другой стороны, апельсин и яблоко - одно и то же.

Фрукты.

Мак не совсем понял последнюю мысль старика, но постеснялся спрашивать. Итак он только и делал, что показывал своё недоумие.

- А почему одни народы становятся церковными, а другие — национальными?

- Это из другого предмета, Мак, - сказал мэтр, вздохнув. - Сам подумай. Витальные народы ночью становятся церковными, а логические - национальными.

- А какие лучше? - спросил Пит.

- Можно я выйду, папа? - вдруг сказала Митанни.

Она смотрела на мэтра как зачарованная принцесса в повёрнутом кресле у пульта. Серое вельветовое кресло было похоже на чашу.

- Витальные выше, - сказал он, застигнутый врасплох, и кивнул девушке. - Но логические долговечней. Впрочем, есть ещё и симпатические. Запасной огонь. А вообще, здесь много измерений. У вас это должно было быть в генеалогии.

Мак покачал головой.

По генеалогии у них был только один полугодовой курс, на котором речь шла в основном о генеалогическом перехвате на конкретных примерах.

- Значит, двурогие шлемы на Эрте и в древности - как двуглавая гора? - спросил он.

- Да, - сказал учитель. - Единорог - редкое животное... Но особенно редок единорог с витым рогом.

- Козёл? - сказал Мак, вспомнив урок символической логики и Александра Македонского.

- Нет, баран, - ответил учитель. - Чем выше, тем реже. Как Жмудь.

- А почему с витым? - спросил Пит.

- Это рог расы, - сказал мэтр.

- „Какая Жмудь?..", - подумал Мак.

- А как печаль превращается в телесность? – спросил он.

- А как падают с Неба, ты знаешь? - возразил старик с добродушной усмешкой в бороду. - Но это мы отложим на потом.

Он явно не хотел говорить.

Мария не удержалась и оглянулась на Мака. Когда они сидели лицом к экрану, ей было никого не видно. На лице у Мака было немного растерянное выражение.

- Папа, пора делать кофе, - сказала она.

- Правильно, милая, - сказал старик. - Вольно.

Мария встала и оглянулась на Мака.

Её серо-зелёное платье с расширенной юбкой было на две ладони ниже колен. Мак только сейчас заметил, насколько Мария ниже него. Она была как пятнадцатилетняя девочка. И тоненькая как тростинка.

Он послушно встал.

- Клади сахар, Мак, - сказала она, вытащив из стены пузатый кувшин с ручкой.

Он был из глины.

Пит покосился на явно доисторический кувшин с тонкой чёрной росписью. Такие он видел в музее. Он уселся на белый холодильник, ожидая горячего кофе с молоком.

- А сколько? - спросил Мак.

- По две ложки, - сказала Мария.

Они стояли у тяжёлого откидного столика с широко округлённым сверху краем. Столик был из полупрозрачного материала, кроме серого кожаного низа, и толщиной в том Имперской энциклопедии .

- Это с чем? - спросил Мак.

- Сегодня какао, - сказала она, начав ставить чашки на поднос.

- А у вас кружек нет? - спросил он.

- Нет, Мак, - сказала она. - Бери.

- Ну неси же, - сказала она, видя, что он стоит.

Мак с непривычки не сообразил. У них во Флоте всегда подавали девушки. Не то, что бы они обслуживали, а просто по обычаю.

- Так не обращаются с мальчиками, милая, - сказал мэтр, увидев лёгкое замешательство. - Сама неси.

- Хорошо, папа, - сказала она и взяла из рук Мака круглый поднос.

Какао ещё дымилось.

Открылась беловатая дверь в тамбур, и Митанни прошла на своё место, почти задев рукавом поднос с белыми чашками. Мария посмотрела ей вслед, не обнаружив и тени беспокойства. Как будто Митанни была бесплотна и не могла ничего задеть. Взгляды больших глаз встретились.

Мак ощутил еле заметный запах фиалок.

„Неужели духи?" - подумал он.

Духами у них во Флоте было как-то не принято пользоваться. Хотя, наверно, существовало негласное правило. А может, и нет...

Он не знал.

„Да-а..." - подумал он.

Мария, чуть нагнувшись, стояла возле мэтра. Мак сделал два шага и сел на свою круглую кожаную табуретку. Рядом у пульта уже стоял Пит.

- Берите, - приветливо улыбнулась Мария и подала им чашки, на этот раз прямо на подносе.

На гладкой бронзе с серебряными узорами не было ни единой капли. Только четыре белые чашки с дымящимся какао и кувшин.

- Ну-с, дайте мне передышку, - сказал мэтр и отвернулся к пульту.

Перед ним на утопленном столике дымилась белая кружка, похожая на раковину. Впрочем, это и была раковина. И ручки не было.

„Наверно, пористая", - подумал Мак.

- Ты любишь какао? - спросил он Марию.

- Не-а, - сказала она. - Я сок люблю.

- Какой?

- Клюквенный.

- А у вас на Мее холодно?

- Невообразимо, - сказала она.

Старик хмыкнул.

Он посмотрел на тёмно-рыжую девочку с тяжёлой тусклой серебряной сеткой из-под кустистых седых бровей.

- У нас тоже снега полно, - сказал Пит. - Вообще-то. Особенно в горах.

- А какие там горы?

- Холмы, - сказал Мак.

- Хе, - саркастически выдохнул Пит и занялся какао.

Он считал, что горы вполне нормальные.

Особенно когда смотришь вниз с излома стометровой стены на вершине Пендрагона, а дальше неслышно шумящие лесом извилистые складки гор спускаются к далёкому, еле заметному Чёрному хутору в узкой долине горной речушки Пней. Вообще говоря, Пит его видел хорошо, но Мак с Крисом - только как чёрную точку на клочке зелени среди туманных сине-зелёных круч.

Зимой они туда не лазили.

- Да ну его, - сказала Мария. - Сне-ег. У нас на море жара двадцать пять градусов. Вы любите купаться, мальчики?

Мак с удивлением посмотрел на неё.

Он не представлял её нигде кроме поиска. И Митанни тоже. Может быть, из-за их какого-то неземного акцента. У них во Флоте никто не говорил с таким явным акцентом. Особенно интонация. Кроме отдельных легионов, где говорили по-германски .

- А какой язык у вас родной, Мак? - спросила она, как-то по-особенному смотря на него.

„Странно", - подумал он.

- Вообще-то одинаково, - ответил он. - Сейчас.

- А у нас - мерро, - сказала она. - Кроме папы. Нам папа рассказывал, что у вас есть разные страны...

- У вас ведь тоже есть, - сказал Мак.

- Не страны, а земли.

- Какая разница?

Она остановилась, хлопая ресницами, как будто он сравнил кофе с жидким водородом. Ему стало немного неловко под синим вопросительным взглядом девочки.

- А-а, - только и успел произнести Мак.

- Ну, приступим, - произнёс учитель.

Его молочно-белая кружка стояла на том же месте, но уже не дымилась. Мак с досадой закрыл рот. Он так и не понял, в чём тут дело.

- Перейдём к собственно фоносемантике, - старик посмотрел на часы под потолком напротив пульта. Они были с зелёными стрелками. - Если время позволит.

- Итак, гласные, - сказал он. - Выражают чувства, которые застывают в отношении. Начнём поэтому с отношений. Солнечные гласные выражают четыре положительных отношения на дневной стороне, а лунные гласные выражают четыре отрицательных отношения на ночной стороне:

(а) (э) О) (и)

одобрение

сорадование

сочувствие

поощрение

(о) (ш)

(У) (*)

порицание

неодобрение

отмщение

противление

На экране появилась новая схема из четырёх пар букв и слов. Старик сидел лицом к экрану и с удовольствием её рассматривал.

- Наш язык довольно беден в сравнении с ангельским, - проговорил он наконец, покачав головой. - В отличие от праязыка. М-м... Давайте уточним. Определяемые понятия ближе к корню вещей и более чётки, строго гранича между собой и занимая всё пространство смыслового круга. Смысловой круг можно представить как срез дерева, разделённый ими на восемь секторов.

Итак, одобрение означает положительное отношение к тому, что ты что-то получил, а порицание - наоборот.

Сорадование означает положительное отношение к тому, что ты что-то имеешь, а неодобрение - наоборот.

Сочувствие означает положительное отношение к тебе, когда ты что-то потерял, а отмщение - наоборот.

Поощрение означает положительное отношение к тебе, когда ты чего-то не имеешь, но хочешь получить, а противление - наоборот.

Как видите, они перемежаются. Два в активе и два в пассиве. Всё ясно? Тогда пойдём дальше, - сказал седобородый учитель, получив безмолвный ответ. - В отличие от согласных, гласные звуки объёмны. Они выражают как отношения, так и чувства, а вместе это звучит как тембр души. Отношение выражается видом звука, то есть артикуляцией, а чувство выражается тональностью.

Существует восемь основных тональностей, но фактически их восемь пар, так как в голосе человека как творения две октавы.

- А почему у нас семь нот? - спросил Мак.

- В этом есть свой смысл, Мак, - сказал учитель. - Но не будем отвлекаться.

В основе интонация делится на мажорную и минорную, поэтому у нас восемь пар основных положительных и восемь пар основных отрицательных чувств. Поскольку чувство содержится в самом звуке, а не в его артикуляции, то положительные и отрицательные чувства свободно сочетаются с обоими рядами гласных, то есть с положительными и отрицательными отношениями.

- А вы изучали структуру Творения? - прервал старик сам себя.

- Да, - сказал Мак, чуть не встав по многолетней привычке.

- Ну-ка, Пит, покажи нам свои знания, - сказал учитель, улыбаясь.

- У Творения есть форма и содержание, - сказал Пит, встав и нескладно сгорбившись.

Серый кожаный потолок у пульта был чуть низковат. По крайней мере, для него. Вот для Митанни он был в самый раз.

Она его не замечала.

- Говори сидя.

- Да, учитель, - сказал Пит по уставу и опустился на сиденье. - Э-э... у содержания есть четыре стороны - Святой Дух, символически выражаемый невоплощаемыми сотворёнными духами, и три цвета кастовой силы.

- Отлично, - сказал учитель, потирая руки. - Какие?

- Белый, жёлтый и чёрный.

- А роль Святого Духа?

- Созидательная сторона и творческое начало в Творении, а Сын - Божественная личность в Творении.

Мак небрежно стучал пальцами по коленке. Звездолётчик - это тебе не какой-нибудь срочник. У них во Флоте учили на совесть.

- Ну и?.. - сказал учитель.

- Созидательная сторона коренится в Жене, а творческое начало - в Муже, - сказал пожимая плечами Пит.

Это он хорошо усвоил ещё на первом курсе, у Алана Мура. Учитель удивлённо посмотрел на него. Он думал, что у солдат более практический курс.

Особенно у Пита.

- Вы это изучали? - только и сказал он.

Подумав немного, он что-то записал в своей записной книжке. Это был толстый красный ежегодник, с картинкой снежного зимнего леса на глянцевой первой странице.

- А дальше? - спросил он у Мака. - Садись, Пит.

- Сын поклоняется, а Святой Дух - творит, - сказал Мак, вставая. - И Они - одно в душе и духе.

- Ну хорошо, - проговорил учитель медленно. - Садись.

„Возможно, я и не прав.." - пробормотал он. - Мы отвечаем сидя, потому что здесь неудобно стоять, ребята, - сказал он. - Только мы говорим не „содержание", а „субстанция», Пит. - Субстанция в Творении первична, а форма — вторична. Субстанция оплодотворяется, а форма оплодотворяет. Творение порождается Движением, а Движение - единством Чувства/Смысла, в котором проявляется то одно, то другое, - что мы называем „качели Творения" и что является самим понятием и источником Движения как такового: качели Творения называются „Чувство-Смысл". - Вы это проходили?

- Нет, - покачал Мак головой.

Две пары глаз устремились на него.

Пит вспоминал, как они в отряде Рогова высаживались на Лаэрцию. Их было тогда двенадцать человек. Он зажмурился, пытаясь вспомнить лицо Джонни.

- Не отвлекайся, Пит, - заметил седобородый учитель. - Тогда продолжим.

Логический ряд Бытия: Бог/1 - Творение/2 - стороны/4 - форма/8-8-8 и так далее, идёт по линии формы, но основан в Творении на трёх субстанциях и Святом Духе, незримых лучах присутствия Божия. Основан по линии содержания, потому что слова „основание", „содержание и „субстанция" означают тут одно и то же: субстанция первична, а форма вторична. Сначала глина, а потом Адам. И глина называется Лилит. Три - число Чувства, а четыре - число Смысла в Творении. А за ними следуют все чётные и нечётные: смыслы и чувства.

И перед ними - числа Единого, Создателя и Творца: Один и Два.

Мак этого никогда не слышал.

Во Флоте был действительно более практический курс, особенно если сравнивать со странными предметами старого учителя.

- А почему нам этого не говорили, учитель? - сказал он.

- Потому что вы теперь в Миссии „А", - пробурчал старик.

„Ну и что?" - подумал Мак.

- А что это значит? - спросил он.

„Вляпались", - подумал Пит.

Старик как будто не заметил вопроса.

Во-первых, ответ отнял бы слишком много времени от урока, а во-вторых, он и не собирался этого делать. У миссии «А» была четвёртая степень доступа.

А у Мака — только вторая.

- Четыре стороны Творения: по нисходящей, существительное - глагол - причастие - деепричастие, определяют в одном измерении Святой Дух и белый - жёлтый - чёрный кастовые цвета, а в другом - четыре кастовые ступени, или формы по высоте. Как видите, только восьмая точка отделяет Творение от Творца.

А точнее, от Бога-Сына.

Вы можете быть первой касты, но не можете быть Святым Духом, который полностью освещает невоплощённые сотворённые духи, делая их причастными Сыну. Однако в двухмерном Зеркале присутствует и трёхмерный Бог. Как и в одномерном крае Зеркала - материи.

Итак, форма даёт разнообразие трёхмерной субстанции Творения, проявляющей трёхмерность Бога, - ибо Его измерения не равнозначны, как неравнозначны глубина, длина и ширина или высота, ширина и толщина.

По нисходящей.

В Творении много форм, но только одна трёхмерная субстанция. Четвёртое сверхизмерение - само присутствие Бога, Он Сам. Заметьте, что присутствие Бога - через субстанцию, а не форму…

Пит опустил руку.

Он хотел поинтересоваться, в чём разница между глубиной, длиной и шириной, но потом решил спросить об этом у Мака.

После уроков.

- Внутри апельсина много форм, но только одно содержание - вкус, запах и цвет, - продолжил старик. - Порядок чувств здесь обратный: по близости к Творцу. - „Субстанция в степени Формы", но - не „Форма в степени Субстанции". Форма не возводится в степень, а - только содержание. Потому что не содержание сочетается с другим содержанием, а - форма сочетается с другой формой.

- Второй принцип Творения? - сказал Мак.

- Верно, - сказал учитель. - Почему и полигамные браки в Федерации основаны на плоти и открыты для духов зла, - не удержавшись, добавил он.

Его учительское призвание было сковано как река подо льдом. Он вспомнил, с какой безнадёжностью пытался утвердить команду поиска. И только после разговора со старцем на Станне всё неожиданно разрешилось.

- Что, папа? - спросила Мария, услышав незнакомое слово.

- Это для них, дочка, - сказал он и вдруг подмигнул Питу.

Пит немного удивился и кивнул головой, чувствуя симпатию к старику. Он сидел у себя за шкафом, опираясь локтем на парту.

„Интересно, а Библию они читают?" - подумал Мак.

Он даже хотел спросить, ещё вчера. Но как-то не решился. Вчера было так давно... Он вдруг почувствовал стыд, что так легко привыкает к новому окружению. И забывает своих товарищей на Фиалле. Но это ему только показалось.

Он о них не забыл.

- А второй принцип вытекает из первого, - строго произнёс мэтр. - Скажи, Мак.

- Первая степень формы - субстанция, - сказал Мак. - Согласно закону Бытия, что пустота не существует.

- А именно? - спросил учитель, из любви к порядку.

Впрочем, и учительство имеет свои законы. Старик был прирождённым Наставником. Но судьба не была благосклонна к его призванию. Как это обычно бывает...

К сожалению.

- Отсутствие света - тьма, и наоборот, - сказал Мак.

- Итак, начиная с четвёрки субстанция не мыслится отдельно от формы, - продолжал учитель кивнув. - И с этого момента дуализм содержания „есть-нет" неотделим от дуализма формы „туда-сюда", будучи двумя измерениями Зеркала Творения.

„Методический старик", - подумал с уважением Мак.

- Четыре стороны, или грани Творения развиваются в восемь форм Творения, которые далее возводятся в степень, - добавил тот.

- А гласные и согласные - это первый дуализм формы? - спросил Мак.

- Подожди, Мак, - сказал учитель. - Потом спросишь.

- Осталось три минуты, папа, - сказала Митанни, следя за стрелками с полуоткрытым ртом, как будто видела их в первый раз.

- Я знаю, Митанни, - отмахнулся от неё мэтр. - Первичный дуализм формы кроется уже в частях речи, только в неразвёрнутом виде.

Митанни удивлённо посмотрела на него.

До этого папа никогда не спешил на уроке и спокойно соблюдал распорядок дня. Но у него почти никогда не было настоящих учеников.

А теперь...

- А именно, существительное - местоимение, глагол - возвратный глагол, причастие - прилагательное, деепричастие - наречие.

- А дуализм содержания? - вдруг брякнул Пит.

- Делать - не делать, кто/что - никто/ничто и так далее, - сказал мэтр спокойно. - Ну, идите на перемену и охладите свой пыл. - Уже девять пятнадцать.

Мария повернулась на кресле и без слов подошла к мэтру, сделав два неуловимых шага. Маку всерьёз показалось, что она не коснулась пола. Сиденья были серые и мягкие как пуф, в форме чаши, но с выступающей спинкой. Нагнувшись, она нежно обняла старика и оглянулась на Мака. В огромных синих глазах как будто наступала ночь.

Яркая и звёздная.

„Сколько же ей всё-таки лет?" - подумал Мак.

Поцеловав старика в лоб и на секунду закрыв его собой, Мария поднялась и взяла за руку сестру. Они стояли рядом, и льняная головка была рядом с золотисто-ржаной. Обе были повёрнуты в сторону Мака, и у каждой - короткая чёлка на белоснежном лбу.

- Мария, - с упрёком сказал мэтр.

Она спутала ему бороду.

Да и вообще, он с детства не любил нежностей. Тем более при посторонних. Во всяком случае, ему всегда так казалось.

- Пойдём, - сказала Мария, протянув руку в сторону Мака и Пита. - Я больше не буду, папа.

Серо-зелёное платье было с длинными рукавами, а на плече чуть заметно выступали похожие на пуговицы матерчатые кнопки такого же цвета. Пройдя металлический тамбур, ребята зашли в каюту девочек. Пит не ожидая приглашения устроился на тахте.

- А интересно, какие обычно команды на этих тарелках? - спросил он вслух.

- Два солдата, координатор и начальник, - сказала Мария. - Правильно, Митанни?

- Ага, - кивнула Митанни, скакнув на одной ножке к столу по полу из серой плитки.

„А под ним - бездонная пустота", - подумал Мак.

Ну, не сразу под ним, есть ещё служебный отсек. Но это всё равно... От бесконечной чёрной бездны их отделяла лишь метровая начинка оболочки.

И то не везде.

- А у вас координаторы тоже девушки? - спросил Пит.

- Конечно, - сказала Митанни. - А у вас?

- Ну, - подтвердил Пит.

Он был несколько озадачен.

С самого начала он не мог понять, с кем он имеет дело. Просто с помощницами старика или с настоящими практикантками Флота.

Как Кира.

- А я слышал, что в экспедиционные группы НУ девушек не берут, - сказал Мак. - Подвинься, - подтолкнул он Пита.

- Враньё, - самоуверенно сказала Мария, как будто ей сообщили, что в подполе вырос мухомор. Возле выпрямителей главного сердечника. - Правда, Митанни?

- Ага, - сказала Митанни.

- Их везде берут, - сказала Мария, сев на другую тахту к самой стенке и вытянув ноги.

- Кроме штурмовых отрядов, - сказал Мак.

- Ну, - сказал Пит.

- А что это? - спросила Мария, с интересом уставясь на Мака.

- Это? - протянул Мак, не зная, что сказать.

Пит посмотрел на него сбоку, ожидая, что он скажет. Мак ведь тоже так и не понял, с кем он разговаривает. В смысле их уровня доступа.

- Специальные войска, - сказал он.

- A, - сказала Мария и взглянула на него выжидательно.

- Слушай, ты не врёшь? - сказала она.

Митанни шагнула как балерина и опустилась на тахту возле Марии. Длинное серо-зелёное платье слегка завихрилось у её ног.

- А чего?.. - спросил Мак, краснея.

- Из тебя шпион не выйдет, - с сожалением заключила Мария.

- Ага, - сказала Митанни.

Мак криво улыбнулся.

Он всегда стеснялся в обществе очень красивых девушек. Но особенно незнакомых. Или малознакомых, как эти две.

- Я и не собираюсь, - сказал он.

Мария посмотрела на него немного. В каюте было слегка прохладно, и она забралась на кровать с ногами.

- Ты не обиделся? - сказала она, помолчав. - А, Мак?

- Не-е, - сказал он, склонив голову набок и невольно улыбаясь.

Улыбка получилась глуповатой.

Он перелез через Пита к тёмно-серому окну без занавесок и раскрыл рот, собираясь что-то сказать. Пит толкнул его в бок.

- Иди ты, - сказал ему Мак.

- Ребята, давайте дружить? - предложила Мария.

Она села, вытянув ноги на тахте и накинув на них синий плед. Ноги торчали над полом только на две ладони. В школьных чулках и тапочках. :

- Как это? - спросил Мак, слегка оторопев.

- Вы не знаете? - удивилась она. - Ну, чтобы всегда быть вместе.

- А-а, - протянул Мак.

- А у вас разве так не делают?

- А если пошлют в другое место? - сказал Пит.

- Хм, - пожала плечами Митанни. - Скажешь, что не можешь.

- У нас на Мее такой обычай, - пояснила Мария.

- А у нас нет, - брякнул Мак.

- Вам не хочется? - жалобно сказала Мария.

Её глаза были полны слёз.

Мак этого вовсе не ожидал. Конечно, он ляпнул это сдуру, но совсем не ожидал таких последствий. Он слегка покраснел.

- Хочется, - упавшим голосом сказал он.

Ему вдруг тоже стало страшно грустно.

Но неизвестно отчего. Хотя... у него вдруг появилась смутная догадка. Он пристально посмотрел на Марию с крупными слезами в тёмных синих глазах.

Прозрачными, как роса.

- Конечно, хотим, - вполне искренне подтвердил Пит. - Но только нам без Криса нельзя.

- А кто он? - спросила Мария.

Слёзы уже начали высыхать.

Вместе с почти улетучившейся грустью в голосе тоненькой тёмно-рыжей девочки с потемневшей серебряной сеткой на голове сквозило неподдельное любопытство.

- Наш товарищ, - сказал Мак. - Мы всегда вместе летали. До прошлой осени. Когда „Мириа" погиб.

- И он тоже? - спросила Митанни с ужасом.

- Нет, его в другую когорту послали, - сказал Мак.

- А как же?.. - сказала Мария, не понимая. - Разве так может быть?..

- Что? - спросил Мак.

- Что вас разлучили?

- А ты думаешь, у вас по-другому?

- Да, - искренне сказала она.

„Надо у старика спросить", - подумал Мак.

- Точно, - сказала Митанни. - Согласно Правилу номер триста сорок три бис Уложения.

- Откуда ты знаешь? - спросил Пит.

- Мне папа давал читать.

Митанни тоже уселась в глубине тахты, облокотившись на большую подушку с вышитой наволочкой. Подушка была неполная и явно из пуха. На белом фоне по краю были вышиты красные петухи и цветы вроде маков. Мак сочувственно посмотрел на тоненькую девушку, обхватившую руками колени под серо-зелёным платьем.

Но Уложение её явно не тяготило.

- И что оно говорит? - с интересом спросил он.

Интерес был двоякий.

Во-первых, он никак не мог поверить, что она всё помнит. Хотя, конечно, догадывался ещё с утра. А во-вторых, было интересно, что это за пункт триста сорок три.

- Принявших клятву дружбы не разлучать, а определять в одну группу, экспедицию, отряд или центурию. А также по обстоятельствам, - с непередаваемым выражением проговорила Митанни, аккуратно выделяя точки и запятые.

„Нам бы так", - подумал про себя Пит.

„Мне бы так", - подумал Мак.

Все замолчали.

Митанни уставилась на ребят бездонным тёмно-синим взглядом, а Мария опустила голову, теребя кончик своего кожаного ремня на серо-зелёном платье, с тёмно-зелёной эмалированной пряжкой.

- А что это за клятва? - спохватился Мак.

- Просто обещаем, что будем всегда вместе, и сейчас, и потом, - сказала Мария, подняв голову.

- Когда потом? - спросил - Пит.

- В вечной жизни, - сказала девочка.

- А, - сказал Пит.

- Я обещаю, - сказал вдруг Мак.

- И я, - повторил Пит, чувствуя, как будто ныряет в пропасть морской глубины.

Как у него было недавно во сне, когда его окружили гуманоиды какого-то странно агрессивного вида. Но тут был немного другой случай.

- И мы, - сказали Мария и Митанни в один голос.

Он был тонкий и певучий.

Голос девочек прозвучал совершенно одновременно, полностью соединившись. Мак такого ещё не слышал.

- Жалко, Криса нет, - сказал Пит.

Он вспомнил десант на Уэльфе и помрачнел. Ему стало немного не по себе. Оттого, что он не вспоминает своих товарищей.

Всё время.

- Больше нельзя, Пит, - серьёзно сказала Мария. - Только четыре человека.

Пит осёкся.

Он вдруг смутно понял, что они сделали. Тут было что-то не то... Он хотел кое о чём её спросить, но постеснялся и передумал.

„Опять вляпались", - подумал он и повернулся к Маку.

- Слушай, Мак, - сказал он. - А как же мы...

У Мака было немного обескураженное выражение лица. Ему смутно почудилось, что имеются в виду пары. Но это было явно не так.

„Мистика", - подумал он.

Откровенно говоря, он не знал, что теперь делать.

Питу вспомнились вылазки, десанты, разведзадания, кафе, буфеты, новогодние балы, дискуссии в салонах, ночные проказы, вечерние сеансы, воспитатели, хохмы, ребята, друзья.. И даже утренние линейки в большом зале и полные классы с белыми потолками.

И хруст камней под сапогами товарища, ради чего только и стоит жить.

- Не убивайся так, Пит, - участливо сказала Митанни. - Что-нибудь придумаем.

Она сидела всё так же, обхватив колени руками.

Раздался протяжный звон с серого потолка над дверью в тамбур. В отличие от других дверей , она была толстая и почти овальная сверху.

- Папа зовёт на урок, - сказала Мария, не шевелясь.

- Пойдём? - сказал Мак.

Он всё ещё дивился тому, что случилось, и это была странная смесь чувств. Он почему-то не жалел об этом. У него было странное состояние.

„Там видно будет", - подумал он, как богатырь у камня на распутье.

- Ага, - сказала Митанни, и вскочила с кровати словно перышко, поднятое ветром.

- Не спеши, - сказала Мария и тоже встала на ноги.

Мак не заметил, как она дотронулась до своего плеча.

Беловатая дверь сдвинулась, открывая ребристый тамбур. Он был овальной формы, и довольно просторный, метра три в длину.

„Кому это она?" - подумал Мак уже в тамбуре.

Прозвенел второй удар.

- Ну что ж, - сказал мэтр. - Отложим молитвословие. - Раз вам пришлось нагонять.

Он перевёл колючий взгляд синих как льдинки глаз с Мака на Пита. Они сидели на своих местах, выкладывая тетрадки из парт.

- На чём мы остановились? - спросил он Мака.

- На восьми формах Творения, которые возводятся в степень, - сказал Мак с места.

- И на дуализме формы и содержания, то есть субстанции, - напомнил мэтр. - Скажи-ка, Мак?

- Дуализм субстанции - есть-нет, и дуализм формы - туда-сюда, содержатся уже в четырёх гранях Творения, ответил Мак, поднявшись.

Учитель ждал.

- ...Существительное-глагол-причастие-деепричастие, - продолжил Мак.

- Дуализмы субстанции и формы будем называть двумя измерениями духовной Глади зеркала Творения, - начал старик, посадив его кивком головы. - Соответственно первым и вторым. Назовём основу костяка, или смысла, или формы Творения, так сказать, код Творения: Существование - Степень - Цель - Порядок - Участие — Роль - Отношение - Направление, по нисходящей. Как видите, внутри этой симметричной восьмисторонней основы Творения есть деление на первичные и вторичные стороны: без существования нет степени, без цели нет порядка, без участия нет роли, и без отношения нет направления.

Понятно?

Все кивнули.

После утреннего урока в рубке был солнечный день. Но они все сидели в тени, и весёлый солнечный свет никому совсем не мешал. Не считая зайчика на сером потолке над Митанни.

- Лучше назвать эти стороны углами: восьмиугольная основа Творения, - продолжил старик. - Первое измерение вам ясно, причём заметьте, что оно вытекает прямо из первого угла основы:, „субстанция - первая степень формы".

Укажем второе и последующие измерения:

Существование: есть - нет,

Степень: больше - меньше,

Цель: добро - зло,

Порядок: причина — следствие,

Участие: вовлечённость - отстранённость,

Роль: активность - пассивность,

Отношение: положительное - отрицательное,

Направление: к себе - от себя.

- Учитель, - спросил Мак, - а какое отношение имеет это отношение к тому, которое из чувства вытекает?

Старик остановился и задумался.

Он посмотрел на Мака, пронизывающим взглядом синих как льдинки глазок, а потом оглядел всех остальных учеников.

- Вы ведь знаете, что цель этого урока и вообще всего обучения не знание как самоцель, а знание как инструмент, так? 3нание как самоцель алогично, то есть является злом, и недостижимо, ибо и весь мир не уместил бы книг, если описать все действия Господа. Поэтому ты, надеюсь, не ждёшь от меня всезнания или даже передачи моего знания тебе в полном объёме. Ты ведь пока не хочешь занять в будущем моё место?

Мак немного смущённо покачал головой. Он не понял, почему старик тянет. Не хочет отвечать?.. Или вообще, не знает ответа?

- А какое, ты ещё не решил?

Мак снова покачал головой.

Он ещё не решил, какое место ему хочется занять и в каком Управлении. Но старик явно ушёл от темы. Так ему показалось.

- Это хорошо, - погладил бороду старик. - Всё хорошо в своё время. У тебя ещё есть лет шесть, с Божьей помощью. Сначала посмотрим, как существительное возводится в форму, по нисходящей:

Существо – Предмет, Действие -Явление, Качество — Свойство, Чувство - Состояние.

- А понятие, мэтр? – спросил Мак.

Старик посмотрел на него, пожевав губами.

- Понятие – это сверхформа, охватывающая все остальные формы, потому что находится на уровне Творца. – Не отвлекай меня, Мак. – добавил он.

Как вы видите из того, что сказано ранее, чувство и соответствует отношению. Мы говорим,, что чувство застывает в отношении. Так же, как существо застывает в существовании, а действие - в цели. Причём это застывание - всегда в четырёхугольной, восьмисторонней форме, как мы видели у отношения. Иначе говоря, мы можем взять чувство и возвести его в степень, а можем посмотреть, как оно застыло. И это же относится к любой формализации вообще.

То есть к любому понятию.

- А чем отличается свойство от качества, учитель? - поинтересовался Пит.

- Качество отвечает на вопрос „для чего?", а свойство - „от чего?", - ответил старик, улыбнувшись в бороду. - Второе, или следующее измерение этой формы будет:

Существо: доброе - злое,

Предмет: эффективный - неэффективный,

Действие: полезное - вредное, " *

Явление: постоянное - временное,

Качество: хорошее - плохое,

Свойство: закономерное - случайное,

Чувство: положительное - отрицательное,

Состояние: активное - пассивное.

В сущности, вся структура, костяк всего Творения и состоит из сочетания всех возможных смыслов: то есть первичных граней Формы, возведённых в определённую степень и находящихся в естественной гармонической, логической, разумной связи между собой. Число этих смыслов очевидно равно числу состояний материальных частиц, или числу мыслечувств в Вечности. Потому что из видимого мира мы познаём невидимый, как и сказал Господь. Откуда имеем возможность и вычислить искомую степень.

- Если хотите, можете заняться этим на досуге, - сказал старик, посмотрев на Мака хитрым взглядом.

Его лицо было серьёзно, но в глазах мелькнула искорка веселья. Мак промычал «угу» и отвернулся от учителя, почесав за ухом.

- Да ну её, папа, - сказала Мария. - Им будет некогда.

- Хм, - хмыкнул старик и снова взглянул на Мака.

Мак покорно молчал.

Сейчас он уже достиг той степени, когда влюблённому кажется, что все догадываются про его состояние. И стыдится этого.

Почему-то...

- Надо разобраться.. - пробормотал мэтр про себя.

- Итак, мы рассмотрели основу Творения в его двух измерениях: как Субстанция - Структура, или материал - логика, или содержание — форма. Теперь перейдём к чувствам и смыслам, выражаемым и означаемым гласными и согласными звуками в их чистом виде. - Повернись, Мария.

Девушка послушно повернулась на своём крутящемся сиденье. Мак ей немного позавидовал. На кресле было гораздо удобней, чем на табуретке.

Хоть и мягкой.

- Берём пару чувство - состояние и возводим её в степень, - сказал учитель. - Получаем, как я уже сказал, восемь пар основных положительных и восемь пар основных отрицательных чувств, которые на деле являются основными чувствами и состояниями души. Их иерархия соответствует расположению во втором, то есть смысловом, измерении. Мажорные чувства и состояния растут от низкой к высокой тональности, а минорные - от высокой к низкой. Давайте их назовём, как чувство - состояние, и положительное - отрицательное: начиная с Радости - Грусти по линии чувства, то есть «положительное - отрицательное», и так далее, и Блаженства - Скорби по линии состояния, то есть «актив - пассив», и так далее:

- Вера — Забота, ------------ Безмятежность — Беспокойство;

- Надежда — Разочарование, ------------ Предвкушение — Досада;

- Изумление — Ужасание, ------------ Сочувствие - Равнодушие;

- Умиление — Пренебрежение, ------------ Удивление - Смущение;

- Вдохновение — Томление, ------------ Увлечение - Скука;

- Любовь — Ненависть, ------------ Симпатия — Антипатия,

- Очарование — Отвращение, ------------ Восхищение — Омерзение.

Чувства сочетаются с чувствами, а состояния - с состояниями, хотя и имеют подобную природу. Поэтому всего при вторичном возведении имеем 128 чувств и 128 состояний, в принципе отражённых в нашем языке. Дальнейшее возведение застывшей лексикой уже практически не отражается. Ну конечно, учтите, что я назвал вам, как и всегда, лишь приблизительные соответствия. Ибо, увы, не владею ангельским языком.

Мэтр взглянул на Митанни.

Она как очарованная смотрела куда-то вдаль. В темнеющих как нежно-синий лепесток фиалки очах скрывались тайны неба.

- А вот они уже могут, - похвалился старик. - Чуть-чуть.

Мак повернулся от матовой текучей зелени букв на экране. Конечно, были автоконспекторы толщиной с тонкую тетрадку, вместо тетрадей по шестьдесят страниц. Но в учебной части Флота считали, что самому записывать куда полезнее.

Там они воообще не любили ЭВМ.

- Скажи, Мария...

- Что, папа?

- Что хочешь.

- Нигэллы*-гедэ-аза-дибелла-ммаго, - протяжно пропела она с неподражаемой интонацией.

В ней была чудесная мелодия.

Согласные были твёрдые и звонкие. Маку показалось, что в конце она назвала его имя. Но он не был в этом уверен. А вообще, певучая фраза действительно походила на небесный язык.

На него повеяло лёгкой грустью.

- Что это? - спросил он.

- Сама не знаю, - сказала она. - Это непередаваемо.

Мак повернулся к учителю в поисках поддержки. Мария искоса посмотрела на Мака, наблюдая, какое впечатление произведут на него её слова.

- Два глагола, остальные существительные, - проговорил старик. - Маго - это твоё имя, Мак.

Мак внимательней заглянул в глаза повёрнутой к нему девочки. Она сидела и просто смотрела на него. Ничего такого не заметив, он снова повернулся к учителю.

- Мне кажется, здесь было сочувствие с изумлением, увлечение, забота и нечто ближе к блаженству, - продолжал мэтр. - А тембры я различать не умею, - прибавил он с сожалением.

- Чувство номер семь, - невозмутимо сказала Мария.

- Ты права, дочка, - согласился старик, задумчиво потеребив бороду. - Но наши бесчувственные враги так и определяют их, уверяю вас.

- Какие? - спросил Пит.

- Карлики, - сказал Мак.

Мария всё ещё любовалась им, иногда оглядываясь на своего папу. Она не хотела, чтобы он сделал ей замечание. Потому что любила его.

Больше жизни.

- Чего тебе? - сказал Мак, собравшись с духом.

Она повернулась к папе, ничего не ответив. Мак посмотрел на золотисто-ржаные кудряшки девочки, и ему стало обидно.

Он сам не знал, почему.

- Мак, тихо, - сделал замечание мэтр.

- А я не понимаю, - сказал Пит, - при чём здесь тембр?

- Что-то вы разошлись, - заметил мэтр. - Оставлю без чая.

Пит закрыл рот.

Старик был добрый, как волшебник из сказки про Золушку. Но несмотря на это Пит понимал, что он запросто оставит его без чая.

И глазом не моргнёт.

- Тембр - это и есть те 256 вариаций, в которых сливаются чувства и состояния - умиление и очарование, радость и надежда, предвкушение и симпатия и так далее, - пояснил старик. - А в реальности - ещё больше. Ведь голос человека - почти как отпечаток пальца. Отдельный человек не охватывает всех вариаций, но все люди вместе - охватывают.

Мак поднял руку.

- Пожалуйста, - пригласил учитель.

- А возведение только на положительной/активной стороне происходит?

- Конечно, - чуть улыбнулся старик. - Ведь другая сторона - всего лишь отражение этой, измерение.

- А куда относится отвага? - спросил Пит, подняв руку.

Мария чему-то улыбнулась про себя.

На Пита подействовало предупреждение. Ей давно хотелось посмотреть, как папа будет управляться с солдатами.

Оказалось, что просто.

- Отвага, свобода, подъём относятся к вдохновению, а желание, интерес, энтузиазм - к увлечению.

- А страх, учитель? - спросил Мак.

- А страх в основном значении этого слова - это не чувство, а эмоция. Правда, страх за кого-то относится к беспокойству. Но не всегда. Эмоции бывают очень похожи на чувства. И они, собственно говоря, сделаны из чувств. Эмоция - это чувство плюс злоба. В нашей терминологии, разумеется.

„Какая же тут злоба?" - отразилось на честном лице Пита.

- А злоба бывает разная, - добавил старик, глядя на него. - Митанни, повтори нам две октавы чувств и состояний.

Девушка с водопадом льняных волос за головой пропела слог „ма" снизу доверху. Её низшая нота была как у Мака средняя и получалась таинственно, чуть с хрипотцой.

Почти незаметной .

„Действительно, две октавы", - подумал про себя Мак.

Но за этой мыслью была другая, без слов. В чистом как утро голосе крылись все небесные чувства. Как будто перед ним открылось Небо.

- Прекрасно, - сказал учитель. - Осталось только добавить, что гласная впереди слова выражает женский род, солнечный ряд гласных на конце слова выражает соответственно существительное, глагол, причастие, деепричастие, а лунный - их антиподы, и у каждой согласной есть гласная, которая следует за ней.

Перейдём к значению согласных.

Он снова обвёл глазами свой маленький класс. В полукруглой рубке разведкосмолёта, загромождённой допоборудованием.

Миг-21.

- Собственно, значение в ряду существительных мы уже определили:

БА — Существо,

МА - Предмет,

ДА — Действие,

ЛА - Явление,

ГА — Качество,

НА — Свойство,

ЗА - Чувство

РА — Состояние.

И местоимения, внутренне тождественные этим понятиям:

Б

ДО

ГО

ЗО
мы с Богом

ты

я

вы

/ / / /

МО

ЛО

НО

РО

мы с вами,

он

мы без вас,

они.

Давайте объяснимся.

С БО всё ясно. Это слово - более древнее, чем слово Бог, которое появилось в более язы­ческие времена, то есть во времена раздробления понятия о Боге.

МО - мы с вами, то есть всё Творение, то есть - предмет. Заметьте, что при разделении на „мы" и „вы" речь сразу идёт о Творении, так как в Боге нет разделения.

ДО - это Действие в аспекте порицания, когда ты что-то получил: то есть, „дай". Дай и ты - одно и то же слово, и это тождество сохранил русский язык. Кстати, в отличие от гла­гола ДЫ*, то есть возвратного действия „давать" в аспекте неодобрения, когда ты что-то имеешь: „даваться". Ибо если ты получил, то можешь дать, а если имеешь - то можешь только даться. Dotter and wife.

- А почему именно ты, а не вы или он? - спросил Мак, подняв руку.

- Он сразу отпадает, потому что ты можешь сказать „дай" только второму лицу Творения. Первое - ты сам, а третье - отсутствует. „Вы" - просто раздробленное „ты", то есть тол­па, тело без головы. Потому оно и находится в самом низу активного ряда, как вы могли заметить.Ты не можешь сказать ему „дай". Я имею в виду „вам". И не будешь, если есть „ты". Это всё равно, что обращаться к толпе вместо её представителя.

ЛО - это Явление в аспекте порицания, когда ты что-то получил: то есть, „нет в нали­чии ". Близкие по смыслу и происхождению слова - лён, отлынивать, слинять, лень. И главное, он, в котором, в отличие от латинского, пропало переднее „л" - впрочем, оно ещё слышит­ся в „его", „ему".

- Папа, я не знаю, что значит „wifе", - выговорила Митанни так, как будто знала англий­ский язык.

- Ещё бы, - проворчал мэтр. - Это вымирающий язык. Тот самый, на котором иногда изъясня­ются Мак с Питом, когда хотят, чтоб их никто не понял.

- А-а, - протянула она. - А что это?

- Спроси у Мака на досуге.

Тёмные синие глаза девочки обратились на Мака. Словно небо в двух экземплярах. Мак не стал испытывать судьбу и опустил глаза.

- ГО - это Качество в аспекте порицания: маленькое „я": мне дано качество для исполнения дела, но оно - не моё. Я имею в виду качество. Впрочем, и дело тоже: „я" - это самоотрица­ние, „не своё качество", „назначение вне Себя". Кстати, то же самоотрицание относится и к МО, которое означает собственно „мы с вами не свои", и к БО, которое точнее означает „мы с Богом, но не Бог": Бог вне Себя. Так же, как слово БА означает Бог в Себе: Сущест­во.

НО - это Свойство в аспекте порицания, то есть исключение свойства, данности чужих: „только свои". Заметьте распределение местоимения мы в застывших языках: БО - в герман­ских, МО - в славянских, и НО - в романских. - Вы ведь о них слышали? - прервал сам себя седовласый старец, остановив свой взгляд на Маке.

Он был похож на Св.Сергия Радонежского на иконе в походной церкви на „Мириа". Синие глаза, прямой нос и рот, скрытый под длинной бородой с усами.

Мак молча кивнул.

- 30 - это Чувство в аспекте порицания: „вы" - толпа в отличие от „ты". Когда я говорю ты, я вижу в тебе другого „я", а когда я говорю вы, я просто констатирую, что вас мно­го. 30 означает - „я откладываю в сторону чувства к тебе и тебе, чтобы обратиться к вам обоим". Ведь каждый ангел - отделен.

- Учитель, - спросил Пит, подняв руку, хотя учитель её и не видел за Марией. - А разве лён и лень - однокоренные?

- Конечно, - ответил невозмутимо старик. - Не мечтай на уроке.

- Наконец, РО - Состояние в аспекте порицания: если ЛО нет как явления в наличии, то РО - нет как состояния: это не личность, а „они". РО означает: „я не вижу их как состояния, но они есть".

Мария.сидела впереди чуть сбоку от Мака и шевелила головой. Только теперь он почувство­вал, что значил вопрос мэтра, „она вас не отвлекает?"

В то утро, когда Митанни сидела на ручке кресла.

„Позавчера", - вспомнил он.

- А в чём разница, учитель? - спросил он не очень вразумительно.

- В каком смысле? - спросил мэтр, поглядев на него.

- Он имеет в виду 30 и РО, папа, - сказала Мария, тоже оглянувшаяся назад на Мака.

- 30 - в активе, а РО - в пассиве, - ответил мэтр. - чувство ты чувствуешь сам, а состоя­ние видишь в собеседнике. Если нет чувства, то у тебя, а если нет состояния, то у него. То есть нет его самого.

- Всё ясно, - сказала Митанни.

Голос был спокойный, как ручеёк. Все повернули к ней головы. Девушка сидела, чуть нагнув­шись вперёд. Она была так красива, что у Мака от неожиданности защемило под ложечкой. Пит всё держал руку, ожидая, что учитель его увидит.

- Папа, - сказала Митанни, - Пит поднял руку.

- Ну что ж, пусть выскажется, - сказал мэтр, повернувшись назад.

- А, почему ЛО - он, а РО - они?

- ЛО более определённо. Слева - актив, справа - пассив. И чем выше, тем определённей. Пос­мотрите на доску. ЛО ты знаешь конкретно, но его нет в наличии. А конкретно и значит в единственном числе. А РО ты знаешь обобщённо, и поэтому их неизвестно сколько. Понял?

- Угу, - сказал Пит.

- Вы сейчас не очень улавливаете непосредственный смысл звуков, и поэтому воспринимаете всё это больше как абстракцию. Но если бы вы прошли определённую духовную подготовку, то начали бы понемногу воспринимать непосредственно перетекание смысла из звука в звук.

- Как мы, папа? - спросила Мария.

-Да, - сказал мэтр. - Но полное погружение в живой язык возможно только под благодатью. Перейдём к глаголам.

БЭ

- быть

/

МЭ -

иметь,

ДЭ

- давать

/

ЛЭ -

позволять,

ГЭ

- брать

/

НЭ -

получать,

ЗЭ

- ждать

/

РЭ -

существовать

Вопросы есть?

- Какая разница между быть и существовать? - спросил Мак, по инерции подняв руку.

- Есть Творец, а существует Творение. - Возьмём слово “рага”. Это существительное означает „состояние, вытекающее из качества": корень слова находится в его конце, а вершина - в начале. Потому что Господь действует от причины к следствию, а мы - наоборот, - сказал мэтр, предупредив вопрос Мака. - Иначе говоря, это состояние, вытекающее из вовлечённости с Богом: царь. Впрочем, царь можно сказать по-разному, и „царь" означает разные вещи в себе. Живой язык свободно обра­зует больше двух миллионов трёхсложных слов только из логических, то есть согласных зву­ков. А ведь есть ещё смысловые звуки, то есть артикуляция голоса в отношение. Рега - царь, вызывающий сочувствие, или руга - царь, вызывающий злорадство.

В языке Хомера у древних эллинов, который образовывал слова подобным способом, было до трёхсот тысяч слов. Но это уже не райский язык.

Мак поднял руку.

Он уже начал привыкать к этой загромождённой оборудованием рубке. Ему почудилось, что он находится не на маленьком хрупком судёнышке размером со шлюпку в звездолёте, а в обычном классе.

Только небольшом.

- Что больше, дистанция между нашим языком и древне-эллинским, или между древне-эллинским и первобытным?

- Первая дистанция несколько больше. И ещё больше в случае с латинским. Не забудьте, что нет движения без ускорения. Движение без ускорения равно покою. Впрочем, иногда и с ним тоже.

Губы Пита сами собой расплылись в улыбке.

- Нет, серьёзно, - сказал старый учитель, поглядывая на Пита. - Всё это весьма относи­тельно. Мы с вами тоже падаем в бездну глубиной в 3300 парсеков.

Мария сидела лицом к экрану, и не загораживала Пита своей спинкой от кресла. На мгновенье воцарилась тишина, как будто ангел пролетел.

- Теперь заметьте возвратные формы: здесь отрицание ещё более наглядно, чем в местоиме­ниях:

БЫ* — быть-ся ----------- МЫ* - иметься,

ДЫ* - даваться ----------- ЛЫ* - позволяться,

ГЫ* — браться ------------ НЫ*- получаться,

3Ы*- ждаться ------------ РЫ* - существовать-ся.

Только в первом и последнем случае у нас нет соответствующих глаголов, ибо они замыкают круг Бытия-Существования, смыкаясь между собой. Это указывает на то, что нельзя не быть - и следовательно, нельзя не существовать. Нельзя быть и не существовать, и нельзя существовать и не быть. Нельзя быть и не иметь отражения, и нельзя быть отражением и не иметь перед собой того, кто отражается. Иначе говоря, в точке Б-Р первое измерение Творения „есть-нет" переходит во второе „туда-сюда", а чистое отрицание Субстанции „не" - в возвратное отрицание Формы „ся".

- А если я скажу „как тебе существуется"? - поднял руку Мак.

- Ты признал, что Б-Р является одной точкой, а не двумя. Р не видно за Б. «Бера» означает бытие, выведенное из существования: Бог, увиденный в Творении: Вера и Veritas.

Итак, БЫ* или „быться" означает бытие, обратное Богу: небытие, а РЫ* или „существовать-ся" означает существование, обратное Творению: несуществование, - Ничто и Ничего, анти-бог и антимир. Абсурд и фикция. Кстати, некоторые считают, что антимир существует. В известных пределах, конечно. А вы как думаете?

- Наш учитель говорил об одной статье в „Вопросах философии". Но он в это не верит, - сказал Мак.

- Комиссар Похлёбкин, - добавил Пит.

Мария фыркнула.

На её втором родном языке это слово звучало ещё смешнее, чем на русском. Родители её папы жили на Земле, в Белой Роси.

Но они давно умерли.

- Чего ты? - немного обиделся Пит.

Он вспомнил добродушное лицо всегда весёлого Ивана Ивановича, и как он поехал на „капле-н" искать Петьку Симакова в Заполярье Алькамессы. Не послушав примула.

„Вот это планета так планета", - подумал он без слов.

Даже дух захватывало.

Как в сказке... особенно в Заполярье. Когда они пробирались на вездеходе по прозрачным как хрусталь торосам, ему вспомнилась «Снежная королева».

«А вдруг она там и была?» - пришло ему в голову.

Он почувствовал холодок в спине.

Хотя он был совсем далёк от мистики. Наоборот, Пит не признавал никаких сверхестественных явлений. Правда, он их повидал, и немало.

Только не признавал за таковые.

- Не забывай, Пит, что у твоих одноклассниц родной язык рос, - пожурил его старик.

Пит немного потускнел, молча уткнувшись в свою тетрадь. Он ещё не привык ещё к этой мысли. Да и вообще... не только к этой.

„Одноклассницы", - подумал он. - „Как будто в школе".

Ивана Ивановича ректор за это понизил в ранге. Но он и не думал унывать. Он относился к жизни совершенно по-философски.

И весело.

- Эти возвратные формы, друзья мои, являются наклонениями, а наклонения — временами. Вы проходили первичные наклонения? - обратился старик к Маку.

- Нет, - ответил Мак. - Только в кружке.

- А, - понимающе кивнул головой мэтр. - А мы уже давно... так что можно повторить. - Верно, Пит?

- Угу, - сказал Пит.

Его не увлекала лингвистика. Из всех предметов его увлекали только боетактика, походные навыки и физподготовка. А после них литература, на которой можно болтать что хочешь.

Почти.

- Тогда начнём, сказал старик. - Сказать „Меня нет как Творца" - всё равно, что сказать „Я могу", ибо иначе некому было бы говорить. Обратная логика Бытия, не так ли, Пит?

Пит кивнул.

Про обратную логику Бытия он слышал, только мельком. На лекции по философии. А с уроком ему повезло. Он заболел гриппом.

Но у него была хорошая память.

- Если я есмь, то Я есмь, - проговорил он, почувствовав, что от него ожидают. - А если Я есмь, то небытия - нет.

- Хорошо, - довольно сказал учитель. - Далее. Сказать „я имеюсь" - всё равно, что сказать „я позволяю". Итого, БЫ*- могу, а МЫ*- позволяю. „Я даюсь" - всё равно, что „я хочу", а „я позволяюсь" - всё равно, что „я имею право". „Я берусь" - всё равно, что „мне надо", а „я получаюсь" - всё равно, что „я обязан", - спокойно продолжал старик. - „Я ожидаюсь" - всё равно, что „я должен", а „меня нет как творения" - всё равно, что „мне можно". Согласно той же логике бытия. Если нет небытия, то нет и несуществования. Есть абсолютный Свет, но нет абсолютной тьмы. Итак, мы начали с „я могу", а кончили - „мне можно" . Посмотрите на доску:

БЫ* - могу --------- MЫ* - позволяю,

ДЫ* - хочу --------- ЛЫ* - имею право,

ГЫ* - мне надо ---- НЫ* - я обязан,

ЗЫ* - я должен ---- РЫ* - мне можно.

Только на самом деле - это неопределённые формы, в другом наклонении - добавил он. - Слева - актив, справа — пассив. Как вы наверно знаете, время - больше земное, чем небесное понятие. А ещё больше — преисподнее. Поэтому в нашем праязыке оно прямо не присутствует, а передаётся через наклонение: настоящее и будущее - чередуются в активе, а страдательный залог и прошлое - чередуются в пассиве. Соответственно,

БЫ* и ГЫ* - настоящее, ДЫ* и ЗЫ* - будущее,

МЫ* и НЫ* - страдательный залог, ЛЫ* и РЫ* - прошлое.

Чтобы осмыслить связь наклонений и времён, вы должны представить себя на месте ангела. Это трудно, но в принципе возможно. Для начала вам надо усвоить, что „я делаю" - потому что могу или мне надо, „я сделаю" - потому что хочу или должен, „Со мной что-то сделали" - потому что я позволяю или обязан, и „я сделал" - потому что имею право или мне можно.

- А сослагательное наклонение? - спросил Мак.

- Ангелы в шестьдесят раз чувствительнее нас, и соображают в шестьдесят раз быстрее, но сами при этом - очень простые существа. Такие же простые, как Господь. Поэтому сослагательного наклонения нет, Мак.

- А повелительное? - спросил Пит.

- Повелительное можешь образовать, если поставишь наклонение «надо» или «должен» во второе лицо. - Успокойтесь, братцы, - сказал учитель в чёрной рясе, заметив на лице Мака следующий вопрос. - Потом спросите... Возвратная форма образуется особым возвратным местоимением после глагола, так же, как и у нас - только само местоимение не редуцировано, естественно. А местоимение это образуется из слова ЗА и любого из восьми обычных местоимений. То есть, означает буквально „чувство-я", „чувство-мы" и так далее.

Логическое отрицание бывает двух видов: отрицание действия и отрицание отношения. Грубо говоря, когда вы замечаете: „Он не дурак", вы имеете в виду или своё отношение к нему, или его действия, не так ли?

Отрицание действия образуется любым наклонением, лишённым своей гласной - причём не только в глаголах, но и в любой части речи. А отрицание отношения образуется соответствующей гласной в начале слова как части речи.

Итак, образуя глагол, вы сначала, то есть в самом конце, ставите соответствующее отрицание, если оно есть, потом - лицо в виде соответствующего местоимения, потом - наклонение, а потом - основу с глагольным окончанием на „э", ибо все эти суффиксы может иметь также и существительное, и причастие, и деепричастие. Впрочем, в более простых словах их может и не быть - как в глаголе, так и в остальных активных частях речи. Слово с окончанием на „э" - просто неопределённая форма глагола.

Таким образом, нигэллы* - неопределённая форма глагола нигэ в наклонении „иметь право" и в отрицании „не надо". Если вы понимаете, что я имею в виду.

- А вам не кажется, друзья мои, что мы что-то упустили? - сказал вдруг старик, осмотрев по очереди двух девочек и двух солдат. - Мы ведь должны ещё рассмотреть падежи. Так что давайте-ка вернёмся немного назад.

Мария оглянулась направо и фыркнула.

На лице Пита отразилось безыскусное огорчение. Она определённо чувствовала к нему какую-то симпатию. Ей так нравилось наблюдать за ним.

- Тихо, Мария, - сказал мэтр. - Смотри на меня.

- Хорошо, папа.

- Вы не задумывались, почему мы говорим колесо, колеса, колесу, о колесе, но - колесо-м? Ведь, между прочим, „м" - самый стойкий согласный звук.

Maк поднял руку.

Старик объяснял всё очень сжато, и ему не всегда удавалось вовремя ухватить суть того, что он говорил. Но на этот раз он решил спросить.

Учитель кивнул, утвердительно опустив веки.

- Ведь первый согласный — Б? Самый твёрдый?

- Я сказал - самый стойкий, Мак, - ответил старик, крякнув. - Самый твёрдый - чугун, а не сталь. - А вообще, вы разве не знаете, что такое вокальные согласные? В отличие от невокальных? Ну ладно...

Вокальная согласная - это пара муж-жена, в которой рыцарь служит даме. А невокальная -это пара муж-жена, в которой дама служит рыцарю. Поэтому-то первая - более стойкая, а вторая - более твёрдая.

- А что лучше? - спросил Пит.

- Ты выбираешь между выносливостью и силой, между прочностью и твёрдостью, между долговечностью и крепостью, - сказал старик. - Что тебе больше нравится.

Мария с интересом посмотрела на Пита. Митанни за учителем витала где-то в облаках. Мак задумался, сидя на своей серой кожаной табуретке.

- Крепость, - неуверенно сказал Пит в ответ на вопросительную интонацию последней фразы.

- Вообще говоря, выносливость, прочность и долговечность ставятся выше, чем сила, твердость и крепость, - потому что первые представляют собой цель, а вторые - средство. - Не так ли, милые? - добавил мэтр, посмотрев в глаза Маку.

Мак машинально кивнул головой. Ему надо было немного времени, чтобы переварить последнюю мысль седобородого старца.

- А в чём разница между прочностью и крепостью? - сказал он чуть погодя.

- В данном случае - в том, что прочность означает противостояние длительному воздействию а крепость — сильному. Например, наша тарелка - прочней, чем танк. Но танк - крепче.

- Но тогда у него больше шансов, - сказал Мак.

- Больше-то больше, - сказал мэтр, поглядев на него из-под седых бровей. - И у щита больше шансов, чем у рыцаря за ним. Только ведь тебе важнее не щит.

- Хм, - немного удивлённо хмыкнул Мак.

„А как же тогда главенство мужа?" - подумал он.

Мария стала с интересом разглядывать его. Под её настойчивым взглядом он немного поглупел и не сразу смог собраться с мыслями.

- А что значит „любить больше жизни", Мак? - ответил старец на невысказанный вопрос и взглянул на девочку возле него. - Кого ты больше любишь, её или себя?

Этот вопрос застал Мака врасплох. Он не сразу понял, о чём идёт речь. Вопрос имел некоторый двойной смысл. Вместо ответа он слегка покраснел.

- Тайна Бытия состоит в том, что обе Его половины не могут жить друг без друга, и потому равноценны, - сказал старик. - Я же сказал, „тайна", - добавил он мягко на повисшее в воздухе недоумение.

Митанни тоже уставилась на Мака большими и тёмными как вечернее небо глазами. Она ещё не видела его таким смущённым и озадаченным.

Да и Пит вообще-то тоже.

- Всё ясно, - брякнул он.

- Конечно, - сказал мэтр задумчиво. - Главный не значит „самый важный", и наоборот. Вы это знаете на опыте.

- Уже перемена, папа, - сказала Митанни, следившая последние три минуты за зелёными стрелками круглых часов над дверью в тамбур.

- Спасибо, милая, - сказал старик в чёрной рясе с шестиконечной серебряной звездой на толстой цепочке. - Сделай мне чаю.

На часах было десять минут одинадцатого.

*********

- Пит, это ты сырок, стырил? - сказала Митанни приторным голосом.

Холодильник был пуст.

Все три стеклянные полки и узкие белые полки на дверце сияли бесполезной холодной чистотой. Холодильник работал бесшумно.

- А ты в буфете посмотри, - посоветовала Мария, слегка раскачиваясь на подлокотнике кресла.

Ребята болтались без дела в рубке. Последнее время старик сразу после ужина удалялся в свою каюту, и никто его не видел до самого утра.

До отбоя было ещё два часа.

- Я к ним не питаю пристрастия, - заявил Пит.

Он сидел на полу возле двери в тамбур и от нечего делать в третий раз разбирал свой свольвер. Первые два раза были в понедельник и в среду.

Вчера вечером они смотрели „Весну на Заречной". А сегодня было воскресенье, и оно уже кончалось. Питу было немного жаль.

- Чего ты с ним возишься, - проговорил в сердцах Мак.

- А где же он? - растерянно сказала Митанни, стоя перед раскрытым холодильником и накручивая себе на палец шнурок на поясе.

Обе девочки были в своих серых домашних байковых костюмах. Мягкая байка почти не выдавала невесомую как травинка фигуру.

- Это я, - признался Мак, чуть покраснев и привстав с табуретки возле буфета. - Случайно.

Толстая серая табуретка немного отъехала. Она была на одной ножке. Митанни повернула к нему большие глаза, полные детского удивления.

- Зачем? - спросила она.

- Ну... - пожал он плечами.

- Это он с голоду, - съязвил Пит, снимая со ствола осевой блок и разглядывая его, как булыжник, о который он споткнулся по дороге.

Темновато блеснул подающий диск. Свольвер был устроен довольно просто, не считая электронного блока, который не разбирался. А если надо, просто заменялся. Он был размером с детский стеклянный шарик.

- Я так просто, - сказал Мак.

- Понятно, - сказала Мария, качнувшись.

Мак чуть отъехал к стене, прислонившись к ней спиной. Митанни всё смотрела на него, слегка наклонив голову набок. Тяжёлые льняные волосы поднимались от тонкой шеи к серебряному обручу и спадали оттуда вниз до плечей. Как водопад из белой меловой воды, который они видели на Линке в скоплении Сторожевого.

„Интересно, почему этот обруч блестит, а у Марии сетка тёмная..." - подумал Мак.

Посмотрев в синие ночные глаза девочки, он на мгновение потерял нить своих мыслей. Он о чём-то собирался спросить...

- Давайте мечтать? - сказала Мария чуть тягучим голосом, снова качнувшись.

Иногда она растягивала гласные, выговаривая их как на мерро. Вообще, старик тоже чуть растягивал слова, но не так заметно.

Наверно, научился от них.

- Как?.. - не понял Мак.

Пит поднял голову.

В полутёмной рубке было прохладно, как в осеннем лесу с устеленной жёлто-красными листьями влажной землёй.

- Как все мечтают, - сказала Мария, выпятив губу. - Ты что, не знаешь?

- Не-а... - сказал неуверенно Мак, не совсем представляя, что она имеет в виду.

- Ну научишься, - утешила она его. - Чур я первая.

- Убирай своё барахло, Пит, - сказала она, соскользнув с подлокотника в чашеобразное кожаное кресло серого цвета.

Её байковый костюм был чуть потемнее кресла, но того же оттенка. Митанни уселась на холодильный ящик, поджав под себя одну ногу и болтая другой.

- Лучше я, - предложила она, так же растягивая слова. - А то ты опять про волшебный горшок начнёшь.

Её голос был тоньше, как у двенадцатилетней девочки. Впрочем, разница была небольшая. Скорее в выражении, чем в остальном.

- Ну и что? - возразила Мария. - А ты про летающий торт. - „Я еду на кареты", - подтрунила она.

Пит защёлкнул обратно распределитель и поднял с пола осевой блок. Мак взглянул на Митанни. Но девушка на белом эмалированном ящике уже унеслась куда-то далеко-далеко. В далёкоё детство в старом доме с причудливой крышей, у синего как индиго моря. На экране позади Марии сверкали невыразимо красивые звёзды.У самого края, возле двери в их каюту, мерцала розоватая Альтаира.

- Где бы ты хотела очутиться, в один миг? - спросила она.

- У тётушки Виллины, - сказала Митанни, не раздумывая. - А ты?

- А я - в сказочной стране, - сказала Мария. - Там, где Буратино.

- Тогда я тоже, - сказала Митанни. - Или в „Незнайке".

- В Солнечном городе? - невинно спросила Мария, косо взглянув на Пита.

Он всё сидел на полу перед ней на беловатом плиточном полу с осевым блоком в руках. Пол был довольно тёплый, с подогревом. Пит был немного измазанный, от свольвера.

Как Пёстренький.

- Да ну тебя, - сказала Митанни - В Цветочном.

- А я - в Зелёном.

- А я - в Лланмайре, - сказал Пит. - Когда я был маленький.

- А прошлое тоже считается? - спросил Мак.

- Угу, - подтвердила Мария, кивнув. - Всё считается.

- И будущее?

- Угу.

На Мака обратились распахнутые тёмно-синие глаза. На этот раз они распахнулись так широко, что длинные тёмные ресницы чуть подрагивали над синей бездной.

- Ты думаешь, оно лучше, Мак? - серьёзно спросила девочка.

- Не знаю... - сказал он.

- А я знаю, - сказала она. - Только не скажу.

- Почему? - буркнул Мак, пожав плечами.

- Нельзя.

Она серьёзно смотрела на него. У него появилось ощущение, что она и вправду знает, что с ними будет через много лет.

По крайней мере, с ним.

- Здрасьте, - певуче сказала Митанни. - Это не по правилам.

Пит хохотнул и уставился на Мака круглыми зелёными глазами. Он не глядя автоматическим движением защёлкнул ствол.

- А откуда ты знаешь? - спросил Мак, с недоверием глядя на невозмутимую девочку с золотисто-ржаными локонами под тусклой серебряной сеткой.

Полукруглая сетка с большими ромбовидными ячейками удлинённой формы была из кручёных серебряных спиц. Прижатые к голове тёмно-рыжие волосы спускались из-под неё, касаясь тонкой шеи.

- Оттуда, - сказала она. - А ты где хочешь очутиться, Мак?

- А-а... - протянул он. - Нe знаю... наверно, в прошлом.Когда не летали в космос.

- А чего там хорошего? - хмыкнул Пит.

Он любил походную жизнь.

Особенно настоящие путешествия в прошлое, на новые планеты. В основном в кайнозойскую эру. Но заходили и дальше, в древнюю эпоху. На всех четырёх геоорбитах. Он уже побывал в трёх новых геосистемах и в двух старых, и ещё в одной ксено-системе. И на Венде. И надеялся увидеть ещё много всего, до своего ухода в Имперскую Стражу.

Жениться он пока не собирался.

- Ну-у... - сказал Мак. - Везде были леса и мало людей. А города маленькие, и окружённые стенами... Из белого камня. В лесах водились великанские вепри и лоси, стояли замки, а иногда встречались разбойники. Целыми шайками.

- А города в дубовых лесах? - спросила Мария, качнувшись в кресле.

- На море, - сказал Мак. - Ещё там были рыцари, колдуны, неизведанные земли, заводные дубовые самолёты длиной с ладью, Змей Горыныч, парусники, деревянные вёдра с коромыслами, медовое варенье, шишаки, волшебные дрожжи, святые отшельники и разноцветное войско с длинными вымпелами.

- Когда это? - спросила Митанни.

Она уже видела всё это как будто наяву.

Особенно войско из тридцати рыцарей на росистой зелёной поляне перед тёмным лесом, в ярких разноцветных плащах. Из-под блестящих стальных шишаков вились белокурые волосы. Один сбоку был в белом плаще с красным крестом в круге.

- Наверно, в Серебряном веке, - сказала Мария. - Помнишь, папа рассказывал?

- А сколько он может пролететь? - спросил Пит.

Он знал, что это сказки, но всё же было интересно. Про дубовые самолёты он слышал в первый раз. С пропеллерами, что ли?..

- Самолёт? - сказал Мак. - Часа четыре, самое меньшее.

- На резине, что ль?

- Не, - сказал Мак. - У него пружина из металла язь.

- Врёшь ты всё, - сказал Пит.

- А это всё и так есть, - сказала Мария.

Она сидела, перекинув ноги через подлокотник. Мак говорил о далёком прошлом, а ей почудилось настоящее. Прямо сейчас.

- Где? - спросил Мак.

Он так не думал.

Глупо было верить, что где-нибудь даже на малонаселённой планете сохранились парусники или деревянные вёдра.

Не говоря уже о рыцарях в разноцветных плащах.

- Везде, - невинно сказала она. - Только понемножку.

- А галеоны с окошками? - спросил он иронически.

- На Станне, - сказала она. - Только не язь, а вязь.

- Ты же про это не говорил, Мак, - сказала Митанни. - А что это такое?

- Это такие корабли, - вставил Пит.

Он защёлкнул держатель и поднялся с прохладного пола. Со своим внушительным свольвером и в домашних тапочках он выглядел как-то нелепо.

- Давай в дурака сыграем? - предложил он.

- Сиди лучше, Пит, - сказала Мария. - Сейчас будет твоя очередь.

- Галео-оны? - протянула Митанни. - А я читала про галеоты. В книжке „Красный цветок".

- На Станне? - удивился Мак. - Откуда ты знаешь?

Он каждый раз удивлялся, слыша от девочек что-нибудь совершенно неизвестное ему. Как будто они были октябрята, а не суб-практикантки с двухлетним стажем.

Пит хмыкнул и чуть сгорбившись пошёл зацепить свой автомат.

- Мы это учили, - сказала Мария. - Давно-о уже. Мак удивился ещё больше.

- По какому? - спросил Мак.

Ему представились три галеона в густо-синем темном море, разворачивающихся в сторону красного заходящего солнца. Тёмные гладкие бока поблескивали в мягком закатном свете, а на высокой корме развевалась полоска алого вымпела.

- По географии.

- Экзогеографии? - уточнил Пит от „вешалки" на стене над горбатым деревянным сундуком анализатора.

- Нет. Просто географии, - сказала утонувшая в большом кресле девушка с тёмными синими глазами.

Серые кожаные подушки были мягкие, как пух. По бокам округлых боков кресла блестели в пазах автозахваты, по два с каждой стороны.

- Расскажи ещё, Мак, - попросила завороженная как сказкой Митанни. - А я тебе конфету дам.

- У тебя же нет больше, - сказал он, прыснув.

- Ей папа ещё дал, - подтвердила Мария, опустив ноги и повернувшись к Маку лицом. - Только рассказывай по-настоящему.

- А про чего? - снова удивился Мак.

- Ну, про то, что ты там делал, - деловито сказала девочка.

- Я? - чуть растерянно повторил он. - Ну ладно...

- Сначала купил бы лошадь... - проговорил он, задумавшись. - Только три. Для Пита и Криса тоже.

- А для нас? - враз спросили девочки.

- А вы разве тоже?.. - опять удивился он.

- Сначала надо денег достать, - хозяйственно заметил Пит.

- А разве нет? - сказали девочки, уставив на Мака большие глаза.

Как потемневшее синее море.

Он сидел на табуретке между ними, а Пит уселся в кресло старика, чуть покручиваясь ногой об пол то в одну, то в другую сторону.

- Ну... вы тоже, - сказал Мак, совсем смутившись. - Только потом.

- А, - промолвила Мария.

Митанни не отводила от него больших глаз. Он уже не видел тёмно-серого костюма сидящей на холодильнике девочки.

И всего остального.

- Да-а, - протянул он, стряхивая с себя наваждение и глубокомысленно посмотрев на потолок, плавно переходящий в экран обзора.

В нём сверкали звезды.

Малый аппарат дальнего плавания тормозил в расстоянии недели от системы Агни. Цифры в окошечке с блестящим бронзовым ободком показывали „1,06". Такова была сила тяжести на Агнимессе.

- Ну вот, сначала достанем денег... Лучше всего вступить в войско местного короля, а потом - уйти и стать странствующими рыцарями.

Мак говорил и ему почему-то казалось, что это и есть его настоящее призвание. И что когда-то так оно и было. А может быть, прямо сейчас...

- А куда вы поедете? - кротко спросила Мария.

- Вас искать, - сказал Мак, немного покраснев.

Он совсем забыл об их клятве.

Правда, говоря о странствующих рыцарях, он смутно подразумевал ещё какую-то цель. Но пока не знал, какую. А теперь догадался.

Навсегда.

- А где вы будете? - спросил Пит.

- Где-нибудь, - сказала Мария. - Там же.

- Почему? - тупо спросил Мак.

- Просто так, - сказала Мария. - Рассказывай, Мак.

Она сказала это так, как будто он только для этого здесь и сидел. Свет в рубке мигнул, и вместо плафонов на потолке включились боковые светильники. Стало ещё темнее и таинственнее.

Старик включил подзарядку.

- А я буду в замке жить... - сказала молчаливая Митанни, смотря куда-то вдаль сквозь дверь в каюту на том конце рубки. - Среди зелёных миндальных лесов за горами и долами.

„Это точно", - подумал Мак.

А Пит почувствовал то же нутром.

Поглядывая на сидящую на белом холодильнике девушку с ниспадающими льняной волной волосами под блестящим серебряным обручем, он подумал, что ей больше пошло бы быть принцессой.

Чем охранницей в НУ.

- Потом поедем по пыльной вечерней дороге прямо в сторону красного заходящего солнца, - сказал Мак. - Я в старой кожаной куртке, а Пит с Крисом - в побитых и потемневших кольчугах. И на ужин у нас будет только одно печёное яйцо и корочка хлеба.

По лицу Митанни пролетела лёгкая тень. Она хорошо представила себе эту картину, с заснеженными горами на заднем плане. Кроме того, где они будут ужинать.

И чем.

- Яйцо курицы? - спросила она, раскрыв большие и тёмные как фиалки глаза.

- Тогда можно кабана подстрелить, - предложил Пит.

- Можно найти заросли лесного крыжовника, - сказал Мак. - Красного. Он такой круглый, с ворсинками.

- Крыжовник кислый, - недовольно поморщился Пит.

В данный момент ему не хотелось крыжовника. В частности, он был бы не прочь отведать сейчас поджаристой баранины.

С дымом от костра.

- Кабана есть вредно, - певуче сказала Мария, качнув головой. - Смотрите не заболейте.

В её голосе был укор.

Пит саркастически хмыкнул. Он лично имел на этот счёт другое мнение. Особенно сейчас, после вечернего чая с манной кашей.

- А если попадётся гном? - спросила Митанни. - Что вы будете делать?

- Надо его поймать, - сказал Пит.

- Ты ведь ловил уже, - сказал Мак. - Забыл, что ли?

- Надо было стрелять, - сказал Пит.

- Фиг в него попадёшь, - хмыкнул Мак:.

- Как это?.. - уставился на него Пит круглыми зелёными глазами.

Мак пожал плечами.

Он читал кое-что о гномах и прочем лесном народце. Впрочем, иногда это были огромные злые тролли или гоблины.

Высотой с дерево.

- Настоящего гнома не поймаешь, Пит, - серьёзно сказала Мария. - Но можно проследить, куда он скроется. Там бывает сокровище.

Она сказала это серьёзно, но Мак почувствовал смех. Ей нравилось подтрунивать над Питом. Он был такой простодушный.

- Золото, что ль? - спросил Пит.

Он тоже про это слышал. Среди стрелков, разведчиков и охотников Отдельного истребительного легиона ходили разные легенды.

- Самоцветы или золото, - сказала она. - Гномы же разные. Теперь Мак не мог понять, шутит она или нет. В её голосе появилась нотка сожаления. О чём-то сказочном и несбыточном...

- А в какой они ходят одежде? - спросила Митанни. - Ты не знаешь, Маша?

- Карлики? - ответила Мария. - Смотря какие. Одни в зеленых штанах с жилетами, а горные гномы - в кирпично-красных камзолах с деревянными пуговицами. И в швабских войлочных шляпах.

- А, - очарованно сказала девочка на холодильнике.

Теперь она сидела по-турецки.

Она наполовину пребывала в дремучем бору с зарослями дикого лесного крыжовника с трепещущими листочками и красными ягодами в полоску. Сквозь густую листву наверху просвечивали туманные золотые лучи, и заливисто щебетала красногрудая птичка.

Мак посмотрел на неё с некоторой завистью.

- А где вы будете спать? - спросила Мария. - На траве?

- Сделаем шалаш из веток, - сказал Мак, не успев спросить у неё о том, что она говорила раньше, перед этим. - И разведём огонь. А кони, в случае чего, разбудят.

Мария слегка хмыкнула, заметив его недоумение. По её лицу скользнула улыбка. Он не понял, в шутку она сказала о разных гномах или нет.

- А искры от костра летят и гаснут в чёрном небе... - мечтательно проговорила она.

„Откуда она знает?" - подумал Мак.

Впрочем, это было глупо.

Не родились же они в тарелке. За спиной у Марии горели звёздные россыпи. Чуть правее клубилось оранжевым светом облачко звёздного газа в скоплении Риведера. Маленький как избушка межзвёздный аппарат приближался к системе Агни. В ней были две разведанные новые планеты верхнего палеолита, по названию Агнимесса и Агнилена. Система была в скоплении Обручева, в зоне действия 7-го Дальнего легиона Западного царства. И группа поиска НУ сейчас тоже.

- Где-то в темени за шалашом у костра хрустят под зверем сухие ветки... Совсем тихо доносится уханье филина, - проговорил Мак. - А Пит ворочается на ложе из пахучих листьев двухсотлетнего вяза.

- А Крис дрыхнет как убитый, - ухмыльнулся Пит.

- Ой, нам пора укладываться, - сказала Мария, посмотрев на часы на стене. - Уже скоро отбой.

На часах было без двадцати минут десять. Старик никогда не проверял, как девочки соблюдают распорядок. В этом не было необходимости.

- А, - небрежно махнул Пит. - Старик уже спит всё равно.

Он знал, что мэтр любит вставать чуть свет, в четыре часа утра. Как будто здесь не тарелка, а дача тётушки Элли. Старый побелёный дом с черепичной крышей был на зеленом склоне крутого холма, а выше шёл тёмный лес. На самом верху был округлый как макушка луг, с ветхой сторожкой скраю.

Оттуда был хороший вид.

- Не говори так, Пит, - упрекнула его Митанни, дернув за короткую солдатскую стрижку за неимением косички.

Пит вытаращил на неё глаза. Тоненькая девушка в мягком сером костюме уже встала с холодильника и сделала это невзначай, проходя мимо.

- Надо вовремя ложиться, Пит, - поучительно сказала Мария, не поднимаясь с места. - А то получишь тройку по поведению.

- Хм, - скептически хмыкнул Пит. - А может чаю попьём?

- Не упрямься, Пит, - сказала Митанни, взявшись за спинку его кресла.

- Ладно, - вздохнул Пит, пожав плечами.

Ему просто не хотелось идти спать.

Укладывают ещё… как маленьких, в пионерлагере. Вообще-то он привык к отбою в десять часов. Но там было совсем другое дело. В каюте на шестерых ребят, прошедших вместе огонь и воду.

- Спокойной ночи, мальчики, - сказала Мария, оглянувшись.

Митанни уже не было.

Дверь тамбура в тени задвинулась, и снова стало темнее. Мария чуть потянулась у кресла и незаметно исчезла вслед за Митанни. Засыпая, Мак вспомнил ночную синь по-детски больших глаз. Пит долго ворочался с боку на бок и не мог уснуть.

*********

Когда Пит открыл глаза, было уже светло. В каюте горел неяркий свет, как будто от ненастного летнего утра. Когда небо обложило серыми тучами, и вот-вот пойдёт дождь.

- Пора вставать, - сказал Пит сам себе, и посмотрел на дверь в соседнюю каюту.

Он никак не мог привыкнуть, что она никогда не запиралась. Как и все двери в разведзонде Восточного царства ГV-10.

Почти.

Как-то они её заперли, но девочки очень удивились.Как будто нашли у них в чемодане деньги или бутылку шотландского рома.

Во время отдыха на Мее они с папой иногда ездили на стареньком автомобиле тётушки в уездный городок. Он был дальше в горах, и не больше их родной Арки с извивающейся полоской диких белых пляжей пустынного синего моря. Центр города был правда ниже, у пристани и ресторана „Алые паруса". Папа говорил, что от драндулета попахивает ромом. На самом деле это был просто спирт.

Денег у папы они почти не видели. Он был на полном госдовольствии. Как и тётушка Виллина, его ближайшая родственница.

А „Фиалка" обычно валялась за садом на покатой поляне среди кривых кизиловых деревьев.

Пит потянулся.

От пустого серого экрана раздался одинокий и протяжный звук свирели. Пит поднялся и сел на кровати с одеялом на плечах.

Было зябко.

На часах под иконами было семь минут восьмого. Будильник на столе показывал на одну минуту больше. Мак наверху похрапывал.

- Ну-с, девицы и рыцари, - сказал мэтр, чуть насмешливо обводя всех колючими синими глазками. - Готовы к трудовым будням?

Впрочем, Пита он видел, только когда тот нарочно высовывался, налегая животом на пульт. А сейчас Пит сидел и спокойно разглядывал свой рукав.

- Готовы, папа, - сказала Мария смешливым голосом.

Её жизнь была как разноцветная галька в прозрачной речной воде. И она помнила каждый камешек, как будто он был у неё в руке.

И вчерашний вечер тоже.

„Таня", - произнесла она в жёлтом свете двух медных ламп на стене. - „Кто тибе велее мил?»

„Пит."

Они обнялись, прижимаясь друг к другу, как два сплётшиеся побега вьюнка с фиолетовыми глазками. Вьюнки, которые растут на стене старой крепости.

„А мне - Мак."

Они стояли обнявшись и смотрели друг другу в большие глаза. А ночью Мария видела сон. Она его почти не запомнила. Сон был не тревожный, но что-то в нём было на так...

- Тогда начнём спецкурс по Истории, - сказал мэтр. - Извольте слушать и делать заметки.

Митанни на секунду замерла с откусанной конфетой во рту. Зелёный фантик валялся на утопленном столике пульта. Красные губы на овальном лице образовали букву „о".

- А геология, папа? - спросила Мария, повернув к нему голову с голубыми бантами.

Банты висели на двух спускающихся из-под тусклой сетки косичках. В глубине души она считала, что косички гораздо красивее её золотисто-ржаных локонов.

- А геология во вторник, - ответил мэтр. - Запишите новое расписание.

На экране перед ними появилось недельное расписание уроков. Пит вынул из папки дневник и принялся аккуратно его переписывать, навалившись на пульт и слегка высунув кончик языка.

- А для чего, папа? - спросила Митанни, начав жевать конфету.

Это была „Белочка". Папа покупал их в уездном городке Ромске, утопающем в буйной зелени среди гор. До него было три часа езды по горной дороге.

- Для чего История? - повторил старец задумчиво. - Чтобы не было сомнений, - сказал он, помолчав. - Ведь сомневается ум, а не сердце. Достали тетради?

Митанни рассеянно кивнула и полезла в папку за толстой тетрадью в коленкоровом переплёте. У неё была красная.

Про дневник она забыла.

- Не больше шести вопросов за урок, - предупредил старик, поглядев на Мака из-под седых бровей. - А остальные после урока.

Мария обернулась на Мака. Он нагнулся, понижая свою табуретку до нужного уровня. После этого он придвинулся к серому пульту.

Возле самой Марии.

- История - это круг, состоящий из кругов до седьмой степени, - начал старец в чёрной рясе. - Круг этот называется Год Вечности, состоящий из кругов Сезонов, Месяцев, Недель, Дней, Времён Дня и Часов. В Вечности два полукруга Полугодий, семь Сезонов, в Сезоне триста шестьдесят Месяцев, в Месяце пятьдесят Недель, в Неделе пятнадцать Дней, в Дне четыре Времени, и в каждом Времени - своё число Часов: в Утpe - шесть, в Полдне - четыре, и в Вечере — два.К Сезонам и Временам мы ещё вернёмся. Да, только не путайте Недели с количеством заселяемых систем, которых пятьдесят две.

- А в ночи? - спросила Мария, видя, что он остановился и снова задумался.

Старик покосился на Пита. Пит наклонился над партой, усердно записывая всё, что он говорил. По тетради он лучше запоминал, чем на слух.

- А в Ночи - двенадцать, - сказал старик, погладив белую бороду. - Но только очень коротких: когда мы спим, время проходит быстро. И во сне видим всё, что было на закате и всё, что будет на восходе. То есть, вечером и утром в космическом смысле. Ибо Ночь - это не только отпечаток предыдущего Дня, но и будущего утра.

Мария хотела что-то сказать, но оглянувшись на Мака, подняла руку. Старик сунул руку под пульт, сделав воздух прохладнее.

С морским привкусом.

„Семейственность", - подумал Мак с завистью.

Он часто скучал по дому и особенно по своей прошлой жизни в Лланмайре. Когда они с Kpисом и Питом ходили в школу.

- Ну? - сказал старец.

- А провидческие сны, папа?

- Одно не мешает другому, - сказал старец. - Иногда.

Он пожевал губами.

Он прекрасно знал свою дочку. Что за провидческий сон она видела прошлой ночью? Всё, случилось с ней раньше, он знал.

Давно.

- Реальность — одна, - ответил он. - А всякое целое является таковым благодаря частичной тождественности его частей. Частичная тождественность - это то, что связывает их воедино. И связь эта называется отражения, отпечатки и тени: иной тождественности в Творении нет. Что и естественно.

Человек и зеркало - одно целое, когда он в нём видит себя.

Ухо и нога относятся к одному телу потому, что у их клеток - одинаковые гены.

И тень человека - одно целое с ним, потому что без него её нет.

Итак, те же связи видим и в Истории: круг Вечности - одно целое, потому что связаны как звенья одной цепи: одно в другом. И наоборот...

Девочка рядом оглянулась на Мака большими синими глазами. Он вдруг понял, что так он никогда не влюблялся. Никогда в жизни.

- ...в круге Вечности всё связано, потому что он - одно целое: единое Отражение Единого Творца. Но сначала - немного о времени.

В Дне Вечности 14700 лет. Это - основной цикл, ибо жизнь состоит из дней, а не из часов или лет. Впрочем, наши годы - лишь отражения единого Года.

Как вы понимаете, из этих 14700 лет 12600 являются Днём, а 2100 – Ночью. В Ночи отпечатывается её День и Утро следующего Дня. Ибо в Творении всё связано.

Двенадцать старцев - Днём, и двенадцать старцев – Ночью. Это - двенадцать Апостолов двенадцати колен Земли. Первые - Днём наяву, а вторые - Ночью во сне. Каждое колено царствует один Час, и он же месяц. Ибо День - полное отражение Года: всего пять степеней видим в отражённой Реальности, а две - скрыты под её зеркальной гладью. Пять степеней от Года до Дня, его отражения: ибо пять означает Конец: число Творения, означающее Завершение или Смерть.

Мак вспомнил дерево с двенадцатью плодами на каждый месяц. Из того, что говорил старик, он знал только половину.

- А тринадцатое колено, Валентин Росгардович? - спросил он, подняв руку.

Старик с довольным видом поглядел на него. Он давно понял, что Мак - первой Касты. И думал, что Бог послал ему ученика.

- Правильно, - сказал он. - Двенадцать колен видимы в дневной половине Земной сферы, и одно колено невидимо в ночной половине Земной сферы. Дневная половина Земной сферы - Земля и её ветви, а ночная половина Земной сферы - Марс и его ветви. Но, конечно, и те, и другое присутствуют друг у друга как отражения, отпечатки и тени. Ведь Земная сфера - тоже едина.

- Но не будем отвлекаться, - продолжал мэтр, степенно поглаживая свою бороду и оглядывая всех колючими синими льдинками. - Итак, каждый Час - по 1050 лет, но царствуют колена попарно, по 2100 лет. Как и положено свидетелям Творца, - добавил он, заметив вопрос в глазах у Мака. - А 2100 лет - это одна седьмая Дня как Недели: ибо каждое сердце содержит ум, и каждый ум несёт в себе сердце.

Шесть пар - и шесть дней.

Как вы можете догадаться, нижняя и верхняя триады обоих кругов времени имеют мужскую природу, а середина, или ось времени, - женскую. Которая и является определяющей, так как число Времени - семь: число сердца, а не ума. Хотя... - пробормотал мэтр, увидев простодушное лицо Пита. - Возможно, и нет.

Пит выглядывал из-за зелёного эмалированного шкафа “Оки», лёжа боком на сером пульте и положив голову на ладонь.

- Ну что ж, - сказал мэтр, вздохнув. - Время состоит из целого и частей. Целое - это Единица, или: Единый круг, а части - это единицы, или единичные круги. Единым кругом измеряется Вечность, а единичными кругами измеряется человеческая жизнь. Единый круг иначе называется кругом Вечности. Он никогда не повторяется, ибо он - один, а единичные круги повторяются, ибо их много. То есть они разные, - пояснил он, взглянув на Пита.

Тот старательно писал в своей тетрадке. Старик поглядел на других учеников. Все делали то же самое. Кроме Митанни, которая зачарованно смотрела сквозь стенку куда-то вдаль.

Но она всё запоминала из конспекта Марии.

- Конечно, единичные круги являются различными отпечатками Единого круга - так же, как сотворенные духи являются различными отпечатками Творения. И все круги времени имеют в основе число семь, то есть имеют семь степеней, образующих две триады и середину, или ось времени. Каждая триада имеет форму треугольника с двумя цельными мерами в основании и одной дробной мерой в вершине. Обе триады отражают одна другую. Нижняя триада - это час, время дня, день, а верхняя триада - это месяц, время года, год. И соответственно с большой буквы в Едином круге. А ось круга - неделя.

Неделя - женское основание Времени, а две триады вокруг неё - мужская основа Времени.

- А седьмой день, мэтр? - спросил Мак, подняв руку.

Он тоже записывал всё в тетрадь. Этому их научили ещё в средней школе. Которая осталась в таком далёком прошлом...

- А седьмой - выходной, - серьёзно ответил седобородый старец.

Пит хохотнул и откинулся на спинку кресла, чтобы его не было видно. Старец заглянул за шкаф, слегка наклонившись над пультом и подняв брови. Мак не удержался и фыркнул. Ему вдруг вспомнился кот из мультфильма „Том и Джерри". Старец перевёл взгляд на него. Обе пары больших тёмно-синих глаз сделали то же.

- Ну-с, - поджал губы старец.

Мак слегка порозовел под взглядом его колючих глаз. Пит за шкафом молчал, зажав рот рукой. Чтобы не смеяться, он прикусил себе язык.

- Он больше не будет, папа, - насмешливо сказала Мария.

Она повернулась на кресле к старцу. Мак смутился чуть больше. Он не понял, о ком она говорит. Он вообще-то и не смеялся.

По-настоящему.

- Хм, - хмыкнул мэтр с сомнением.

Он не стал уточнять.

Он никогда не служил учителем в настоящем большом классе. Но зато у него было настоящее призвание. Быть наставником.

- Итак, мы видим, что ночь и выходной, то есть седьмой день, - понятия сходные по смыслу, так как означают отдых, - спокойно продолжил он.

Это Мак с Питом проходили ещё в школе, в начале символики. Но тогда это звучало как сказка. Особенно в восьмом классе.

- Поэтому Ночь - именно седьмая часть Дня Вечности, или 2100 лет, - добавил старик.

Он поглядел на Марию и немного задумался. Он знал, что Митанни позади него витает в облаках. Но она хорошо училась.

- Если вы бросите в реку камень, то по воде пойдут круги, - сказал он задумчиво. - И эти круги только внешне не связаны между собой. А связывает их то, что они подобны один другому, переходят один в другой и зависят один от другого. Конечно, от причины к: следствию, от начала к концу, от центра к периферии и от субъекта к объекту.

Первое является отражением, второе - отпечатком, а третье – тенью,

- А четвёртое? - спросил Пит, подняв руку.

- А четвёртое — просто порядок вещей в Творении, - невозмутимо ответил старик. - Логика ума в Творении двоична, а логика чувства – троична. Творение состоит из ума, но связано чувством. Поэтому суть двоична, а связь троична.

А в Истории отражение, или связующая Линза, является швом Вечности. Самый мелкий шов, пятой ступени, соединяет Дни Вечности, шов четвёртой ступени соединяет недели Вечности, третьей - Месяцы Вечности, а второй – Сезоны. Швы первой ступени, или Швы двойной Вечности, соединяют конец и начало двух Полугодий Вечности.Это - Конец/Начало Творения, отражённый сам в себе Весной и Осенью Вечности.

Все швы приходятся на Ночь и являются Ночью, ибо Ночь - связующее звено между кругами, и впадина между волнами. У всякой ночи есть начало и конец, и поэтому все швы Вечности – двойные в себе. В них как в зеркало смотрятся волны одна в другую.

Это - природа подобия, или отражения: причинно-целевой связи в Истории.

Что же касается природы перехода, или отпечатка, то она является причинно-следственной связью, ибо следствие - отпечаток причины. Поэтому мы говорим: что посеешь, то и пожнёшь. С точностью до атома.

Отпечаток принимает две формы: как зерно в земле, и как зёрна в колосе. Первое - последовательный отпечаток, а второе - одновременный.

Представьте себе положение человека, который в первый раз видит зерно и колос без стебля. Примерно в таком положении и находятся люди во времена Ночи, когда темно: мы не видим настоящей связи между зерном и колосом, и между зёрнами в одном колосе. Ибо связь эта - на Небе, а наше небо - во тьме. В свете луны и звёзд.

Она на Небе, потому что причина по определению выше следствия.

В чём же эта связь? - В том, что все зёрна этого колоса происходят от одного: того, которое было раньше, и которое есть сейчас на Небесах.

- И ты не видишь, папа? – чуть удивлённо спросила Мария, подняв руку в тёмно-сером байковом рукаве.

Он был стянут широким манжетом у кисти.

Мак заметил на локте фуфайки маленькую заплатку. Посмотрев повнимательнее, он увидел, что тёмно-серый костюм довольно поношенный.

Раньше он как-то не обращал внимания.

- Я знаю, дочка, - сказал мэтр.

- А что такое эхо, Валентин Росгардович, - спросил Мак, - Отпечаток или тень?

- И то, и другое, - пробурчал старик, довольно улыбаясь в белую бороду. - Ну а природа зависимости, или тени - это отсутствие подобия, то есть зеркала: иначе говоря, волна глядится во впадину как в своё отражение, но видит в ней свою тень. Потому что суть отражения - зеркало, а суть тени - отсутствие такового. А глядеться и видеть - две разные вещи, милые, - добавил он, увидев недоуменное выражение на честном лице развалившегося на пульте Пита.

Пит выпрямился и сел ровнее.

- Значит, отпечатки тоже отражаются друг от друга? - спросил Мак, не поднимая руки.

- Только одно отражение и один отпечаток, Мак, - сказал мэтр. - Все остальные наполовину недействительны и потому являются тенями: первичные наполовину, вторичные на три четверти и так далее. Действительны только дела Божьи. Раз кроме них ничего нет, - добавил он, помолчав.

- Значит, в каждой тени есть свет? - спросил Мак, не думая.

- А ты как думаешь? - спросил учитель, выжидающе смотря на него.

У Мака порозовели уши.

Это был первый закон логики. Есть абсолютный свет, но нет абсолютной тьмы. Потому что тьма обозначает то, чего нет.

- Тогда продолжим, - сказал седобородый мэтр. - Сначала рассмотрим вкратце то, что нам нужнее - Линзу, или двойной шов Вечности.

Линза вогнуто-выпуклая, с гармоническими параметрами 2-1-3 и абсолютным размером в 2100 лет на каждой стороне, или одну седьмую Дня, равную длине Ночи. За пределами видимости недействительна .

Шов, или Линза, бывают двух видов: с неравным стежком и с равным - то есть, сжатая и полная. Сжатая Линза бывает при переходе с раздельным, или частичным утопанием шага Истории. Утопание зависит от тяжести шага, а в тяжести шага проявляется инертность Истории, отражённая в темпах роста человечества и реализованная в его размере. Физический размер человечества – это количество глины, а от количества глины и зависит глубина утопания. Круг замыкается, - ибо он является переходом одного и того же понятия из одного состояния в другое. Ведь на деле Творение с человечеством в своём подножии утопает само в себе: потому что не является абсолютным светом.

Сжатая Линза получается именно оттого, что духовное состояние Земли в конце ночи - точно такое же, как и в её начале: потому что коэффициент сжатия, то есть сокращения периода обращения к Свету, является коэффициентом воздействия видимого Пришествия в начале Ночи и Зримого пришествия в её конце, который и составляет около 4,38.

Пришествие Видимое в начале Ночи является вечерней Жертвой, а Зримое в её конце - утренней Жертвой по закону Моисееву. Но при этом Жертва - одна и та же: Агнец. Тебе всё понятно, Пит? - спросил старец, вперив в него колючий взор.

Пит захлопал глазами, подняв голову от тетради. Он срисовывал линзу с экрана перед собой. Точно такая же была на экране между Маком и Марией.

- Если непонятно, потом спросишь у Мака, - произнёс старик, задумчиво пожевав губами.

Пит закрыл рот и кивнул, чуть откинувшись назад. Митанни на другом конце рубки отвернулась от него. Она его отвлекала.

Немного.

- Сейчас Утро, папа? - спросила Мария.

Когда они с Митанни были маленькие, он им рассказывал про это сказки. Всё детство они провели в волшебной стране.

- Да, - сказал старик.

Стало совершенно тихо. Только большие часы на стенке еле слышно тикали у Мака за спиной. Старик настроил их на тиканье будильника.

- Кхм, - кашлянул мэтр, переводя взгляд с одного на другого и закончив на Марии.

- Сейчас Утро в конце Праздника, - загадочно сказал он.

Мак хотел спросить, но вспомнил о чём-то и опустил руку, не подняв. Седобородый учитель покосился на него из-под густый бровей.

- Ну-с? - молвил он, зыркнув на него колючим как льдинка глазом. - Инертность Истории - это ускорение падения человечества, то есть темпы роста его массы, а инерция Истории -это скорость падения человечества, то есть его масса. Первое и означает духовное состояние человечества. Ускорение, а не скорость. Влечение духа вверх или вниз.

Законы духа - те же, что и законы материи, так как материя - продолжение духа: его отражение, отпечаток и тень. Красота человека, красота природы и отсутствие того и другого.

- Поэтому ускорение - всё, а скорость - ничто, - заключил мэтр, посмотрев на Мака с лукавством .

„Откуда он знает?" - подумал Мак.

Это было из мультфильма про инспектора Гаджета.

- Итак, - произнёс мэтр, - Год, или круг Вечности, занимает всю нашу Галактику, которая имеет форму Огненного колеса с четырьмя хвостами.

Сезон занимает одну из четырёх веток Огненного колеса, в котором чередуются две Северные и две Южные ветки. В Северных ветках человечество движется от ядра Галатики к краю, а в Южных - от края к ядру. Иначе говоря, от начала к концу ветки и наоборот.

Первые четыре Сезона Вечности - восточные: в это время Галактика и вся Вселенная на подъёме, то есть расширяются: Восход мироздания, когда ветки загибаются влево, потому что Господь смотрит на Галактику с её северного полюса.

Вторые три Сезона Вечности - западные: в это время Галактика и вся Вселенная на спаде, то есть сжимаются: Закат мироздания, когда ветки загибаются вправо, потому что Господь смотрит на Галактику с её южного полюса.

Восточные Сезоны движутся от начала ветки к концу и от конца следующей ветки к началу, а западные Сезоны движутся от начала ветки к её середине и от середины следующей ветки к её началу, - то есть по тем участкам четырёх веток, которые отросли от ядра после первого прохода по ним человечества. И к моменту завершения седьмого Сезона, проходящего по новому участку третьей ветки, Вселенная в результате катастрофического свёртывания исчезает, а Галактика превращается в колесо без ядра и хвостов.

Поэтому вместо начала восьмого Сезона с середины уже не существующей четвёртой ветки, начинается вновь первый Сезон, движущийся по первой ветке вместе с ростом новых веток, которые - те же самые, что и были в начале, ибо Вечность - одна.

Месяц занимает одно шаровое скопление, и в каждом скоплении пятьдесят две инициированных геосистемы, из которых одна или две не реализуются, в том числе по причине неполной реализации на тринадцатой Неделе Месяца, при так называемом ППЧ — преждевременном переходе Человечества в другую систему.

Пит со знающим видом поглядел на обзор. Он сидел, опёршись локтем на пульт и положив голову на ладонь. На обзоре перед ним горели три голубоватых звёздных вихря.

В Галактике было известно много нереализованных геосистем, обычно по две в скоплении. Одна погибала в Обитаемом состоянии, а вторая — в населённом, с замковой цивилизацией. По до конца не выясненным причинам.

Существовало несколько теорий.

- Обратите внимание на количество точек жизни в нормальном скоплении, которое является основой бытия нашей Галактики, - сказал старик. - Это средняя цифра между положительным числом сорок восемь и отрицательным числом пятьдесят два, и означает она Смерть или Завершение Плоти. Иначе говоря, при числе сорок восемь люди не имели бы плоти и все спасались бы, а при числе пятьдесят два - не имели бы Духа и все погибали бы. В обоих случаях мы имеем дело с абсурдом, так как Человечество, то есть Земная сфера, является по определению стеной и мостом между Преисподней и Небесами, причём спасаемое человечество несёт идею Стены, а погибающее - идею Моста.

Идея Стены сфокусирована и концентрируется в действующих геосистемах, которых минимум одна и максимум - тридцать, а идея Моста расфокусирована и концентрируется в новых и старых геосистемах, которых - от десяти до ста тысяч в пределах Вечности. Иначе говоря, идея Стены едина, а идея Моста - распылена.

Мак поднял руку.

Старик замолчал в ожидании. Мария наклонилась над партой, дописывая последние слова старика красивыми синими буквами.

„Давно пора", - подумал он.

- А как определяется третий тип связи, мэтр? - спросил Мак. - Причинно-зависимая?

- Да, Мак, - коротко ответил старик. - А я разве про это не сказал?

- Нет, папа, - сказала Мария, понизив голос и сделав большие глаза.

Она взмахнула ресницами, подняв голову от своей тетради. Мак скосил глаза, читая, что она написала.

- Хорошо, милые, - сказал старик, погладив белую шёлковую бороду. - А вы знаете, что полюса Галактики меняются в середине Вечности? - обратился он к Питу.

Пит поднялся с пульта и сел прямо. Он устал записывать и нарисовал в тетради избушку в лесу. Всё равно у других всё есть.

Кроме Митанни.

- Да, мэтр, - сказал он хрипловато.

Митанни отвернулась от него, обратив на старика большие тёмные глаза. Ей было интересно, растеряется Пит или нет.

2) В конце Вечности, во время свёртывания веток: в Кольцо, третий участок накрывает нереализованный восьмой участок, все новые системы которого гибнут. При складывании 7-3 ветки, начинает появляться 5-1, и поэтому кольцо никогда не бывает совсем без отростков.

3) После прохождения седьмого участка, первый учас­ток оказывается свободен, - и человечество начинает Год с противоположной точки Галактического диска .

Старые системы остаются в Кольце, постепенно заменяясь старыми системами в ветках, с упреждением в один Сезон. Во время прохождения первого Сезона старые системы второго участка ещё в кольце и близки к уничтоже

нию, а после прохождения второго Сезона они появляются вновь, уже снова в ветке.

Сбоку от неё на утопленном столике валялась серебряная бумажка.

- Это и есть переход от Восхода мироздания к Закату, - сказал мэтр. - Ну а Неделя занимает одну Солнечную систему. В середине всякой недели - „восьмой День", праздник первых плодов. Восьмой День, которого на самом деле нет.

Мужское начало неотделимо от женского, и поэтому каждый День и Год являются Неделей, а каждая Неделя является Днём и Годом. Но в Дне и Году Вечности Неделя больше проявлена, чем в дне и годе малого круга. То есть, в Дне и Году ясно видны не только четыре Сезона-времени, но и семь Сезонов-дней.

Впрочем, структура Времени скрывает в себе всю логику Творения. Вот например, сколько времён в астрономическом дне, Пит?

- Четыре... - промямлил Пит, поднявшись и немного сгорбившись.

У него был такой вид, словно он мнёт в руках свой картуз. Полюбовавшись на него с полминуты, учитель посадил Пита кивком головы.

- Хм, - иронически хмыкнул он. - Нет уж, мой милый.

У него в глазах промелькнуло веселье. Пит откинулся на спинку своего кресла, чуть отодвинувшись назад, чтобы больше не попадаться.

- А сколько, папа? - спросила Митанни.

Она снова отвернулась от Пита и смотрела на старика, поставив локти на тумбочку с серебряной оплёткой и подперев голову руками. Наверху тумбочки было зелёное стекло экрана.

Это был опознаватель „Нева-3".

- Посчитайте сами на досуге, - проворчал мэтр. - Садись, Пит. Кстати, номинальная структура Времени соответствует тёплому субполярному климату с минимальной длиной ночи три часа двадцать шесть минут и средней продолжительностью зимы чуть меньше половины лунного месяца.

Зима означает замерзание почвы.

Мак вспомнил уроки географии в далёком четвёртом классе. В то время он был влюблён в Нину Ковригину. Она об этом так и не узнала.

Хотя и догадывалась.

- Итак, Год начинается с Весны, а Весна начинается с оттепели, - продолжил мэтр. - Весна занимает три Сезона по два месяца, до летнего солнцестояния.

В середине Года - первые плоды. Это означает, что пройдена половина Года: цикл жизни, и Древо жизни дало семя, из которого оно будет рождено. Но прежде - вторая половина Года: цикл смерти. Ибо нельзя родиться, не умерев.

- А почему восьмого дня нет, Валентин Росгардович? - спросил Мак поневоле.

Он уже поднял руку и потому отступать было поздно. Хотя всё было ясно... Старик посмотрел на него из-под кустистых седых бровей.

- По-моему, ты уже исчерпал свой лимит, - сказал он скептически. - Ну что ж, спрашивай за Пита. Если он не против.

Пит поднял голову от тетрадки, расплываясь в улыбке.

Половину из того, что говорил учитель, он знал из лекций по астрономии, богословию и символике. А другую половину собирался подучить по конспекту.

- Потому что в неделе только семь дней, - сказал мэтр. - Но мы ещё к этому вернёмся. А сейчас лучше вспомним, что я ещё пропустил, по вашей милости.

Сказав это, он закончил писать в своей тетради, обведя что-то кружочком. Она была большая, как книжка про Айболита.

- По-моему, их было пять, папа, - сказала Мария с сомнением.

- Чего пять? - полюбопытствовал старец в чёрной рясе.

- Его вопросов.

- Обсудите это на перемене, - посоветовал он. - А пока больше ничего не спрашивай. Ты тоже уже исчерпала лимит, милая. - Потому что реплика считается вопросом, - добавил он в ответ на удивлённо наморщенный лоб девочки. - Во-первых, духовное состояние Человечества одинаково в начале и в конце ночи, если эта ночь - такая же, как предыдущая, то есть разделяет собой только два Дня, и в принципе одинаково, если эта Ночь разделяет две Недели.

Почему так?

Если ночь разделяет только обычные,то есть типичные Дни, то её начало равно её концу, а если она отделяет последний День Недели от первого, то её начало будет как у обычного Дня, а конец - как у последнего Дня Недели: ведь последний День начинается как обычный, и оказывается последним, только когда заканчивается.

Количество переходит в качество.

При этом Дневной шаг Истории означает утопание Творения по щиколотку в конце Дневного круга, а Недельный шаг Истории - утопание Творения по колено в конце Недельного круга, то есть утопает не вся нога: духовное состояние Человечества в принципе одинаково. А на этом уровне количество ещё не перешло в качество.

Поэтому Дневные и Недельные шаги Истории разделяет двойной шов с неравным стежком, или сжатая Линза, в которой начало Ночи отражается сжато в её конце, с коэффициентом 4,38: период обращения к Свету после Видимого Пришествия в 34-700 г.г. равен периоду обращения к Свету после Зримого Пришествия в 1948-2100 г.г.

И оба этих периода находятся внутри Ночи.

Старик повернулся к экрану и начертил на нём волнообразную линию. Перед Митанни, Маком с Марией и Питом появились точно такие же, только маленькие:

полдень ~—

_полночь

- Вот смотрите, - сказал он, положив указку. - Ночь занимает одну седьмую Дня, но относится и к предыдущему Дню, и к последующему. Это видно из книги Бытия и родословия в Евангелии от Луки.

Поровну и в равной степени.

Поэтому, если Дни одинаковы, то духовное состояние Человечества в начале и конце ночи тоже одинаково; а если День начинает или кончает неделю, то духовное состояние Человечества в начале и конце этой Ночи в принципе одинаково: как в принципе одинаково утопание по щиколотку и по колено.

Это мы видим из книги Закона, где празднование субботы мало отличается от празднования обычного дня.

Месячный шаг Истории означает утопание Творения по бедро в конце Месячного круга, Сезонный шаг Истории - утопание Творения по пояс в конце Сезонного круга, и Годовой шаг - утопание по грудь в конце Годового круга, то есть в Конце/Начале Вечности. Во всех этих случаях утопание достигает туловища, и духовное состояние Человечества в начале и конце такой Ночи разное: как в принципе не одинаково утопание по щиколотку и по бедро, пояс или грудь

Теперь и на этом уровне количество переходит в качество.

Поэтому Месячные, Сезонные и Годовой шаги Истории разделяет двойной шов с равным стежком, или полная Линза, в которой начало ночи отражается один к одному в её конце, без уменьшения: период обращения к Свету после Видимого Пришествия в 34-700 г.г. равен периоду обращения к Свету после Зримого Пришествия в 2134-2800 г.г., то есть в 34-700 г.г. следующей эры - первого сезона Восхождения, или Утpa после предыдущей Ночи.

Из чего видим, что в этом случае только первый период обращения к Свету находится внутри Ночи, а второй - сдвигается на следующее Утро. Тем самым это Утро - темнее Утра обычного Дня, и не случайно: ведь это - Утро целого Месяца, или Сезона, или Года. В начале Утра всегда бывает немного темно, но начало Утра целого Месяца, Сезона или Года длиннее, чем начало Утра одного Дня или Недели.

Это - так называемое Туманное Утро в начале длинной единицы Времени, к которым относятся космический Месяц, Сезон и Год. А к коротким относятся День и неделя.

- А время Дня? - спросил Пит, завозившись.

Мак слушал, не шевелясь. Мария сидела, повернув голову к старцу. Возле её уха покачивалась золотисто-медная прядь. Чёрная авторучка валялась на тетрадке.

- Время Дня и Час - дробные единицы Времени, а минута и ниже – производные, - объяснил старик. - Поскольку мы имеем два воплощения Пришествия - Видимое и Зримое, то поэтому имеем и два вида цельных единиц Времени - длинные с туманным Утром в начале, и короткие с обычным Утром, - соответственно двум масштабам Времени, полному и сжатому.

В туманное Утро коэффициент видимого и зримого Пришествия сжимает в принципе большую массу Человечества, сохраняя масштаб времени, а в обычное Утро - этот коэффициент сжимает в принципе ту же массу Человечества, сжимая тем самым и масштаб времени.

Духовное состояние Человечества реализовано в его массе и связано с Историей через Видимое и Зримое воплощение Пришествия, и поэтому переводится только в два масштаба времени, в конце своего шага: полный масштаб в размере Видимого Пришествия в полной Линзе, и сжатый масштаб в размере Зримого Пришествия в сжатой Линзе, с соотношением, обратным их коэффициенту воздействия, или 4,38:1.

Туманное Утро в начале Месяца имеет единичный характер, то есть приходится только на Утро первого Дня Месяца, а туманное Утро Сезона или Года имеет сводный характер, то есть приходится на Утро первых десяти Дней Сезона или первых восьми Дней Года в рождественском и первых семи Дней Года в пасхальном Шве двух Полугодий. В последних двух случаях — со сменой системы в каждый День.

Туманное Утро Весеннего Полугодия описано в книге Закона как Пасха, а туманное Утро Осеннего Полугодия - как праздник Кущей. Потому что первый месяц относится к Началу, а раз к Началу - то Года как Весеннего Полугодия; а седьмой месяц относится к Концу, а раз к Концу - то Года как Осеннего Полугодия: заметьте, что „начало" означает повтор, а „конец" — повтор наоборот. Ибо Начало всего - вне Творения.

А Конца — нет, по определению.

Поэтому Пасха начинается в четырнадцатый День и завершается седьмым днём, что означает Владение и Дух, то есть обладание и жизнь в исходной точке: Конец/Начало. А праздник Кущей начинается в пятнадцатый День и завершается восьмым - что означает Недород и Круговорот, то есть нехватка и возвращение к исходной точке: Конец/Начало.

Его обратная сторона.

Внешне глубина утопания шага проявляется во времени и пространстве - то есть, в Ночной Линзе, которая бывает полной или сжатой, и в количестве планет Земной сферы, которое отражено в книге Закона как количество приносимых жертв, от двух в обычный день до... Сколько жертв приносится в первый день праздника Кущей, Митанни?

Тоненькая как василёк девочка встала, отложив откидную крышку серого пультового стола. До этого она сидела вплотную к столу и выводила свои обычные вензеля, красивые, как старорусская вязь. Из-под крышки выглядывала пунцовая обложка захлопнувшейся тетради.

- Тринадцать тельцов, два овна, четырнадцать однолетних агнцев и один козёл, сверх всесожжения постоянного, - сказала она, держась рукой за пульт и слегка оттолкнув коленом кресло.

Девочка вытащила тетрадь из-под крышки пульта. Та была такая же красная, как её губы. Митанни не любила беспорядка в своих вещах.

- А на Пасху? - спросил старик.

- Два тельца, один овен, семь однолетних агнцев и один козёл, сверх всесожжения постоянного, папа, - сказала Митанни.

„Вот для чего..." - подумал Мак, вспомнив десятый класс.

Их классный руководитель Джонатан Смиф заставлял учить эту главу наизусть. Он был каноником, и с тех пор, с восьмого класса, это слово связывалось у Мака с желчным и тощим как жердь стариком в круглых железных очках с толстыми стёклами. Впрочем, на деле ему было лет пятьдесят пять.

- Правильно, - довольно хмыкнул старик Соколов. - Как видите, Осенний шаг тяжелее, чем Весенний. Не так ли, братцы? - хитро одмигнул он Маку с Питом.

- Что же касается всесожжения постоянного, то оно отражает Вечернее или Видимое, и Утреннее или Зримое Пришествие, и приносится на Земле, хотя и относится к обоим планетам Земной геосистемы, - Земле и Марсу. Как вы знаете, постоянный размер Земной сферы - одна геосистема .

На лице Пита отразилось недоумение. Он никогда не слышал, чтобы человечество обитало только в одной системе. Не считая Замковых цивилизаций, конечно.

- Вы что, это не проходили? - спросил старец, остановившись.

- Нет, мэтр, - сказал Мак.

- М-да, - сказал старец, посмотрев на него и Марию.

Он совсем позабыл...

Мак стушевался. Мария оглянулась на него, и он позабыл обо всём иа свете. Он видел только её глаза. В них была потемневшая синь неба.

- Ну, тем лучше, - донёсся голос учителя как будто издалека. - В таком случае, буду спрашивать по конспекту. Итак, в обычный День мы имеем жертву Вечернюю и Утреннюю в начале и конце ночи на Земле, в Субботу к ней присоединяется такая же жертва на Марсе, что означает конец Недели, когда Левый шаг соединяется с Правым, начиная малую Космическую эру Недельного шага: ведь Марс и Земля - левая и правая стопы Творения; в Новомесячие Левый шаг соединяется с Правым, начиная большую Космическую эру Месячного шага, с открытым применением гравиротора и симулятивной ЛМИ*, в новый Сезон Левый шаг соединяется с Правым, начиная большую Космическую эру Сезонного шага, и в праздники Пасхи и Кущей Левый шаг соединяется с Правым, начиная большую Космическую эру Годового шага двух Полугодий конца/начала Вечности.

Малая Космическая эра начинается и заканчивается в конце ночи после Утренней жертвы: начинается в 1948 году и заканчивается в 2100 году.

Малая Космическая эра служит в основном для переселения Человечества в новую геосистему на двух астероидах, оставленных возле Марса с прошлого переселения. Эти астероиды с реактивными двигателями на ядерном топливе используются в течение всего Месяца, при переходе с одной системы на другую внутри данного шарового скопления.

Большая Космическая эра начинается раньше и заканчивается позже: начинается ночью до Утренней жертвы и заканчивается Утром после неё: в единичном туманном Утре начинается незадолго до 1750 года и в сводном туманном Утре - незадолго до 1665 года, и заканчивается к 2800 году, то есть к 700 году туманного Утра нового Дня.

Иначе говоря, большая Космическая эра в семь, восемь или десять раз длиннее малой Космической эры, причём по расчётам Рематора, в туманном Утре Месяца, Сезона и Года в аспекте массы человечества это соотношение равно 7, 7,5 и 8, если считать по линиям события. Как вы знаете, каждый процесс является событием, и каждое событие является процессом, с порядковым соотношением 1:7, - добавил старик, покосившись на Пита с Маком. - Пит, как называются определяющие точки процесса?

- Начало, зенит и конец, - сказал Пит, нехотя поднявшись.

- А события?

- Э-э... линия начала, линия конца и линия... э-ээ...

- Линия события, - докончил мэтр.

- Ага, - сказал Пит.

Старик хмыкнул, погладив свою белую бороду. Пит продолжал стоять, чуть сссутулившись под понижающимся серым потолком.

- Линия события, - повторил мэтр чуть резковатым старческим голосом. - Садись, Пит.

Следовательно, туманное Утро Месяца должно начинаться в 1736 году, туманное Утро Сезона - в 1660 году, а туманное Утро Года - в 1584 году. Начало космической эры считается началом туманного Утра.

Кроме того, есть ещё псевдо-космическая эра, с которой начинается Утро обычного, или типичного Дня. Поскольку корень любого Утра идёт от Распятия, когда воскресает Господь, то начало псевдо-космической эры приходится на 1948 год, как и начало малой Космической.

Пит поднял руку.

„Ага", - подумал мэтр.

- Ну, Пит?

- А почему медное яйцо Лосева вылетело на Марс в 1611 году?

- По двум причинам.

- Во-первых, линией события здесь является не вылет аппарата, а начало его постройки. А во вторых, в сводном туманном Утре имеет место эффект сводного шага: длина Космической эры достигает максимума в первый день праздника. Это особенно заметно в туманном Утре Года, что и отражено в книге Закона.

А максимальная длина Рассвета и является его номиналом в данном Утре, не так ли?

Рассвет же - небесное название любой космической эры.

Отметьте себе пока, что 1750 и 1665 года ночи - это конец Серебряного Века в раздвоенном отпечатке: по линии неформального цикла угасания и формальных ступеней упадка. Мы ещё к этому вернёмся, - пообещал он.

- Пора делать кофе, папа, - сказала Мария.

На часах было девять пятнадцать.

- С удовольствием, - сказал старец, весело посмотрев на неё.

В его глазах блеснули синие льдинки.

Текучие зелёные цифры в углу экрана показывали ровно 45 секунд после девяти пятнадцати. Мерно тикали часы за спиной у Мака. Их было слышно только в тишине. Вот как сейчас.

- Пойдём, Мак, - сказала Мария, поднимаясь.

Мак послушно встал с сиденья. Он уже привык к более домашней обстановке в тарелке НУ Восточного царства. Без особых церемоний.

- Я сейчас, папа, - сказала Митанни и скрылась за сдвижной дверью в тамбур.

Маку на секунду показалось, что в рубке невесомость. Сегодня было снова какао, на этот раз с белыми зефиринками.

С пенопластом, - ухмыльнулся Пит, принимая у Марии с подноса оставшуюся чашку. - Подвинься, - слегка подтолкнул он Мака в бок.

Чашка отсвечивала матовой белизной, как белая лилия.

„Откуда у них столько..." - думал Мак, глядя на лёгкие пузырьки зефиринок, плавающие на поверхности совсем светлого какао.

Он встал с белого холодильника со своей чашкой в руках, собираясь пересесть на табуретку рядом. Странно... еды нет, а кофе с какао навалом.

Со взбитыми сливками.

- Это их тётушка наготовила, - пояснил мэтр резковатым стариковским голосом. - Она увлекается кофеем и тартинками.

Он держал свою белую кружу в обеих руках, повернувшись спиной к пульту.

Вошла Митанни и неслышно села на серую кожаную табуретку .Мак заметил её, но было уже поздно. Пытаясь не опрокинуть на девочку своё какао, он крикнул „ой!" и грохнулся во весь рост у её ног. Митанни вовремя убрала ногу. Мак поднялся красный как рак. Чашка была у него в руте, но горячее какао дымилось на полу и частично на стене. Митанни, чуть отодвинувшись, посмотрела на Мака с непередаваемым выражением.

Мария на секунду застыла с чашкой какао в руке и вдруг расхохоталась.

- Вот умора, - сказала она, слегка порозовев.

Она была похожа на ангела.

Валентин Росгардович чуть улыбнулся, глядя на красного и взъерошенного Мака. Тот не знал, куда деться от стыда за свою неуклюжесть.

«Хорошо, хоть Митанни не облил», - поумал он.

- Не расстраивайся, милый, - сказал старик. - У этой барышни слишком острое чувство юмора.

- Ну тебя, папа, - сказала Мария.

- Ты чего, Мак? - запоздало спросила Митанни, чуть приоткрыв рот.

Она смотрела на него так, словно он вдруг выкинул фокус. Как в цирке... Мак всё ещё стоял, не зная, что делать с лужей какао.

- Ну вытирай, - сказала Митанни, подогнув ногу и ожидая.

Пит молча таращил глаза на товарища.

Последний раз он видел, как Мак падает в том походе на Риамелло. Когда его хлестнула ребристая лиана... Но он был далёк от мысли, что Митанни сделала ему подножку.

Достаточно далёк.

- Митанни, - неодобрительно покачал головой Валентин Росгардович.

Она вопросительно обернулась, раскрыв по-детски большие глаза. Мария встала, очутилась у буфета и достала из нижней дверцы в стене мокрую тряпку. Согнувшись как жница, она стала вытирать с пола светлое какао с белыми зёрнами зефиринок.

Митанни смотрела на неё, приоткрыв рот.

- Спасибо хоть чашка цела, - одобрил мэтр. - налей ему ещё, Митанни.

Давай, Мак, - сказала девочка и взяв у него чашку, склонилась над Марией к пузатому кофейнику на выдвинутом из стены верхнем столике.

На миг образовалась чудная фигура, похожая на диковинный живой цветок с длинными спадающими лепестками и двумя головками с тёмными синими глазами. Одна - золотисто-медная под тусклой серебряной сеткой, а другая - льняная в блестящем как ртуть обруче.

Валентин Росгардович крякнул от удовольствия и грусти. Дух момента сошёл на всех, и девочки одновременно обернулись на глазеющих на них Мака с Питом, распахнув темную синь бездонных глаз.

Мэтр отвернулся и стал что-то писать в своей большой чёрной тетради.

Садись, Мак, - тихо сказала Митанни, встав с серой табуретки.

Я не хочу, - пробормотал он, отступив и прислонившись спиной к выступающему углу стены возле буфета.

Верхний столик с кофейником был всё ещё выдвинут. Он был узкий, как маленькая книжная полочка мутно-белого цвета. Пит задумчиво прихлёбывал из чашки какао.

Оно было такое же горячее.

- Горячее, - сказал он.

Угу, - кивнул Мак.

Он посмотрел на своё дымящееся какао. Небольшой осадок со дна кофейника ещё не совсем улёгся, медленно крутясь посреди чашки. С тех пор, как Пит попросил добавку, девочки всегда делали шесть чашек. Больше в этом кофейнике не помещалось.

Ярко начищенный кофейник блестел как золото. Это был старый бронзовый кофейник с длинным носиком и такой же изогнутой ручкой.

Он был без крышки.

„Из одного набора с подносом", - только сейчас догадался Мак.

На подносе он его никогда не видел.

Пол после Машиной тряпки почти совсем высох, и Мак решил сесть, сняв со стенки ещё одну складную серую кожаную табуретку на одной ножке.

Он пригладил волосы.

Расскажи ему сказку, Маша, - тихо попросила Митанни.

Про Красную Шапочку? - спросила Мария, снова севшая в своё кресло.

Кресло было повёрнуто к буфету. И ко всем остальным, кроме мэтра. Мэтр сидел чуть дальше сбоку от неё, и что-то писал в тетради на пульте.

Ну ладно, - протянула Мария, искоса посмотрев на Мака.

Мак- остановил свою чашку на полдороге ко рту. Пит слегка хрюкнул. Он подумал, что они пошутили, но не стал смеяться в присутствии мэтра.

На перемене.

Жила-была Красная Шапочка, - певуче начала Мария, не обращая внимания на Пита. - Она была ещё маленькая, и часто ходила в красной шапочке. Один раз у неё заболела бабушка...

Заболе-ела? - так же певуче протянула Митанни с сомнением в голосе.

Не морочь мне голову, - сказала Мария. - И мама решила послать к ней с гостинцами Красную Шапочку.

Рассказчица чуть задумалась.

Девочка чуть облизала красные как вишня губы, задумчиво рассматривая серую кожаную стенку над Маком около двери в тамбур.

А бабушка жила в дремучем лесу, в избушке с красными наличииками и высокой соломенной крышей. На крыше был красный конёк, в форме кобылиной головы.

Конёк? - спросила Митанни.

Пит снова хрюкнул. На него напало смешливое настроение. Пишущий в тетради мэтр на минуту поднял голову, посмотрев на него.

Ага. А спереди было три маленьких окошка. И в них заглядывали ветки яблони с большими зелёными яблоками.

Митанни хихикнула.

Мария подозрительно посмотрела на неё. Мак поймал себя на том, что он захвачен рассказом. Он и сам не знал, почему. Хотя мог бы и догадаться.

Тогда мама позвала Красную Шапочку и говорит ей, - продолжала девочка, отвернувшись от Мака на табурете. - „Отнеси бабушке гостинцы, только берегись Серого Волка". Она дала ей корзинку с пирожками и сметаной, и Красная Шапочка пошла в лес.

Пит поставил чашку рядом с собой на холодильник..

Маку начал представляться старый мультфильм про Красную Шапочку, который он не видел с детства. Округлённый угол стенки мягко упирался ему в спину.

Конёк - это гребень крыши, - наставительно поправила Митанни, окунув тонкий палец в какао, чтобы проверить, насколько оно горячее.

Мак тоже так думал.

Но он не был уверен. Точнее, он знал, что такое конёк крыши. Но ведь и Мария была права. Так что смотря как посмотреть...

Да ну тебя, - сказала Мария. - Шла она, шла по тропинке среди коренастых дубов... а вокруг всё было усыпано большими коричневыми желудями. И вдруг навстречу ей Серый Волк-Зубами Щёлк.

Это из другой сказки, - поправила Митанни.

Она помнила наизусть все сказки, которые им рассказывали с детства. Но Мария всё рассказывала по-своему, и поэтому Митанни любила её слушать.

И всегда по-разному.

Не мешайся, - сказала Мария, качнув головой с золотисто-ржаными прядками. - А волк ей и говорит: „Ты куда бежишь?"

Мак смотрел на ещё качающиеся золотисто-медные прядки, вылезающие из-под круглой сетки на её голове. Сетка была тусклого серебряного цвета.

Она говорит: „К бабушке".

„А зачем?"

„Гостинцы в корзинке несу".

- „А что там у тебя?"

- „Пирожки с капустой и сметана".

- „И всё?" - спросил волк. - „Дай попробовать".

- „Возьми один", - сказала Красная Шапочка, и дала ему пирожок:.

Серый Волк съел его, а потом подумал немного и говорит: „А где живёт твоя бабушка?"

- „Вон там", - ответила Красная Шапочка и показала пальцем.

- „А", - сказал Серый Волк и убежал, махнув своим серым хвостом.

А разве он не сказал, что тоже пойдёт к бабушке? - спросила Митанни, снова обмакнув пальчик в чашку.

Ей показалось, что подогрев больше не работает. Такого с ней ещё не случалось. Эти чашки с подогревом почти никогда не ломались.

Так и жди, - сказала Мария. - Что он, дурак, что ли?

Правда, Пит? - спросила она, выжидательно посмотрев на него.

Она была похожа на ангела в байковом костюме тёмно-серого цвета.

Раздался звонок. Мак вздрогнул от неожиданности. Митанни встала с табуретки и подошла к нему со своей пустой чашкой.

Давай сюда, Мак, - сказала она, протянув руту.

Мак торопливо в два глотка допил оставшееся какао и отдал ей чашку. Митанни заинтересованно поглядела на пятнышко от какао у него на лбу.

И наши забери, - сказала Мария.

Пит уже садился на своё место на „Камчатке" за шкафом. Свою пустую чашку он оставил вместо себя на белом холодильнике.

„Словно заместителя", - подумал Мак.

Чашка Марии уже стояла рядом с чашкой Пита. Девочка повернулась на кресле лицом к мэтру. Тот поднял голову от тетради.

- Готовы, милые? - спросил он.

Сейчас то же самое, папа? - спросила Мария.

- Да, - сказал он. - А ты потом доскажешь. Если зрители захотят.

Он скептически посмотрел на Мака с Питом, севших перед чуть наклонным серым пультом как за партой и принявших самый серьёзный вид.

А как же пение, папа? - спросила Митанни, задвинув столик-полочку и вытирая руки узким вафельным полотенцем.

Все уроки временно отменяются, - с раздражением сказал мэтр. - До дальнейшего распоряжения. А петь пока будете на досуге.

Хорошо, папа, - отказала Митанни.

Она вытерла руки чуть влажным тёплым полотенцем и затворила узкую дверцу в самом углу. После этого она проследовала к своему сиденью.

„Как пшеничное поле", - подумал Мак.

Когда оно колышется под ветром.

Чашеобразное сиденье слегка покачнулось, и Митанни открыла свою красную тетрадь. Мак вспомнил кота Мурра у командора Забелина. Это был матёрый сибирский кот самой классической окраски. Один раз, когда Мак был „на внушении" в кабинете командора, кот промчался как бешеный по книгам и креслам, и скрылся в каюте. Тогда же он оцарапал большой глобус, который стоял на полу возле резного книжного шкафа из тёмно-красного ореха. Этот глобус был высотой с человека. Говорили, что он трофейный. Он был совсем старинный, и изображал все земные планеты Западной Империи. Командор Забелин тогда ещё сказал, что кот почуял мышь.

Мак не понял, шутит он или нет.

Он поднял голову, и встретился взглядом с Митанни. Тёмная синева начала его затягивать в мир неведомого небесного блаженства.

Из которого нет возврата.

„Нарочно, что ли?" - подумал Мак, по привычке отведя взгляд. - „Сколько же они весят?.." - пришло ему в голову.

Он думал об этом и раньше. Это было интересно само по себе, но спросить было как-то неудобно. В том числе и у мэтра. „Сколько весят ваши дочки?"

Звучит немного невежливо.

Как на базаре... Митанни сидела, положив голову на кулаки и глазея на седого мэтра, как будто видела его в первый раз. Прозвучал второй звонок.

- Ну-с, приятели, - скрипуче проговорил старик в чёрной рясе чуть вкрадчивым голосом. - Вернёмся к нашим баранам. - На чём мы остановились, Мак?

Мария обернулась на Мака.

В тёмныx синих глазах что-то промелькнуло. Маку вдруг пришло в голову, что она дочка священника. „Поповна", - подумал он со странным чувством, как будто он в какой-то неведомой сказке. Которая никогда никому ещё не была рассказана.

На космических эрах, мэтр, - сказал Мак, встав.

А точнее?

М-мм... по-моему, на псевдо-космической эре, - помявшись, сказал Мак.

До него вдруг дошло, что старик пошутил. Типично учительская шутка. Про баранов... Он её уже слышал, когда-то давным-давно.

А по-твоему, Митанни?

На том, что 1750 и 1665 годы Ночи - это конец Серебряного Века в раздвоенном отпечатке: по линии неформального...

Достаточно, поспешно прервал её мэтр. - Это пока отложим, милая, - добавил он. - Итак, мы остановились на том, что в сводном туманном Утре длина Космической эры достигает максимума в первый День. Что было связано с вопросом Пита о первом космическом полёте медного яйца Лосева в 1611 году прошлого космического Дня. Поскольку сейчас не первый День праздника Кущей... А скорей наоборот, - добавил он, помолчав.

Итак, пойдём дальше. - Садись, Митанни.

Митанни села на место.

Она только что видела, как Лосев в потёртой кожанке отгоняет наганом тщедушных марсиан от врывшегося в красноватую почву большого медного яйца со слегка помятым боком. Ей было жалко тонких людей с большими глазами, у которых в то время были голод и смута, после отпадения Заокеанского края.

Хотя она и знала, что исторический Лосев был не совсем похож на описание в „Аэлите".

Псевдо-космическая эра отличается от Космической тем, что в ней не происходит открытого контакта, - пояснил старик, увидев вопрос в глазах Пита. - А теперь пойдём дальше. Как вы понимаете, Месячный шаг всегда совпадает с Недельным, Сезонный - с Месячным, а Годовой - с Сезонным. Ибо как Неделя не может начаться в середине дня, так и месяц не может начаться в середине недели, и так далее. В незамутнённой логике Творения, конечно, - прибавил старец, взглянув на Мака. - Откуда следует, что в большие праздники, а именно в праздники Пасхи и Кущей, которые длятся по семь-восемь Дней и отражают, как вы помните, соответственно Весеннее и Осеннее сводное туманное Утро Года, Месяц будет немного длинней, а его дом, то есть шаровое скопление - будет включать немного больше действительных геосистем.

Почему так?

Вернёмся немного назад.

Когда Земная сфера, то есть человечество, переходит в новую геосистему, старая „тонет", опускаясь в Преисподнюю сферу. Иначе говоря, становится старой системой, где в течение сорока лет после окончательного ухода Марс становится мёртвой планетой, а оставшееся на Земле человечество вымирает, уступая место гуманоидам, то есть жителям Преисподней сферы. Окончательным уходом считается последний контакт с уходящим человечеством.

Пит поднял руку.

Он до сих недоумевал, как старик догадался, о чём он хотел спросить. В чём разница малой Космичекой и псевдо-космической эры.

Сейчас, Пит, - сказал мэтр, кивнув. - Во времена больших переходов и соответственно, больших сжатий Вселенной, происходит видовая миграция хозяев Преисподней сферы, переходящих на положение её жителей. Они и занимают б-планеты старых систем. Но это явление является исключением и носит временный характер.

Поскольку массовость миграции зависит от степени сжатия Вселенной, то и количество занятых б-планет при Годовом переходе больше, чем при Сезонном и так далее. Впрочем, при Недельном переходе их, вероятно, всего одна или две. А в начале Годового большинство старых систем в Кольце Галактики полностью заняты. Имеется в виду относительное количество, конечно.

Но подробнее - потом.

Ты заметил, Пит, что все занятые б-планеты старых систем населены низшими видами гуманоидов?

Пит встал, чуть сутулясь. Объяснения старика были довольно просты, но далеко не всегда понятны. Во всяком случае, ему лично.

Мы это проходили, мэтр, - сказал он, смотря на Митанни за учителем в чёрной рясе.

Она сделала ему большие глаза, чтобы он к ней не приставал. Как будто это не она глазела на него часами. И надоела до чёртиков... Пит пожал плечами.

Вот как? - удивился мэтр. - Ну что ж, садись, Пит. А по какому же это предмету?

По планетологии, - сказал Пит с места.

Ах да, - вспомнил мэтр. - Ну ладно... итак, при переходе в новую систему старая „тонет". В туманное Утро Месяца, и в первый День туманного Утра Сезона и Года старая система остаётся в покидаемом скоплении, которое полностью „тонет" вместе с ней. В нём уже не осталось новых геосистем. В остальные Дни туманного Утра Сезона и Года начальная базовая система находится уже в новом скоплении.

Теперь вернёмся к Космическим эрам.

Как вы уже знаете, каждая космическая эра является утопающим шагом или частью утопающего шага, и они различаются по степени утопания.

Псевдо-космическая эра является псевдо-утопающим шагом, в котором утопает только ступня Творения: человечество не переходит в новую систему, не происходит открытого контакта между двумя планетами базовой системы, и она не „тонет", а остаётся действующей.

Малая Космическая эра является легко-утопающим шагом, в котором утопает не вся нога Творения, а только по колено: происходит открытый контакт между двумя планетами базовой системы, человечество единовременно переходит в новую систему, и старая система „тонет".

Большая Космическая эра является тяжело-утопающим шагом разной степени - Месячным, Сезонным или Годовым. В тяжело-утопающем шаге Творение утопает по бедро, по живот или по грудь.

Большая Космическая эра Месячного шага является единичным туманным Утром и целым утопающим шагом.

Большая Космическая эра Сезонного и Годового шага является частью сводного туманного Утра и соответственно утопающего шага.

Утопающий шаг Сезона состоит из десяти Дней, и делится на две части: одно Утро в старой базовой системе и девять Утр в новой базовой системе, и в каждой части „тонет" её базовая система - в начале первого и десятого Утра.

Утопающий шаг Года состоит из семи-восьми Дней, и делится на семь-восемь частей: одно Утро в старой базовой системе в покидаемом скоплении, и шесть-семь Утр в новых базовых системах в новом скоплении, и в каждой части „тонут" её базовые системы: в Пасху и в Кущи - в начале каждого Утра.

- Кхм, - сказал старик, посмотрев на Мака.

У того на лице было явное недоумение.

- И именно поэтому Годовой переход называется «Пасхой» и „праздником Кущей", - пояснил старик, не отрывая от Мака острого взгляда из-под кустистых бровей. - В Празднике Пасхи восемь дней, но празднуются только семь из них. Так что один из них недействителен, как и сказано в книге Закона. В первый день Пасхи приносится только обычная вечерняя жертва, но подчёркивается, что эта жертва вкушается перед дорогой, и в дорогу пойдут только те, кто совершил и принял её.

А поскольку „7", в отличие от „8", число неполное, то и разбивается оно на две части - до черты перехода и после неё. То есть, с базовыми системами в старом скоплении и уже в новом.

А вот „8", как число полное, рассыпается на восемь частей, и в каждой отдельной части „тонет" её базовая система. Откуда и название „Кущи". А с другой стороны, “Пасха”.

Пит поднял руку.

- А почему „7" неполное число? - спросил он, увидев в глазах старца одобрение.

- Ну, - крякнул тот. - Что ж это вы, братцы? И ты не знаешь? - обратился он к Маку.

Мак опустил голову, скосив глаза на соседку с тёмно-рыжими кудряшками. Та повернулась к нему лицом, и он невольно опустил глаза.

- He, - выдавил он.

- Скажи, Мария, - вздохнул учитель в старенькой чёрной рясе.

Он вспомнил, что у них не было нумерологии. Вообще как предмета. А те предметы, которые были, имели не такое содержание.

- В зависимости от чётности, числа делятся на неполные, полу-полные и полные, - встала она и нагнувшись, поправила тёмную резинку байковых шаровар, оглядываясь на Мака.

Одна коленка на шароварах была заштопана.

- Понятно? - спросил старец.

- Да, мэтр, - сказал Пит.

Мак кивнул.

- Тогда пойдём дальше, - сказал учитель. - Поскольку согласно книге Закона, в звёздном Месяце не может быть меньше пятидесяти звёздных недель, то вторая часть Сезонного перехода и прибавляет к шаровому скоплению звёздного Месяца одну реализованную геосистему и шесть звёздных Дней, или чуть меньше половины звёздной Недели. Это не считая тринадцатой расколотой Недели, которая в данном аспекте совсем ни при чём. О ней мы поговорим попозже, - добавил он. - Если время позволит.

Таким образом, в первом Месяце звёздного Сезона будет не пятьдесят, а пятьдесят две реализованных геосистемы.

А вторая часть Годового перехода прибавит к шаровому скоплению звёздного Месяца уже семь реализованных геосистем и семь звёздных Дней, или почти половину звёздной Недели, и следовательно, в первом и седьмом Месяце звездного Года будет уже не пятьдесят две реализованных геосистем, а пятьдесят восемь. И это - самые длинные Месяцы в Году Вечности. Шесть лишних геосистем играют в данном случае роль джокера, который в классической древней игре может принимать только шесть обличий, согласно земному числу Отражения.

Валентин Росгардович заглянул в тетрадь.

Толстая чёрная тетрадь лежала раскрытая на пульте. Красный ежегодник лежал чуть повыше. Там он записывал только личные планы и замечания.

Теперь уточним кое-что о мостах, - сказал он. - Галактика и вся Вселенная, как часть Творения, не могут существовать без присутствия Бога. А это и значит - без присутствия богочеловека, как он назван в Писании — поскольку младший брат Бога единосущен Ему, как Его действительный Образ и Подобие. Поэтому Человечество, то есть Земная сфера, исполняет в Творении функцию Стены и Моста.

Моста между Небом и Преисподней в видимом присутствии Божьем.

Ибо Бог присутствует в Творении двояко: видимо в творениях, которые являются Его образом и подобием, то есть Жилищем, и невидимо в Духе Святом.

Видимое присутствие Божье является основой бытия, а невидимое присутствие - основой существования каждой части Его Творения. Иначе говоря, основа бытия - это источник жизни вообще, а основа существования - исток жизни каждой части Творения.

Таким образом, присутствие человека в Преисподней является её видимым питанием, то есть источником её существования от Бога в качестве источника жизни, а присутствие в Земной сфере первичного искажённого тела жителя или хозяина Преисподней является проводником его невидимого питания от Духа Святого, в качестве истока его жизни.

Поскольку материальная пустота является отсутствием Творения, то есть присутствие материи в материальной сфере и является местом присутствия Духа в Божественной или отчуждённой форме, то и Святой Дух действует в этой сфере не иначе, как в воплощённых творениях. С той разницей, что действуя в Своём неискажённом или временно искажённом жилище, человеке, Бог заглядывает ему в душу или смотрит на неё издалека, а действуя в Своём искажённом жилище, жителе или хозяине Преисподней, Бог смотрит на его душу издалека через очистительное стекло - его первичное искажённое тело в Земной сфере в виде животного.

Форма первичного тела искажена отсутствием разума в степени, соответствующей искажению сердца, то есть осквернённости данного жилища, каковое отсутствие и служит ему очистительным стеклом. Ибо без разума нет вины: где нет образа, там нет и подобия.

Временное осквернение является временным искажением жилища, а постоянная осквернённость является запечатанным Судом искажением жилища. Что же касается человека, то каждый из нас бывает и временно искажённым, и неискажённым жилищем Бога, хотя и в разной пропорции. Конечно, людей с не выдохшейся или возрождённой совестью Святой Дух посещает чаще, - и эти посещения и являются нашим неискажённым состоянием.

Частота и длительность посещения человека Святым Духом, то есть пребывания человека в своём неискажённом состоянии, зависит от его близости к Богу, а эта близость явлена в основном в состоянии его совести и в полноте его натуры, по шкале которой люди делятся на семь категорий - три отрицательных и четыре положительных... Как вам должно быть уже известно, - закончил старик, оглядывая Мака и Пита.

Оба солдата были озадачены и уже некоторое время ничего не записывали.

Это было совсем не то, что они проходили по богословию. Хотя Мак вспомнил что-то такое, на уроке символики у Владимира Ильича... Это было недавно, всего два месяца назад.

- Ну-с, мои милые, - произнёс мэтр, помолчав. - Кто не успел записать, спросите потом у Митанни.

Как завуч, к которому привели двух провинившихся учеников. Мак с Питом были тут новичками, и с ними обращались соответственно.

- Свет убывает по мере рассеяния от центра Вселенной к её краю, и поэтому если на каждой обитаемой планете Преисподней сферы в нашей Галактике присутствует некоторое количество людей, продавшихся Сатане, как и несколько пленников, то в глубине Вселенной, в других живых галактиках, присутствует только по одному человеку, который является стажёром-заместителем хозяина данной галактики. Сам же хозяин наведывается в неё не так уж охотно. Если, конечно, его не сослали туда на пару миллионов лет. И это присутствие первозданно неизведанной души в каждой светящейся в чёрном небе пылинке делает для нас таким таинственным звёздное небо.

- Пока не найдёт себе заместителя, - шутливо добавил мэтр. - В подробности вдаваться не будем. Поскольку вас это не касается.

Пит с Маком почти одновременно подняли руки.

- По очереди, братцы, - развёл руками мэтр, усмехаясь в густую белую бороду.

Мак оглянулся на Пита и опустил руку.

Мария что-то старательно записывала в тетрадку. Свисающие из-под сетки кудряшки слегка колыхались от движения головы. Они доходили до половины щеки девочки.

- А почему Вселенная сейчас расширяется? - спросил Пит, не спеша подымаясь с места.

- А что вы проходили по космогонии? - подозрительно спросил старик, уставив на Пита колючий взгляд из-под густых бровей.

- Ну-у... - сказал чуть струсивший Пит.

Краткий курс космогонии он давно уже позабыл. В основном у них была астрономия. А ещё основательней — астронавигация.

Она была всегда, с начала до конца.

- Назови-ка мне виды геосистем. По порядку.

Пит немного обиделся.

Он не знал, что практика - это учёба и воспитание. Точнее, знал, но не принимал этого на свой счёт, по части воспитания.

Он просто не знал, в чём оно состоит.

- Нереализованные, - начал он, слегка насупясь. - Те, которые не дошли до стадии обитания человеком... Реализованные делятся на три вида - старые, которые прошли стадию обитания, новые, которые ещё до неё не дошли, и действующие, которые находятся в стадии обитания. Новые и действующие называются действительными, а старые - недействительными.

- Хорошо, - кивнул мэтр. - Вселенная почти всегда расширяется, потому что стадии сжатия гораздо короче стадий расширения - точно так же, как стадии подъёма и упадка в истории человечества. И по той же самой причине. Мало того, это - один и тот же процесс. Быстрый взлёт и медленное парение вниз - вот росчерк пера Создателя. Это во-первых, - садись, Пит, - добавил он. - Кроме того, видимая Вселенная не идентична существующей... Как вам уже известно, - с некоторой ехидцей прибавил седобородый старец, потеребив белыми пальцами звезду у себя на груди.

Он был похож на волшебника.

Следовательно, цикл видимой Вселенной не совпадает с циклом существующей. На большом расстоянии вы видите изображение, а не сам предмет. Впрочем, все хозяева Преисподней собираются к костру жизни в нашей Галактике Света, и по их присутствию мы знаем, что их галактики существуют. Это во-вторых.

А в-третьих, Вселенная имеет форму поверхности шара, которая расширяется не так, как сжимается. При расширении возникают новые точки на всей поверхности шара, тогда как при сжатии точки исчезают концентрически, начиная от антипода пупа Вселенной - нашей Галактики. Я имею в виду массовое или равномерное сжатие, которое и означает стадию сжатия.

Мак снова поднял руку.

- Говори, Мак, - сказал мэтр.

- А какая Линза между Днями праздника, полная или сжатая?

- Хм... А я и забыл, - пробормотал мэтр. - Да, конечно.

Он был в некотором смущении.

- Хорошо, Мак, - похвалил он. - Дело в том, что Дни праздника - как ступеньки, а не как дорожка. И поэтому Линза между ними - всегда полная, а не сжатая. Ведь масса человечества проявляется в первую очередь не в количестве планет, а в количестве их населения. Сами подумайте, зачем Дни, если бы они не были ступеньками? И сравните с другими праздниками: в Субботе и Новомесячии - одна ступенька, в Пасхе - семь-восемь, и в Кущах - восемь.

- А куда они ведут, папа? - невинно полюбопытствовала Мария, сунув в рот кончик, карандаша. Карандаш был синий, а кончик блестел красным лаком.

- А ты как думаешь? - спросил старик, хмыкнув. - Праздность всегда ведёт вниз, моя милая.

Она его рассмешила.

Он представил себе на минутку, о чём она сейчас думает. О неровных ступеньках вырубленной в горе лестницы, спускающейся среди зелени к морю.

- А теперь уточним ещё парочку вопросов, - сказал он, снова заглянув в свою тетрадь. - Записывайте, девицы и рыцари.

Первое.

Три вида связей, о которых мы говорили, являются тремя видами любви в духе и тремя видами притяжения в материи, и соответствуют трём видам свидетельства о Создателе, о чём читаем в первом послании апостола Иоанна.

Причинно-целевая связь в логике является Любовью к Создателю или „агапе" в духе, тоской по Создателю в материи, и соответствует свидетельству духа в материальном мире.

Причинно-следственная связь в логике является любовью или „эрос" в духе, магнитным полем в материи, и соответствует свидетельству крови в материальном мире.

Причинно-зависимая связь в логике является братством или „филиа" в духе, гравитационным полем в материи, и соответствует свидетельству воды в материальном мире.

Как видите, первый вид логической связи не материализуется, ибо является непосредственной связью с Создателем, который - вне Своего Творения. В причинно-целевой связи, называемой в логике отражением, на духовном уровне тварь соединяется с Создателем, её сотворённость исчезает, и остаётся только „Я", а на материальном уровне тварь разъединена с Создателем, её сотворённость застывает, и остаётся только одинокое „я".

Духовный уровень соответствует соединению с Создателем, которое называется Любовью, а материальный уровень соответствует разъединению с Создателем, которое называется тоской.

Поскольку эта связь не материализуется, она и является внутренней движущей силой твари в разъединённом состоянии в материальном мире в качестве „я", в том числе и в двух крайних формах этого состояния в Преисподней сфере материального мира. Из чего также видна высшая природа этой связи, по сравнению с остальными двумя видами связи, которые материализуются и становятся внешними движущими силами твари в разъединённом состоянии в качестве материальных атрибутов этого „я", то есть магнитных и гравитационных полей, образующих материю, коей это „я" и обладает в меру своей материализованности, или разъединённости.

В причинно-следственной связи, называемой в логике отпечатком, на духовном уровне две половинки творения отпечатываются друг в друге, образуя парную цельность, а на материальном уровне они совокупляются, образуя такую же цельность, только не духа, а плоти.

Старик остановился и взглянул на Мака.

Щёки Мака залились краской под неумолимым взглядом двух пар тёмных синих глаз. Обе девочки смотрели на него, потому что Пит спрятался за шкафом.

После школы всё обучение шло раздельно. Хотя курсанты и практикантки служили вместе по линии Флота, где и имели военные звания.

„Так-так", - с удовольствием подумал Валентин Росгардович.

- Но об этом после, - сказал он. - За чаем... В причинно-зависимой связи, называемой в логике тенью, на духовном уровне двое или больше участников помогают друг другу, составляя братство или сборную цельность в духе, а на материальном уровне зависят друг от друга, составляя крысиную стаю или сборную цельность в плоти.

- Значит, любовь сильнее, чем дружба, папа? - спросила Мария с места, не подняв руки.

Она повернула кресло к нему, легонько крутнувшись ногой.

„Дудки", - подумал Пит.

Старик покачал головой.

- Не крутись, Маша, - сказал он и посмотрел на Пита. - Полюса магнита не существуют друг без друга, тогда как сами магниты - вполне могут, если придётся. Ясно? Говори, Мак, - добавил он.

- А почему тогда в названии связи неравенство её членов?

- В логике Творения иначе не может быть, так как всегда есть то, что приклеивают, и то, к чему приклеивают. Если, конечно, в этом есть хоть какой-нибудь смысл. А без смысла ведь нет и логики, ибо это в некотором роде одно и то же, - чуть язвительно промолвил мэтр, усмехаясь в бороду.

В его глазах блеснула хитрая искорка. Мария оглянулась на Мака, и он от стеснения стал записывать в тетради подряд всё, что сказал мэтр.

- Но это совсем не означает неравенства участвующих в связи, - добавил тот, - так как связь по определению - явление двустороннее. То есть она обращена в обе стороны.

Поэтому участники связи могут быть неравнозначны, не не могут быть не равны, как таковые. Ибо без одного конца палки нет и другого.

Без тени нет того, кто её отбрасывает, без ноги нет головы и без отражения нет отражаемого. Всё это просто говорит о том, что кроме „Я" ничего нет.

Мария взглянула на Мака, повернув голову, и он вдруг ощутил это. Стало очень тихо... Это было странное чувство, какого он никогда ещё не испытывал. Как будто всё Бытиё очутилось в глазах у Марии.

Вообще всё.

В её чёрных зрачках.

„Вот оно что..." - смутно подумал он, посмотрев на пульт. - „Скрытое в нас Я"..."

Это мимолётное ощущение было не чувством или мыслью, а где-то выше их. Там, где они сходятся в одной точке. Он пока не знал, что отражение сливается с Отражаемым при слиянии пары в цельность.

Нa небесах.

И что падение с Неба и есть удаление от Единого, когда из Единой цельности Его отражения возникает разбитая пара. Воплощаясь в материю в Земной сфере.

В страшной и чудесной сказке.

Мак перевёл взгляд с пульта. Девочка отвернулась и смотрела на мэтра. Золотисто-ржаные завитки всё ещё качались. Маку показалось, что он здесь уже всю жизнь. Карандаш в белых пальцах Марии, Пит за зеленоватым шкафом „Оки" и нестёртое пятнышко какао на серой кожаной стенке внизу возле двери в тамбур...

И колючие синие льдинки в глазах седобородого старца в чёрной рясе.

- Что-то мы сегодня отвлеклись, - сказал мэтр, посмотрев на часы на стене. - Ну что ж, остаток урока посвятим побочным вопросам... В логике Творения неравнозначные связи идут только от Творца к творению, от духа к материи, и от материи к материи. В последнем случае они неравнозначны только по форме. В материи как кромке Творения форма отделена от содержания, порождая формальную неравнозначность .

Эти три типа неравнозначных связей образуют три ступени Бытия, которые отличаются друг от друга как Ступень, ступень и изображённая ступень. Как видите, связи отличаются по ступени или уровню, по виду и по первичности связи. О которой мы уже слегка упоминали. Помните?

Мэтр задумчиво оглядел своих слушателей.

Двое солдат и две девочки. Они были чем-то очень похожи, но и разницы было хоть отбавляй. Даже у Марии с Митанни. Хотя они и были близнецами.

„Ничего они не помнят", - подумал он с лёгкой грустью. - „Кроме Митанни, конечно."

Просто для них всё это было не таким уж важным. Даже для Мака...

„Старик и юноша стоят

Как дуб и спелый виноград", - вспомнилось старику двустишие, которое сочиняли безвестные поэты в цепочке несчётных миров и цивилизаций Вечности. В том числе и он... Потому что это была правда.

- Не пугайтесь, милые, - сказал он, нарушив затянувшееся молчание. - И нам, старикам иногда полезно задумываться.

Лица Пита и Мака опять приняли обычное выражение, но на лице Пита тень озадаченности держалась чуть дольше. Оно было довольно забавно.

Митанни фыркнула.

- Ну-с, - неодобрительно посмотрел на неё старец. - Из всех ступеней и уровней связей для нас представляют интерес только те, которые не выходят за пределы духа, точнее не касаются материи, а именно, Творец-Творение и дух-дух.

Первый вид связи в ступени Творец-Творение является единением с Богом в „Я" и называется Любовью. Эта связь выходит за пределы логики Творения, уничтожая всякую сотворённость путём единения твари с Творцом, и тем самым неравнозначность: ибо Создатель видит в зеркале только Самого Себя. Эта связь означает: Сын и Отец - одно.

Второй вид связи в ступени Творец-Творение является соединением с Богом в Действии и называется милостью. Эта связь означает Действие Творца в твари: тварь - отпечаток Творца.

Третий вид связи в ступени Творец-Творение является объединением с Богом в действии и называется правдой. Эта связь означает действие Творца на тварь: тварь - тень Творца.

Первый вид связи на уровне дух-дух - это отражение отец-сын, которое является вторичным отражением связи Отец-Сын в ступени Творец-Творение.

Второй и третий виды связи на уровне дух-дух - это любовь и братство, о которых мы уже говорили.

- А вторичное разве не тень, папа? - вдруг спросила Мария, мельком посмотрев на Мака.

Она подняла руку, прислонившись к пульту и поставив на него локоть. Мак перестал писать, повернувшись к седому учителю.

- Конечно, тень, - ответил Валентин Росгардович. - И поэтому отношения отца с сыном являются не „агапе", а братством в форме „агапе". Что, возможно, и ставит любовь к сыну немного выше по форме, чем любовь к брату, - но в пределах той же категории братства. Откуда и проистекает градация близости в законах всех времен и народов, - добавил старик, чуть подумав. - Муж - жена, родители - дети, братья и сестры.

- А почему Сын относится к Творению, Валентин Росгардович? - спросил Мак.

- Сын является Порождением Отца в Творении, не так ли? - добродушно ответил старик. - И поэтому как Порождение говорит „Я и Отец - одно", а как Творение - „Авва, Отче".

„Не Моя воля, но Твоя да будет".

Итак, в причинно-целевой связи Бог - Причина и Цель, в причинно-следственной связи Бог - в причине и следствии, а в причинно-зависимой - от Бога - причина и всё, что от неё зависит.

- Второе, - безжалостно продолжил мэтр, перехватив взгляд Митанни на стену. - Четыре Сезона-времени делятся на семь Сезонов-дней следующим образом: Весна - Оживление, Почкование и Распускание, Лето - Завязь и Плод, Осень - Собирание Плода, и Зима - Бесплодие.

- Третье, - сказал мэтр, перелистнув свою чёрную тетрадь. - Представим себе Вселенную в виде большого мыльного пузыря...

Митанни сделала большие глаза. До конца урока оставалось всего четыре минуты. Пит за шкафом сидел, закинув руки за голову.

- Скажем, сто тысяч лет назад он лопнул, - спокойно продолжал старик. - Что вы увидите?

„Ничего", - бормотнул себе под нос Мак.

- Правильно, - сказал Валентин Росгардович, поощрительно кивнув, как будто перед ним были первоклашки. - А через десять миллионов лет вы увидите, как начинает исчезать одна галактика, через одиннадцать миллионов - ещё две, и так далее, сначала по возрастающей.

„Ну и слух", - подумал Мак с лёгким смущением.

- А она лопнула, папа? - спросила Митанни, не отводя от старика широко раскрытых глаз.

Как бездонные озёра тёмного синего цвета. Маку представились горы, холодная вечерняя роса на лугу и тёмно-лиловый закат. Было трудно понять, чему она удивляется больше - тому, что старик начал новую тему, или тому, что Вселенная лопнула.

„Наверно, одинаково", - подумал Мак.

- Конечно, - кивнул головой старец в чёрной рясе. - Наконец, через четырнадцать миллиардов лет вы увидите, как начинают исчезать последние, самые дальние галактики лопнувшей Вселенной. Их будет одна-две, поскольку она имеет форму сферы.

Пит захлопал глазами.

Этого он ещё точно не слышал ни от одного учителя. Он вспомнил теорию Гобла о расширении и сжатии... Но старик явно говорил совсем другое.

Ну а в последующие четырнадцать миллиардов лет вы будете видеть только Сезонные и малые сжатия, конечно, в тех же космических темпах. И всё это - наряду с появлением новых галактик в уже расширяющейся Вселенной. То есть, с появлением исчезнувших галактик на новом месте и их движением в точки исчезновения. Так как пульсация Вселенной единична, и всё возвращается на свои места.

Как видите, Вселенная имеет два аспекта - видимый и реальный, и существует в двух фазах - расширения и сжатия. Так, что в видимом аспекте эти фазы накладываются друг на друга, а в реальном - сменяют друг друга. Если учесть, что время свёртывания галактики равно её поперечнику, который всегда больше космического Дня длиною в 14700 лет, то налицо ненаблюдаемость этого процесса в пределах одной цивилизации. А остальное можете рассчитать сами, если появится интерес.

Валентин Росгардович закрыл и застегнул свою тетрадь.

Мак посмотрел на часы.

Зазвенел звонок, на большую перемену. Неожиданно что-то щёлкнуло, и в рубке стало полутемно, как в погребе. Хотя на часах было всего пятнадцать минут первого.

- Опять чинить, - проговорила насмешливо Мария в полутьме сбоку от Мака. - В потёмках.

- А что? - спросил Пит, поднимаясь со своего места на „Камчатке"

Но вместо „аврала" только замигала красная лампочка на сером кожаном потолке. Мария посмотрела на него исподлобья, как будто он сморозил глупость.

Она пожала плечами.

- Все свободны, - сказал мэтр.

Он посмотрел в полутьме на Пита, но увидел только ноги под пультом. Мария начала складывать в портфель свои тетрадки.

- А что?.. - тихо сказал Мак, тронув за плечо Марию.

Ему показалось, что стало чуть холоднее. Похоже, дело касалось климатической системы. У него было мало опыта в этой области. Но наверняка больше, чем у Марии.

Или Митанни.

- Ужас, - сказала Мария, обернувшись к нему и надув щёку. - Опять вариатор сломался. Пойдёшь чинить?

Мак посмотрел на надутую щёку, бледнеющую в тусклом свете. В неё упирался язык. Она глазела на него с непередаваемым выражением.

- О починке мне доложите, - сказал мэтр, уходя.

Пит приложил ладонь к мягкой обшивке потолка.Через овальные дырочки шёл воздух. Он явно стал чуть холоднее.

- Идёт, - сказал он задумчиво.

- Ага, - сказала Мария, блеснув в полутьме большими тёмными глазами. - Только это ненадолго.

Мак вспомнил сеновал у тётушки Элли. Как он смотрел вечером через щель между потемневшими досками на большую звезду в холодном голубом небе. Это было осенью...

- Пошли, - сказал он.

Внизу было так же полутемно.

Как. на сеновале поздним летним вечером. Только пахло грибами. В середине потолка над главным сердечником тускло горел забранный в решётку пыльный плафончик. Обмотка сердечника тихо гудела.

В подполе тарелки было одно помещение в форме неширокого коридора вокруг синих кожухов сердечника. Рядом с железной лесенкой в открытый на потолке люк в рубку шёл вниз покатый пол запасного выхода. На дверце выходного люка горел красный огонёк.

Второй запасный выход был напротив, с той стороны сердечника.

- Не толкайся ты, - сказала Митанни спрыгнувшему со ступеньки Питу.

Возле узкой железной лестницы стало довольно тесно.

Проход вокруг сердечника был всего полтора метра шириной. Вверху в открытом люке сиротливо белел в полутьме край холодильника.

- Мария, - проговорил Мак. - А зачем у тебя эта сетка?

Он невольно оказался прижатым к ней, на секунду почувствовав под мягким байковым костюмом тоненькое живое тело девочки.

- Это аурин, - сказала она, отступая. - Такой оберег... Освящённый. Хочешь подержать?

- Угу, - кивнул в полутьме Мак.

- Вон там, Пит, - сказала Митанни за его спиной.

Мария сняла с головы свою сетку и протянула её Маку. Прижатые тёмно-медные локоны шевельнулись, освобождаясь от груза. На них отпечатались ромбы.

- Чего вы тут встали? - недовольно сказала Митанни. - Идите.

Пит с любопытством оглядывался. Он здесь был только один раз, тогда на Фиалле. Тогда он мало чего заметил, потому что почти сразу выскочил из подпола.

Была боевая обстановка.

- А кто у вас двигатель чинит? - спросил он.

- Мы, - сказали девочки вместе.

У них был немного виноватый вид. Как у малышек, которые запустили свой сломанный автомобиль. В повести про Незнайку в Зелёном городе.

- На, - сказал Мак, отдавая Марии тёмную металлическую сетку, тускло блеснувшую в полутьме. - А из чего она?

Сетка оказалась довольно тяжёлой. Взвесив её в руке, Мак слегка подивился, как её носит тоненькая девочка с золотисто-ржаными кудряшками.

- Я же тебе сказала, - пожурила она его. - Аурин. Серебро с белым золотом.

Мак посмотрел на тонкую шею девочки в тёмно-ржаных локонах. Митанни уже показала Питу шкаф с блоком климатизации. Пит копошился внутри, а Митанни стояла рядом и заглядывала, что он там делает. На маленьком, с ладонь экранчике в руке Пита горела схема с красной точкой сбоку. Схема исчезла и появились буквы „группа А".

Митанни заглядывала Питу через плечо.

Пит с лёгким щелчком вытащил чёрный ящик с литерой „А". Он был размером с кирпич. На экранчике загорелись буквы „стержень 12".

- А на сколько у вас запаска? - спросил Мак, подходя вслед за Марией.

- На двадцать четыре часа, - сказала она.

- А потом что?

- Не знаю, - протянула она в полутьме, слегка пожав плечами.

Тут в погребе они были совсем тёмными. Пит присел на корточки, разглядывая схему на маленьком экранчике ординатора.

- Хм, - пробурчал Мак.

В этих тарелках приходилось экономить электричество... Несмотря на запасные аккумуляторы трёх разных видов. Маховые, гидравлические и плазменные.

Он вспомнил ежедневную подзарядку.

„Ну и ну", - подумал он.

Можно было конечно снять напряжение с двигателя... Но он не любил ненадёжности в таких делах. Он любил основательность.

- Сервомотор отказал, - сказал Пит. - Главный. Где он тут у вас?

- Не знаю, - пожала плечами Мария.

„Хм..." - подумал Пит.

Он бы тут всё излазил, на её месте. Тарелка была маленькая… Но со своей любопытной техникой. Как наверху, так и внизу.

И внутри.

- Вон там, - протянула руку Митанни.

У неё был тонкий напевный голос, как у Золушки, которая пасла гусей в древней сказке о Железном кольце. Пит читал её в пятом классе.

- Ты чего? - спросил он, слегка сбитый с толку странным выражением в голосе Митанни.

Он заглянул ей в лицо.

В нём была странная задумчивость. В прозрачных как тёмно-синяя глубина в колодце очарованных глазах отражался иной мир…

- Слушай её больше, - сказала Мария. - Ты что, ненормальный?

Митанни была в заколдованном подземелье Кьеллимарского предгорья, и уже слышала чьи-то цокающие шаги в дальнем сводчатом коридоре. Из стен по бокам торчали железные лапы с горящими факелами.

Пахло вековой пылью и смолой.

- Ладно, сейчас посмотрим, - сказал благодушно Пит, нажимая кнопки под экранчиком своим указательным пальцем.

Палец был шершавым от кислотных дождей и твёрдой смазки. Пит любил чинить. Почти также, как стрелять из-за скал в двадцатиметровое чешуйчатое чудовище с двумя головами. Чувствуя рядом плечо Криса.

Главный сервомотор климатики был внизу в двух шагах справа.

- Закрывай, - сказал Пит Маку, отстёгивая зажим.

Мак посмотрел в ребристый железный пол служебного отсека. В полуметре под ним была космическая бездна. Он машинально взялся за ручку и опустил деревянную шторку шкафа. Она была из крепких дубовых палочек, слегка потемневших от времени. Пит уже рылся в нижнем отделении соседнего шкафа. Вообще-то Маку здесь было делать нечего, но ему не хотелось уходить. Он опёрся на пыльный кожух сердечника и почувствовал от него зуд в руке. Округлый кожух поднимался к центру, доходя по высоте примерно до груди. Поэтому весь служебный отсек просматривался насквозь.

- Одень перчатки, - посоветовал он Питу.

- Ага, - подтвердила Мария. - А то моментально... и в море.

Она так хорошо собезьянничала, что Мак хрюкнул. Он вспомнил Никулина в тюбетейке, в роскошной даче над берегом далёкого синего моря.

- Море... - пробормотал Пит. - А где они?

- А там разве нет?

- Не-а, - мотнул головой Пит.

- Да вон они.

- Где?

- В щёлке.

- М-мм... - произнёс Пит, тараща глаза в тусклом свете аварийных лампочек.

- Экий ты... - сказала Мария, дёрнув его сзади за складку гимнастёрки. - Вон там. Она показала пальчиком.

„Понравилось..." - угрюмо подумал Пит.

Воцарилось молчание.

Маку показалось, что воздух стал каким-то ненастным. Правда, климатические системы корабля перестали работать.

Но так быстро...

„Чудится, что ли", - подумал он.

- Надо обмотку менять, - проговорил Пит минут через пять.

- А трудно? - озабоченно спросила Мария, потешно наморщив нос в полутьме.

- Не-а, - сказал Пит. - А у вас есть?

- Чего?

- Ну… запасная.

- Не знаю, - помотала она головой. - Надо у папы спросить.

Она нагнулась, заглядывая к Питу.

Её макушка в тёмных ромбах была ему немного выше плеча. Полоски сетки были чуть темнее волос. А волосы почти не отсвечивали медью в полутьме.

„А Крису была бы до плеча", - подумал Мак.

Пит всё возился.

Мак отвёл глаза и посмотрел на Митанни рядом. Она полусидела около него, прислонившись к тёмно-синему кожуху, чуть поодаль от Пита с Марией. Перед тем, как опуститься на кожух, она вытерла ладошкой пыль. На Мака вдруг нашло смущение. Как будто он только что с ней познакомился.

- А ты не знаешь?

Он чуть не сказал „вы".

Она вполне могла. Во всяком случае, надо было спросить до того, как смотреть в ординаторе. Тем более, что там могло быть не всё. Мак вспомнил, как на Линке они с Питом и Крисом нашли в вездеходе немаркированные обоймы к башенному „свольверу".

Он до сих пор удивлялся, откуда они там оказались.

- Я? - удивлённо произнесла девочка тонким голосом. - Не-ет...

Тут нету, - сказал Пит, подняв голову.

Такой запчасти, конечно, не было. Он так и чувствовал... Потому что по опыту знал, что нет всегда того, что нужно до зарезу.

Как сейчас.

- Ну, что будем делать? - проговорил Мак.

У него, конечно, была идея. Но он хотел спросить у Пита... Для обоюдной проверки. Сейчас для этого было самое подходящее время.

- Давай пустим через компенсатор?

- А перегрузки не будет? - спросил Мак.

Идея была та же.

Что было неудивительно… они вместе служили во Флоте уже почти четыре года, и были отнюдь не новичками. Во всех отношениях.

- Ага, - сказал Пит. - Когда курица грушу снесёт.

Пит иногда выражался нелицеприятно.

У Мака появилось желание дать ему по шее. Перед девочками это было неприятно. Не то, а другое. Но он пересилил себя. Приходилось считаться с-условностями. И с близостью начальства.

Валентина Росгардовича.

- Ну давай, - сказал он, поглядев подозрительно на Митанни, полусидящую рядом на кожухе.

Тот слегка прогинался под тяжестью Мака. Он чувствовал под собой едва заметное низкое гудение гравимагнитного ротора.

- Плесень какая-то... - пробормотала тоненьким голосом девочка, нагнувшись и проведя пальцем по ячейке железного пола.

Она наклонилась, легко согнувшись вдвое. Как будто у неё в поясе был просто штырёк, как у куклы из стальных трубочек.

Как две стрелки на циферблате часов.

- Видишь, Мак? - сказала она, посмотрев на него снизу и показав вымазанный в чём-то пальчик.

Как тогда у холодильника.

Опрокинутое вниз белое лицо с водопадом льняных волос и холодной тёмной синевой больших глаз. Только теперь тёмные глаза были полны синеватой зимней ночи. Мутно белеющий поток волос рассыпался по потёртым рёбрам стального пола и снова взлетел вверх.

Сталь тускло поблескивала.

- Угу, - кивнул Мак.

Вообще-то можно и перемотать... - сказал Пит задумчиво. - У вас амальгамник работает? Он не помнил, входит ли тот в стандартное снаряжение тарелки МИГ-21. Но по идее должен, раз аппарат автономный...

- Делай и то, и другое, - решил Мак. - Чтоб потом не чинить.

- А старик с урока отпустит? - спросил довольный Пит.

В его голосе было сомнение.

- Наверно, - пожал плечами Мак, оглянувшись на Митанни. - Отпустит?

Она пристроилась за Маком, полусидя на кожухе и нюхая свой палец. Пахло грибной плесенью. В этом погребе не убирались.

Никогда.

- Не говори так, Пит, - сказала Мария, взъерошив ему волосы. - Не старик, а папа.

В другой руке она держала катушку с приводнъм шнуром.

Пит вытаращил на неё глаза. До сих пор она спокойно слушала, как они с Маком называли учителя стариком. Но теперь до неё дошло...

Что-то такое.

- Ты чего? - сказал он, почесав в затылке.

- А можно мне, Пит? - вдруг сказала Митанни. - Я тоже умею.

Пит с трудом понял, что она хочет. Митанни встала с кожуха и подошла вплотную к Питу. Он был не против… Жалко, что ли.

- А мне-то что, - сказал он. - Пожалуйста.

Он ещё слегка ощущал на затылке пятерню девочки. Это было непривычно... Что-то из далекого детства, когда его таскали за лохмы в школе.

Чтобы постригся.

- А мы вам кофе принесём, - сказала Мария. - Хочешь, Мак?

Мак тоже поднялся и отряхнул себя сзади. Мария плавно сделала шаг назад, к лестнице из полутёмного чуть пыльного погреба.

- Топайте, - сказал Пит. - Мне больше сливок.

Он сунул в руки Митанни две насадки. Она стояла около него, держа в руках жёлтые насадки и ожидая дальнейших приказаний.

- А кто у вас всё чинил? - полюбопытствовал Пит, когда Мак скрылся в люке наверху вслед за Марией.

Наверху было тоже полутемно. Люк был открыт, и снизу была видна часть потемневшей рубки с серым потолком и “Невой”.

- Когда мы, а когда папа, - сказала Митанни.

- А вы умеете?

- Немножко, - беспечно сказала она.

- Держи крепче, - сказал Пит изнутри шкафа.

- Ага, - кивнула головой девочка.

Пит возился в глубине большого шкафа, подняв широкую деревянную шторку. Она была из таких же потемневших от времени гладких дубовых палочек.

- А ты скоро, Пит? - постучала она по его спине, видя, что он молчит уже минуты две. Пит почувствовал через гимнастёрку костяшки её пальцев.

- Подожди, - неясно пробубнил Пит.

„Как печник", - подумала Митанни.

Она вспомнила, как тот возился в печи на кухне, когда ей было пять лет. Давным-давно... А сейчас она была в погребе космической тарелки.

С пылесборочной установкой.

„Зачем он туда лазил?" - подумала она.

Пит всё кряхтел где-то в утробе широкого шкафа. Ей захотелось тоже посмотреть, что он там делает. Рядом с ним было достаточно места.

„Наверно, нельзя", - подумала она и прикусив губу, нагнулась буквой „Г", чтобы посмотреть внутрь.

Там было светло от маленькой лампочки. Белеющий в тусклом свете поток волос слегка потёрся о защитную гимнастёрку Пита.

- Ты чего там? - глуховато пробубнил он изнутри.

- Я?.. ничего, - ответила девочка, на разгинаясь.

Она ни на что не опиралась.

Внутри было интересно. Пит, пыхтя, прикручивал что-то к блестящей стальной оси толщиной с ручку от швабры.Внизу на светлом полу валялись какие-то зелёные крышки и ручные винты „бантиком".

- Не лезь, - пошевелился Пит, снова почувствовав, как что-то трётся о его бок.

Он не мог повернуть голову.

Митанни стояла согнувшись и смотрела внутрь. Пит нашёл брошенный конец толстого шнура и начал вкручивать его в паз насадки. Шнур был жёсткий и гибкий, как стальная змейка с резиновой кожей яично-жёлтого цвета.

- Вот вредный, - сказала девочка, почувствовав лёгкое отпихивание.

Пит что-то невнятно пробормотал в глубине светло освещенного шкафа. Снаружи была только небольшая часть его спины с широким солдатским ремнём. Митанни подёргала за торчащие из-под ремня края гимнастёрки. В тусклом свете лампочки в потолке над сердечником гимнастёрка была неопределённо-сероватого цвета.

- Скоро ты там? - спросила она, посмотрев на его шевелящиеся ноги в тёмно-коричневых тапочках.

Тапочки крупной вязки с кожаной подошвой были похожи на больших глупых жуков. Питу наконец удалось вкрутить в паз гибкий шнур, и в последний раз тихо чертыхнувшись, он стал вылезать из шкафа задом на четвереньках. Официально шкаф назывался агрегатным отсеком.

- Вот скажу Валентин Росгардовичу, - проговорил он, слегка отряхивая рукой колени. - Чего пристала?

- Ябеда, - надув губы, сказала девочка в тёмном байковом костюме.

Она стояла и смотрела на него слегка скептически. Как будто не веря, что он скажет. У них это было непринято. И не только у них.

- Пошли вторую закручивать, - сказал Пит, чуть смутившись. - А ты умеешь чехлы закрывать?

- Угу, - кивнула девочка, смотря на него в упор.

Ей казалось, что он какой-то волшебный. Как из сказки про Иванушку-дурачка и заморский кафтан. Волшебный кафтан был зелёного цвета с коричневыми пуговицами.

Черепаховыми.

- А ты хочешь быть чудесником? - вдруг спросила она его, ещё шире раскрыв глаза.

- Ты чего? - не понял Пит.

- Как в сказке про Заморский кафтан?

- А, - сказал Пит. - А кто это?

- Ну, чудодей значит.

„Вот ещё", - подумал Пит.

- Не чудесник, а кудесник, - сказал он.

- Не-е... там написано чудесник. Вот спроси у папы.

- Да ну тебя, - сказал Пит. - Чего пристала.... не хочу я.

- У-уу, - протянула девочка. - А почему?

- Неохота, - пояснил он. - Ну давай.

- Чего? - не поняла она.

- Закрывай чехлы, а я пойду насадку закручивать.

- А-аа, - сказала она и невесомо шагнула к Питу.

Пит принюхался, почуяв запах конфет.

Похоже на сливочные тянучки. Он как раз их больше всего любил, даже больше шоколадных конфет в красивых цветных фантиках.

Кроме «Мишки».

- А ты мне покажешь? - спросила она.

- Чего?

- Ну как закрывать.

- Хм, - сказал озадаченный Пит. - А ты что, не умеешь?

- Умею, -сказала девочка. - Только ты мне покажи.

- Тогда я лучше сам, - вздохнул Пит.

Он бросил на пол катушку с жёлтым шнуром и заглянул снова в шкаф.Там по-прежнему горел свет. Митанни нагнулась и заглянула тоже, немного отпихнув его голову своей. Пит покосился на неё. Её губы были полуоткрыты, как красная роза. Явственно запахло сливочной тянучкой.

- Подвинься, - сказал он, слегка оттолкнув её плечом.

Голова девочки в блестящем серебряном обруче исчезла из виду.

Пит поднял с пола роторный чехол и поставил его на место, просунув шнур в специальный разрез. Закрутить ручные винты было делом одной минуты.

- Вот и всё, - сказал он сам себе, в последний раз крутнув винт с „бантиком" на приборном чехле сбоку.

Свет выключался автоматически, после опускания скользящей наружной дверцы шкафа из потемневших дубовых палочек.

а у тебя конфеты есть? - деловито спросил он, вылезая и поднимаясь с :колен.

Нету, - сказала она. - Я уже съела.

- А-а, - сказал он. - Ну ладно... Пошли закручивать.Тащи катушку.

„Куда это Мак запропастился?" - подумал он.

Он был не прочь и выпить кофе со сливками. За неимением лучшего. Вроде бифштекса с яйцом. Или эскалопа. Особенно эскалопа. Пит любил жареную свинину. И колбасу с чесноком тоже.

„Одесскую" или баварскую.

Садись, Мак, - сказала Мария, когда они вылезли из люка. - Ты тоже такое хочешь?

- Ага, - сказал Мак, не желая подводить Пита.

Вообще-то ему было всё равно. В данный момент он думал совсем не о кофе со сливками. И даже не о починке климатической системы.

А совсем наоборот…

- А что?

- Кофе, - пожал плечами Мак. - А разве ещё что-нибудь есть?

Он имел в виду со сливками. Он знал, что они тут употребляют только кофе и какао. Не считая убогих обедов и завтраков из манной каши.

И чая с вареньем.

- Ещё какао, - промолвила Мария.

- Тоже со сливками?

- С молоком, - развела она руками.

- А со сливками нельзя?

- Нет, - сказала она, удивлённо наморщив лоб.

- Почему?

- Не знаю... - сказала девочка. - А что?

- Так просто, - пожал Мак плечами.

„Однако..." - подумал он.

Такой простоты он ещё не встречал.

Он сел в кресло мэтра и повернувшись к буфету, принялся смотреть, как девочка с кашта­новыми кудряшками делает кофе в тусклом желтоватом свете аварийных ламп. Их было всего четыре на всё помещение рубки, и из-за громоздкого оборудования кое-где было почти совсем темно. Она набрала цифры на маленьком пульте, открывшемся за откинутой кофейной полочкой, и села верхом на круглую табуретку возле стенки.

- Сейчас сварится, - сказала она и замолчала.

Кухня работала как обычно. Но это было нормально… системы автономно. Тут только Мак вспомнил, что утром у неё были косички с голубыми бантами.

- А где твои косички? - спросил он.

Девочка пошевелилась.

Он вдруг почувствовал, что они совсем одни… Несмотря на еле слышно бубнившие голоса внизу, в открытом люке полутёмного погреба.

- А что тебе? - сказала она. - Ты в меня влюбился, Мак?

- Не-е... - выдавил Мак, облизав губы.

Ему вдруг стало жарко.

Никогда в жизни он не слышал такого вопроса. Но это было не главное… вопрос был от девочки, в которую он и вправду отчаянно влюбился.

По уши.

- А что?

Она смотрела с табуретки, в трёх шагах от него. В тёмно-синих глазах и безмятежном голосе девочки был задумчивый интерес.

- Ничего... - пробормотал он.

- А, - сказала она.

Воцарилось молчание.

Мак сидел, уставившись в угол. Мария смотрела на него, явно не поверив тому, что он сказал. В полутьме рубки её глаза было совсем тёмными.

Как тёмное синее море.

- Ещё пять минут, - сказала девочка около буфета.

Кофе на большой перемене не программировалось заранее. Поэтому она варила его вручную. То есть, поглядывая на часы на серой стенке над дверью в тамбур.

„Сам знаю", - подумал Мак.

Он был как будто на что-то обижен… но сам не знал, на что. Попробуй разберись со своими чувствами, когда находишься немного не в себе.

Даже больше того.

- Давай пока порисуем? - сказала девочка, чуть качнувшись на кожаной табуретке.

- Хм... я не умею, - сказал Мак.

- Хочешь, я тебя научу? - предложила она.

- Попробуй, - хмыкнул Мак.

„Думаешь, получится?" - подумал он.

В её глазах что-то проскользнуло. Они были совсем темны в слабом свете аварийных плафонов в четырёх углах потолка.

- Пошли к нам, - сказала она.

- Зачем?

- Ну ты же сказал...

„А-а..." - подумал Мак и встал, пожав плечами.

Нагнувшись под стол, она достала небольшой этюдник и расправила рукой помявшееся малиновое бархатное покры­вало возле себя.

- Чего ты хочешь? - спросила она, усевшись рядом с ним на кровать и положив полированный ящик на стол.

- Я?... - не понял он и покосился вниз.

Она забыла закрыть выдвижной ящик под кроватью, и в нём горел слабый желтоватый свет. Совсем слабый, как от свечки на пироге. На секунду ему показалось, что там горит свеча. Когда девочка пошевелила ногой в вязаном носке, сунув её в ящик.

- Ну, что ты хочешь нарисовать?

- А-а, - протянул Мак, подвинув от себя плоский деревянный этюдник с облупленным лаком. - Не знаю. . . Парусник.

Он сказал про корабль, потому что это он и сам мог. Ему не удавались только люди и жи­вотные. Поэтому обычно он рисовал пейзажи с маленькими фигурками или вообще без них. Мария раскрыла этюдник с проведённой пальцем полоской зелёного цвета, достала из него лист белой веленевой бумаги и аккуратно положи­ла его на стол перед собой и Маком.

- Давай руку, - сказала она, взяв из ящика на столе чёрный карандаш с тушью. - Ой, жалко здесь так темно…

В раскрытом на столе ящике темнели полукруглая палитра и раскладной мольберт. Все эти предметы Мак прекрас­но знал по урокам рисования в начальной школе.

- Держи крепче, - сказала она, сжимая рукой его пальцы. - Вот так.

Рука была меньше, чем Мак ожидал.

От прикосновения руки Марии он впал в полублаженное состояние. Устыдившись этого, Мак покраснел. Но в полутьме каюты она ничего не заметила.

- Возьми, как будто ты пишешь.

Он повторно зажал в пальцах рисовальный карандаш, на этот раз стиснув его покрепче. Чтобы не выдавать своего состояния.

- Начинай, - сказала она, кое-как обхватив ладошкой его руку с карандашом и навалившись на него плечом.

Ему стало неловко.

Вообще-то он прекрасно умел обращаться с девушками. До определённой степени... Как и любой звездолётчик... и не только.

Но это был особый случай.

- Ой, - сказала девочка, почувствовав, что твёрдая рука солдата пошла куда-то вбок.

- Извини, - краснея пробурчал Мак и расслабил руку.

Он чувствовал только прижавшееся тело девочки, сжимавшие его руку прохладные тонкие пальцы и пряди тёмных волос, щекочущие ему щёку из-под холодной серебряной сетки.

И ничего, кроме неловкости и блаженства.

- Экий ты олух, - досадливо поморщилась она, поправляя вихляющийся в его пальцах ка­рандаш. - Крепче держи...

Мак издал некий звук, похожий на „угу".

Упирающаяся в его щёку голова удивлённо повернулась, и совсем близко к нему появились большие как вселенная тёмно-синие глаза.

Тёмные, как звёздная ночь.

Они были так близко, что Мак не мог видеть ничего, кроме них. В этой тёмной небесной бездне было неведомое блаженство. Такое, которого не бывает тут, в поднебесном царстве. От которого всё забываешь и ничего больше не хочешь помнить. Ничего, что было там, до блаженства. В заколдованном царстве Добра и Зла.

Ничего, кроме Добра.

- Ты чего, Мак? - сказала девочка, заглянув ему в душу большими глазами. - А-аа... - про­изнесла она, качнув головой. - Сожми пальцы, Мак.

У неё был нежный и тонкий голосок.

Он был немного не похож на тот мальчишеский голос, который позвал их тогда к себе в тарелку. В сумеречной снежной пустыне, с начинавшейся снежной бурей.

На Уэльфе.

- Угу, - повторил он, более отчётливо.

Ему было трудно с непривычки одновременно сжимать пальцы и расслабить кисть.Такой прак­тики у солдат Флота не было.

Она была не нужна.

- Ну поехали, - сказала она своим обычным мальчишеским голосом, снова водя его рукой по белой гладкой бумаге. - Вот парус... вот ещё парус...

Под рукой Мака появлялось совсем не то, что он себе представлял: вместо густо очерчен­ной шхуны в спокойном вечернем море из-под его пера выходил лёгкий как перышко бриг с рвущимися парусами.

Над бригом светила сквозь тучи луна.

- А это капитан, - продолжала девочка, снова прижимаясь к нему и щекоча ему щёку волосами под холодной серебряной сеткой.

Она деловито водила по бумаге его рукой.

Вообще-то Мак любил рисовать. И гордился своими рисунками - в основном фетрами одного цвета. По его мнению, некоторые из них ни в чём не уступали лучшим образцам этого жанра - романтическим пейзажам тушью или карандашом.

И возможно, так оно и было.

Но в последнее время он стал больше привыкать к автомату и разряднику. Может быть, ска­зывался возраст... а может, и не только.

- А это его товарищи... - сказала девочка, надув щёку. - В шляпах...

„Товарищи" были в виде маленьких рогулек, но очень похожие.

- Ну вот и всё, - удовлетворённо сказала она, милостиво выпустив его руку. - Похож?

- Угу, - кивнул Мак.

Она взглянула на него, отодвинувшись на чуть смятом малиновом покрывале. За ней выглядывало тёмно-серое окно в красноватой полированной раме.

Как в поезде.

- А теперь сам рисуй.

- Где?

- Вот тут, - показала она.

- Ладно, - вздохнул он. - А что рисовать?

Он не был уверен, что сейчас у него что-нибудь выйдет. Он привык рисовать, когда никто не заглядывает через плечо.

И не смотрит большими тёмными глазами, забравшись с ногами на кровать. И не спрашивает всё время «Ну так что же”?

Чего он от неё ожидал с минуты на минуту.

- То же самое, - сказала она, смотря на него. - Сам не знаешь?

Она сидела, чуть отодвинувшись на темнеющем малиновом покрывале и обхватив руками коле­ни. Тёмно-серое окно за ней ещё больше открылось.

- Но только с человечками, - добавила она. - А то не считается.

Она говорила, чуть растягивая гласные. Мак покосился на сидящую рядом девочку. Она отодвинулась к самому окну, облокотившись на белые подушки.

С красной вышивкой по краям.

„Откуда она знает?" - удивился про себя Мак.

Про «человечков».

Пока он срисовывал летящий по волне корабль, Мария сидела не шелохнувшись. Глаза уже немного привыкли к скудному свету, как бывает в длинные летние сумерки. Вдруг Мак заметил, что девочка немного улыбается. Как будто в вечерней полутьме на бревне в саду.

Он взглянул на лист бумаги перед собой.

Вместо лёгкой как завитой лепесток линии летящего корабля у него получалось нечто более солидное и округлое, хотя и не лишённое своей тяжеловесной красоты. Мак машинально задвинул пяткой полуоткрытый ящик кровати внизу под собой. Точнее, он был немного сбоку. Не оглядываясь, но чувствуя взгляд сидящей рядом на покрывале девочки, Мак по­пытался приделать своему капитану такой же берет и трубку, но из этого мало что вышло. У Марии голова с беретом были легко нарисованы одной линией, а недвижимый и широкий как шкаф капитан в длинной штормовке летел вместе со своим кораблём.

Мак почувствовал некоторое жжение в правом ухе и принялся за остальные фигурки моряков на палубе. Нo тут он совсем сбился. Чем легче были нарисованы фигурки людей, тем труднее ему было их повторить. Вместо созданных одним касанием живых матросов у него получались какие-то закорючки с ногами. Закончив вторую закорючку, Мак в замешательстве остановился.

Он почувствовал подвох.

Сидящая поодаль девочка вдруг придвинулась к нему и заглянула через его руку в лежащий на столе белый лист бумаги.

- Дай посмотреть, - сказала она, взявшись за его рукав.

Ей вдруг стало страшно интересно, что он там учудил на месте матросов. Неловкие загогулинки Мака не подвели её ожиданий.

-Ой! - покатилась со смеху девочка, стоя возле него на коленях на тёмно-малиновом покры­вале.

Она всё хохотала, не в силах остановиться.

Мак немного обиделся, но вовремя вспомнил, что он не художник, и криво заулыбался. В конце концов, это было не его дело.

- Ох умора, - еле выговорила она, отпустив его рукав. - Помру со смеху...

Мак положил на большой белый лист бумаги рисовальный карандаш с тушью. Этюдник был отодвинут к самому окну.

- А что? - пожал он плечами.

Мария села за стол, опустив вниз ноги в полосатых носках. Как в истории про Карлсона, когда он рассказывал про свою бабушку.

Она порозовела от смеха.

- Ну ничего, - сказала она. - Не огорчайся, Мак.

Она оперлась щекой на ладонь, смотря на него с непонятным выражением. Как будто у него всё ещё было впереди.

- А чего мне, - пожал он плечами. - А кофе готово, Маша?

Он сам не понял, как у него слетело с губ это слово. Оно оно было слаще дикого мёда. Он пробовал дикий мёд несколько раз, на всех зелёных планетах.

И на Земле.

- Ой, Мак... - чуть растерянно проговорила она. - А меня так только папа с Митанни назы­вают ... Нам пора.

Он хотел сказать „и я", но не смог. Вместо этого он стал складывать всё обратно в обшарпанный этюдник с полоской от пальца в зелёной краске.

- Пошли скорей, - подёргала она его за рукав, живо слетев с кровати.

На мягком тёмно-малиновом покрывале за Маком остались чуть заметные вмятины. Подушки были небрежно брошены у окна.

Митанни выглянула из люка.

- Никого тут нет, - сказала она вниз.

- А куда они подевались?.. - глухо донеслось из подпола.

- Не знаю... - сказала Митанни, обращаясь вниз. - В каюте, наверное...

Она стояла на третьей ступеньке, высунувшись из люка по грудь. Внизу за ней нетерпеливо ждал Пит. Ему надоело торчать в подвале.

- Здра-авствуйте, - сказала Митанни, увидев в двери Марию. - Вот вы где тут...

За овалом двери выглядывал Мак.

В тамбуре было так же полутемно, как и во всех помещени­ях межзвёздного корабля. Тарелка была на аварийном положении. Все штурвалы и клавиши иа пульте слабо светились.

- А мы рисовали... - сказала Мария. - Вы не сердитесь?

В люке что-то пробубнили.

Пита раздражало, что Митанни остановилась на узкой железной лестнице, как будто она тут одна. Он считал это жлобством. А в данном случае – просто недоумием.

- Что, Пит? - спросила Митанни, обернувшись и нагнувшись вниз.

Она уже стояла возле люка. На потолке над ним по-прежнему горел красный огонёк аварии. В углах рубки горели такие же плафоны.

„Вот дура", - подумал Пит про машину, выглянув из люка.

Машина считала, что поломка устранена пока временно. Тоже мне… “ЛМИ” второго класса. Пока до неё дойдёт... как до верблюда.

- Вылезайте кофе пить, - сказала Мария. - А то не успеете.

За спиной Мака неслышно вернулась на место овальная дверь. Она была мутно-белого цвета. Все лишние системы были отключены. Из люка показались голова и плечи Пита. Всё было серым, как на террасе ненастным осенним вечером.

- Бр-р... - поёжилась тоненькая белокурая девочка рядом с Марией. - Холодно...

- Привидение из подземелья, - ткнула её в бок Мария, понизив голос.

Тут только Мак почувствовал, что стало явно холоднее. Аварийное питание климатизации было рассчитано на меньшую температуру.

- Ну как? - спросил он Пита.

- В ажуре, - похвастался Пит, отжимаясь и вылезая из люка. - А где кофе с булочками?

- С булочками?.. - повторила Мария, опустив руки.

Она стояла возле буфета с белой чашкой в руке. У них никогда не было булочек, даже в начале полёта. Ни сдобных, ни простых.

- Ну, - подтвердил Пит, слегка сбитый с толку. - Сдобными.

- А-аа, - протянула Мария, мило улыбаясь. - Ну пошли кофе пить.

Она подумала, что он шутит.

Он и вправду шутил. Отчасти… Мария вытащила из открытой полочки полный кофейник и поставила его на бронзовый под­нос. Мак посмотрел на бронзовый кофейник с длинным изогнутым носиком. Вообще-то это был не кофейник, а кувшин.

- Неси, Мак, - сказала она, поставив на поднос четыре пустые чашки и полную кружку Вален­тина Росгардовича.

- Нет, кувшин, Мак, - сказала она. - Это я сама.

- У тебя когда именины, Мак? - спросила Митанни, усевшись на кровать.

У Пита она уже спрашивала, и без особого успеха. Когда она спрашивала, он был в дурном настроении. Из-за того, что они оказались без Криса.

И Киры.

- Второго апреля, - сказал Мак.

- Давай отметим? - сказала девочка , заговорщицки уставившись на него большими тёмными глазами.

Она сидела напротив него, возле самого окна.

- Угу, - сказал Мак.

До второго апреля было две недели. Он был непрочь скрасить учебные будни. И надеялся, что старик отменит все уроки.

- Подвинься, - сказал ему Пит и уселся за столом рядом с Маком.

- А что вы здесь делали? - вдруг спросила Митанни таинственным голосом. - Ой, какие!..

Мак пожал плечами.

Он не претендовал на лавры братьев Траугот. Митанни достала из-под кровати красно-зелёный плед и укрылась им, сев на подушку в углу кровати и положив ноги в толстых вязаных носках на малиновое покрывало. Рядом с ней чернел пустой экран обзора. Вошла Мария с подносом и поглядела на Пита, рассматривающего рисунки на гладкой велене­вой бумare.

Он залез на её место.

- Ко-офе, - произнёс Пит в нос, как Миронов с похмелья.

Мария фыркнула.

Митанни удивлённо воззрела на Пита из угла кровати. Она не ожидала от Пита такого произношения звуков иноземной речи.

- Юс большой?.. - спросила она.

- Чего?.. - опешил Пит.

- Ну, ты сказал...

- Ничего я не говорил, - оскорблённо ответил Пит.

- Бери, Пит, - сказала Мария, подвинув ему дымящуюся чашку кофе со сливками.

Оно было светло-шоколадного цвета. По каюте разнёсся неповторимый аромат свежемолотого чёрного кофе.

С молоком.

- А это тебе, Мак, - сказала Мария.

Светлая поверхность кофе была густая, как сливки. От горячего и светлого кофе с молоком исходил аппетитный запах.

„Здорово у них получается", - подумал Мак. - „А может, это кофеварка такая..."

Мария протиснулась на своё место, заставив Мака подвинуться вглубь, к экрану. Она поставила свою чашку около окна.

- Спасибо, - сказал Мак с благодарностью.

Он сам не знал, за что.

Мак с Марией снова сидели напротив Пита и Митанни, но на этот раз девочки уселись у тёмно-серого окна. Похоже, они начинали привыкать к такому расположению за столом каюты.

- Гвоздь программы, - довольно сказал Пит, отхлебнув глоток и чуть подвинувшись к Марии, чтобы поставить чашку на стол.

Кофе не обмануло его ожиданий.

Несмотря на то, что он предпочитал хороший бифштекс с яйцом и жареным луком. Но он не был обжорой и быстро забывал о таких плотских вожделениях.

В подходящей компании.

- Уй! - взвизгнула Мария. - Чего ты щипаешься!..

Пит чуть не выронил из руки чашку. На летящем под луной кораблике расплылась светло-кофейная клякса. Подвинувшись, Пит опёрся локтём о стол и случайно прищемил её рукав.

- Извини, - хмуро пробурчал он, слегка покраснев.

От её визга он чуть не подпрыгнул на кровати. Он не любил показывать неловкость, и снова подумал о бифштексе с жареным луком.

- Он не нарочно, - объяснила Митанни, прижав подбородок к красно-зелёному пледу. - Маша-каша .

Свободной рукой снаружи она держала свою чашку с кофем. У Пита был значок отличного бойца. А это означало молниеносную реакцию в бою.

В том числе.

- Митанни-сметанни, - ответила Мария, не задумываясь.

Мак посмотрел на неё.

Большие глаза девочки блестели в полутьме, как тёмно-синие озёра средь гор под темнеющим небом с первой звездой. В них был смех. Все замолчали.

Аварийная подзарядка продолжалась уже минут пять.

- Ваш папа всегда рясу носит? – спросил Мак, отпив ещё два глотка.

- Не рясу, а подрясник, - поправила Митанни, что-то жуя.

„Что это у неё?" - с любопытством подумал Пит.

Он с ленцой навалился на беловатый стол, подперев щёку рукой. Взглянув на Марию рядом, он уже не почувствовал смущения.

- Сыграем в чёт-нечёт? - сказала Митанни, поставив свою чашку под тёмным окном экрана.

Раздался звонок.

Растянутая поломкой перемена и внесённое ею разнообразие окончились. Пора было снова приниматься за серые учебные будни.

- Ну вот... - разочарованно протянул Пит.

Он даже не успел допить своё кофе. У него в кружке оставалась ещё половина горячего дымящегося напитка. Девочки дали ему большую кружку вместо обычной чашки.

У них была всего одна.

- Давай опоздаем? - предложил он.

- Хм… он тебе задаст жару, - пообещала Митанни. - Будешь знать.

Поднос и недопитые чашки с кружкой остались сиротливо стоять в полутьме на разложенном во всю длину столе. Рядом на белеющем листе бумаги распустили паруса под луной лёгкий бриг и тяжёлая шхуна.

На сером пульте горел зелёный огонёк.

- Ну как, трудно было? - поинтересовался Валентин Росгардович, усевшись и нажав несколько клавиш.

Зажёгся пасмурный свет.

Было не так поздно, но сегодня было пасмурно. Не говоря уже о середине марта по бортовому времени, которое совпадало с местом базирования.

На Мее.

- Ничуточки, - сказала Митанни.

- Разрешите доложить? - поднял руку Мак.

- Не надо, Мак, - сказал Валентин Росгардович. - Как будете чинить обмотку с регулятором? Мак покосился на Пита.

- Можно Питу пропустить два урока?

- Нет уж, - возразил Валентин Росгардович. - Делайте все вместе в свободное время. Догово­рились , милые?

- Ага, - сказал Мак.

- Завтра к вечеру успеете?

- Да, - кивнул Мак.

- Садись, Мак, - сказал мэтр, хмыкнув себе под нос.

Он открыл свою чёрную тетрадь. Тетрадь была не такая, как у них, а большая, в коленкоровом переплёте.

Размером с “Незнайку”.

- Ну-с, шатия-братия, - проговорил он. - Продолжим... Мак, на чём мы остановились? Мак нехотя поднялся. По правде говоря, он не помнил.

- По-моему, на пульсации Вселенной, - сказал он неуверенно.

- А точнее? - спросил старик, хитро блеснув синими льдинками.

- М-мм... на времени свёртывания галактики... - промямлил Мак вопросительно.

- Ну и? - ехидно спросил мэтр.

- Время свёртывания галактики равно её поперечнику, - сказал Мак. - То есть, примерно от пятнадцати до ста десяти тысяч лет.

Это он помнил довольно хорошо, из уроков по астрономии. Да и не только. За четыре года во Флоте он наговорился об этом сотни раз.

- До ста пяти, - поправил старик.

- Угу, - сказал Мак.

У них в учебнике для третьего курса было сказано „сто десять". И тут маститые учёные АН СССР были различного мнения.

„Какая разница?.." - подумал Мак.

- Ну хорошо, - сказал старик. - А два аспекта и две фазы?

- Видимый и действительный, - сказал Мак. - А фазы - расширения и сжатия. Это мы проходи­ли, Валентин Росгардович.

- Похвально, рыцари, - проговорил старик, довольно улыбаясь в бороду. - А вот мы - ещё нет.

Так что начнём, помолясь.

Он уселся поудобнее в своём кресле, разложив на парте остальные свои принадлежности, а именно красный ежегодник и авторучку.

На этот раз молитва была какая-то другая. Такую они не учили. Наверно, староцерковная… Она начиналась словами „Царю Небесный, Утеши­телю. .."

- Ну что ж, действительный или реальный - суть одно и то же, - сказал мэтр, окончив.

Он кашлянул.

Потом медленно осмотрел по очереди своих учеников. Начиная с мечтательной Митанни и кончая Питом, наполовину скрывшимся за зеленоватым шкафом «Оки”.

- А вот почему „лишних" геосистем ровно тринадцать? – спросил он. - Почему число Сезонов равно семи, то есть числу степеней Времени?

Ведь должно было быть восемь, не так ли?

- Я имею в виду Сезоны, милые, - насмешливо добавил старик, колюче взглянув на Мака из-под седых бровей.

Обе девочки невозмутимо писали в своих тетрадях.

Про лишние геосистемы старик ещё не говорил. Он имел в виду жёлтые системы, которые никогда не были обитаемы. Мак с Питом про них знали, и не только понаслышке.

- Кстати, семь - это число Царств, а тринадцать - число наций и городов со Стеной в не­замутнённой Земле: ибо её Стена делится на двенадцать кружков и один квадрат...

Валентин Росгардович задумчиво обвёл взглядом серый кожаный потолок с уступом запасного управления и остановился на трёх тёмных блестящих иконах над обзором перед собой. Потух­ший обзор был тёмно-серого цвета.

Как и в каюте…

- Впрочем, это вы узнаете из нумерологии, на старших курсах, - промолвил он наконец. - Если она у вас будет.

Всё дело в том, мои милые, что по мере прохождения Круга Вечности Галактика, вращаясь, перетекает сама в себе и „глотает свой хвост". Представьте себе кольцевой коридор, разде­лённый на восемь комнат. Вы идёте по нему, проходя в час по одной комнате, и прошли бы его за восемь часов - только если бы он не изменялся. Но на самом деле все эти комнаты - одна и та же, только в процессе изменения.

Ибо время тождественно изменению.

И природа изменения такова, что через семь часов вы оказываетесь снова в начале пути. То есть точно в той же комнате. Таким образом, вы не успеваете заглянуть в восьмую комнату - которой для вас нет. Но она есть - для того, кто смотрит на коридор со стороны.

- А если я посмотрю со стороны? - спросил Мак, немного холодея.

- И как ты это собираешься осуществить? - полюбопытствовал Валентин Росгардович, погладив свою белую как снег бороду.

Рука почти не уступала ей в белизне. Старик повернулся к Маку, сплетя пальцы обеих рук и уставившись на него колючими синими глазками.

„Наверно, потому что в перчатках выходит", - подумал Мак, и тут же вспомнил, что в пос­ледний раз старик был в каких-то особых перчатках, коричневого цвета.

На Фиалле.

Маку невольно вспомнилось то, что там произошло, и резковатый голос седого старика сделался глуше, уплыв куда-то вдаль.

- ...это то, что находится перед нами, - сказал тот, остановившись и снова посмотрев на Ма­ка .

Колючие синие глаза насмешливо блеснули из-под седых бровей. Старик прекрасно заметил, что Мак отвлёкся, но не придал этому значения. Суть была в результате, а не в процессе.

В данном случае.

- Вы же знаете, что один совокупный сектор перед нами занят новыми планетами, - сказал он, помолчав. - Это и есть та комната, которой как бы никогда не было, не так ли? Ведь наше буду­щее и есть то, чего нет.

- То есть... вы хотите сказать, что мы не можем помнить больше семи дней Года? - прого­ворил Мак, слегка покраснев.

Он забыл, что речь идёт о пространстве-времени.

- Глупости, - произнёс старик резким старческим голосом. - Мы не можем помнить только тот день, которого не было. Потому что он находится прямо перед нами.

Он посмотрел прямо Маку в глаза. У сидящего на табурете Мака снова похолодело где-то внутри. Он сообразил, о чём идёт речь…

- Но... как же, - сказал он. - Значит, четыре миллиарда лет назад в Северо-Восточном сек­торе была наша заброшенная Земля с гуманоидами седьмого типа?

- Не бойся, милый, - сказал старый учёный. - Восьмой день надёжно тебя отделяет от твоей спины.Ты никогда не увидишь вторую Землю, потому что перед тем, как появиться, она исче­зает. И никогда не увидишь своих окаменевших костей или своего двойника.

Бог - Один.

Ведь чтобы родиться, надо сначала умереть. Четыре миллиарда лет назад вашей Земли ещё не было. Как и вашего Солнца. В Вечности тридцать два миллиарда лет, но длится она только двадцать восемь. Потому что в Году только семь времён, сезонов или дней – называйте как хотите.

В Вечности только семь дней: три дня Весны, два дня Лета, один день Осени и один день Зимы.Три дня Весны называются оживление, почкование и распускание, два дня Лета называются завязь и плод, а дни Осени и Зимы - собирание пло­да и бесплодие.

- До какого курса у вас астрономия, Мак? - спросил старик, остановившись и погладив свою белую бороду.

- Он не знает, папа, - сказала Мария, оглянувшись на немного растерянное лицо поднявшего­ся парня в серо-голубой форме Научного Управления.

В её глазах промелькнула синяя тень.

Эту форму она надевала до Мака, когда надо было сменить свою мокрую одежду. Папа почти всегда разрешал им выходить без комбинезона на готовых планетах. Она даже знала, что ре­мень у этих штанов плохо застёгивается. Они были ей чуть велики.

Маку форма была немного мала.

- Садись, Мак, - мягко сказал старик чуть скрипучим голосом. - Ну а мы дошли только до пятого класса. Так что давайте обновим наши знания.

Пит витал в облаках, слегка откинувшись на спинку сиденья и смотря в уступчатый кожаный потолок. Ему представлялся морозный мглистый день и снежный спуск с укатанной лыжнёй меж тяжёлых белых елей.

- ...Ну, Пит, - подбодрил его мэтр слегка иронически.

Пит недоумевая встал и моргнул. Задумавшись, он пропустил последние слова учителя с белой бородой. И не знал, что ответить.

- А... - сказал он.

Кроме Мака и учителя, на него смотрели большие внимательные глаза двух девочек. Валентин Росгардович не спускал с него глаз.

- Ну... - сказал Пит.

- Садись, Пит, - сказал учитель. - не отвлекайся на уроке.

Он раскрыл чёрную тетрадь и что-то записал там. Она служила ему не только пособием для уроков, но и классным журналом.

- Теперь твоя очередь, Мак, - сказал он.

Девочки продолжали глазеть на Пита, хотя он давно уже сел. Теперь уже с испугом и жалос­тью, - как будто ему только что залепили кол. Впрочем, скорее всего, так оно и было.

- Э-ээ... Я забыл, Валентин Росгардович, - сказал Мак.

Тёмно-синие глаза девочек обратились на него. В лице Марии выразилось некоторое недоумение. Она видела, что Мак слушал.

- Ну что ж... э-ээ... похвально, - с удовольствием проговорил старик, как будто собирал­ся объявить Маку благодарность.

Он снова подвинул к себе журнал, весело кашлянув.

Мак вспомнил новый Год на „Мириа". Блюда с фисташковыми пирожными и фужеры с шампанским... Он косо бросил уничтожающий взгляд на Пита. Тот сидел и таращил свои зелёные глаза на учителя.

- Садись, Мак, - сказал учитель.

Девочка рядом с Маком смотрела на него, чуть приоткрыв рот. Она ничего не понимала. Почему он не ответил, хотя и мог…

- Циклы расширения и сжатия Вселенной представляются нам концентрическими чёрными волна­ми, расходящимися по метагалактическим веткам с разной скоростью и охватом на разном уда­лении от её центра, - сказал учитель. - А почему мы этого не наблюдаем?

Он повернулся к Маку. На этот раз он был уверен, что Мак окажется на высоте. И Марии не придётся за него переживать.

- Мы видим это как застывшую картину, - пожал плечами Мак, вставая. - В нашем масштабе времени.

В глазах старика блеснул ехидный огонёк. Мария отвернулась от Мака, записывая то, что он ответил в своей тетради для лекций.

„Что они, первоклассницы?" - обескураженно подумал Мак, взглянув на Митанни за стариком.

Она сидела лицом к учителю, сложив руки перед собой на чуть выпуклом стекле СМ с сере­бряной оплёткой. Пунцово-красная тетрадь лежала сбоку от неё на серой крышке пульта. В клетках из серебряного жгута зеленело стекло экрана.

Эта СМ была полностью автономна.

„Заставили тут всё..." - подумал Мак. - „Пройти негде."

- Ну а что это за циклы? - полюбопытствовал мэтр.

- В каком смысле? - не понял Мак.

- Откуда они берутся?

- Не знаю... Мы этого не проходили, - неуверенно сказал Мак.

Во всяком случае, он этого не помнил.

- Садись, Мак, - сказал учитель. - Эти циклы соответствуют историческим циклам упадка и подъёма. А они построены в форме пилы с длинными и низкими зубьями. Вы это проходили?

- Нет, - качнул головой Мак, снова сев на свою серую табуретку возле Марии.

Девочка повернулась в кресле и смотрела на него, прижавшись к мягкой вельветовой спинке и чуть нагнув голову. Из-под тусклой серебряной сетки на голове слегка выбивались короткие золотисто-ржаные волоски. Её тёмно-серый байковый костюм был заметно темнее большого чаше образного кресла.

Мак помешкав вздохнул и посмотрел на учителя.

- Ну что ж, тогда давайте продолжим, - сказал учитель, чуть заметно улыбнувшись в белую бороду. - Как вы знаете, сфера есть форма любой сущности...

В чёрном окне каюты висел огромный искрящийся полумесяц молочного цвета. Агнимесса была на расстоянии семи лун. После обеда Мак с Питом решили заняться самбо. Насколько это было возможно в данных ус­ловиях. Но перемены пока не предвиделось.

- Да ну тебя, - сказал Пит на полу, потирая ушибленное плечо. - Что это тебе, спортзал, что ли?

- Ну ладно, - с сожалением сказал Мак. - Отложим до лучших времён.

Он тоже задел пару раз об угол кровати и стол. Кровать была ещё ничего, но стол - хуже. Коленка сильно ныла.

- Может, там будет время, - сказал он, глядя на молочный полумесяц.

Слева от большого полумесяца висел тоненький серп Луны, уткнувшись острым концом в верхний край окна и охватив своими рогами две голубоватые звезды. Он тоже искрился молоч­ной белизной.

- Ага, - сказал Пит, подымаясь с прохладного пола.

Он присел на откидной стул и облокотился о стол. Тоненький чуть неправильный серп луны казался таинственным и сказочным. Он был изогнут, как узкий ломтик неведомого мира. Несмотря на свой солидный космический опыт, Пит всегда чувствовал в душе знакомый холодок при приближении неизвестного мира, подвешенного в бездонной пустоте, сверкающей звёздной пылью.

- Нормально... - сказал он, глядя в окно.

- Старик сказал „Двину" посмотреть, - напомнил Мак. - Пошли?

- Лучше после, - сказал Пит.

- „После, после..." - сказал недовольно Мак.

В дверь тихонько постучали.

Точнее, в блестящее основание круглой бронзовой ручки. Мак открыл рот и вспомнив, что здесь нет звука, шагнул к боковой двери в рубку.

- Можно? - спросила Мария у порога, когда он открыл дверь.

Она не была заперта. Мак к этому давно привык. Хотя он не привык к тому, что каюта девочек за дверью. В звездолёте отсеки были разные.

Как в интернате.

- Угу... - сказал Мак и отступил.

- Надо пыль вытирать, - серьёзно сказала она, глядя на него большими тёмно-синими глаза­ми.

С того первого вечера и ночи многое изменилось. Для ребят это уже не были таинственные и незнакомые девушки. Несмотря на всё остальное.

- А, - сказал Мак и отступил ещё чуть-чуть.

Мария вошла и принялась вытирать пыль с экрана и подоконника, встав на застеленную зе­лёным одеялом кровать Пита. Верхнюю полку они убрали после обеда, чтоб не мешалась. Пит терпеливо сидел и ждал, пока освободится кровать.

У него было задумчивое настроение.

- Я пошёл, - сказал Мак и повернулся, чтобы идти в рубку чинить „Двину".

Мария встала коленкой на мутно-белый столик. В этой боковой каюте он был совсем маленький, на двоих. Даже когда выдвигался.

- Ой, что это, Мак? - протянула она удивлённо, повернув голову от чёрного экрана с двумя молочно-белыми серпами в звёздной пустоте.

У него на лбу набухала огромная шишка. Девочка спорхнула с одеяла, почти не оставив на нём следов, и оказалась прямо перед ним.

- Сейчас, Мак, - сказала она и исчезла.

Чуть влажная фланелевая тряпка осталась на столе перед Питом.

Неодобрительно взглянув на неё, он поднялся и разлёгся на постели. Мак сел на его место. Перед ним слегка поворачивались в звёздной черноте молочные полумесяцы, один из них - тонкий как серп.

„Серпы..." - проплыло у Мака в голове.

Где-то он про них слышал... кроме старинного знамени Флота. Он вспомнил пышный белый снег на карнизе за окном школы и скрипучий голос каноника Смифа.

- Повернись, Maк, сказала девочка, снова став перед ним и потянув его за плечо.

У неё в руке был большой квадратный пластырь. Мак вспомнил приключения Незнайки в Зелёном городе. Когда ему не лежалось в постели.

- Вырежь его кружочком, - хмыкнул с кровати Пит.

- Зачем, Пит? - удивилась девочка, повернув к нему темные синие глаза.

- Для красоты, - ухмыльнулся он.

Он лежал, подложив руки под голову. У Мака чуть покраснели уши. Ничего особенного не произошло... Но Мария была особенная.

- Он и так красивый, - сказала она, стоя с пластырем в руке.

- Кто? - удивился Пит.

- Пластырь, - сказал Мак.

В глазах девочки отразилось непонимание. Ей очень нравился Мак, но и только. Так же, как Мальвине сочинивший стихи Пьеро.

- Не шевелись, Мак, - сказала она и нашлёпнула пластырь точно на огромную шишку.

- Уй, - вздрогнул Мак от неожиданности.

- Разве больно? - спросила она.

- Не-а, - сказал Мак, ухмыляясь.

Ему вдруг стало неловко, что она прикоснулась к нему коленом. Она обращалась с ним просто. Так же, как с папой или Митанни.

По-другому она не умела.

„Шуточки", - подумал он, чуть отодвинувшись.

- А почему у тебя шишка, Мак? - спросила Мария, не отходя.

- Об пол ударился, - сказал Мак.

- Почему? - спросила она, и не думая отодвинуться.

- Занимались тут... с Питом.

- Чем? - спросила она.

- Самбо.

- А... - сказала она и перевела взгляд на Пита. - А что это?

- Борьба, - сказал Мак. - А у вас разве нету?

Он всё ещё чувствовал себя неловко от её близости. Она стояла, касаясь мутно-белого сто­лика. Из-под стола высовывалась серая табуретка на колесиках.

„Вот привязалась", - подумал Мак, заливаясь краской.

- Не знаю, - сказала она. - Нас папа не учил.

- Гы-ы, - ухмыльнулся Пит.

- А ты тоже ударился, Пит? - сочувственно спросила девочка, повернув к нему голову.

- Маленько, - съязвил Мак.

- Уж не больше тебя, - ответил Пит.

- Не дурачьтесь, - сказала Мария и взяв со стола тряпку, посмотрела на разлёгшегося Пита.

Тот немного подвинулся, потом нехотя сел в ногах своей постели. Ничего не сказав, Мария вновь принялась за окно. Встав полосатыми носками на Питову подушку под зе­лёным одеялом, она нагнулась и протёрла узкий выступ тёмного лакированного подоконника, а заодно и стол.

Мак чуть посторонился.

Большой полумесяц в чёрном окне обзора стал ещё шире. Он медленно поворачивался. Увеличение было всего в сотню раз.

- Иди в подпол к Митанни, Пит, - сказала Мария, легко спрыгнув со стола. - Ты должен всё делать вместе с ней.

- Почему это? - хмуро спросил Пит.

Девочка с тёмно-рыжими завитушками посмотрела на него, удивлённо подняв брови. Такой удивлённой она ещё не была, на памяти Мака.

- Так надо, Пит, - сказала она, после раздумья.

На белом лбу девочки появились и исчезли еле заметные морщинки. Она смотрела на него, чуть наклонив голову с серебряной сеткой.

- А чего ж она меня не позвала? - буркнул неубеждённый Пит.

- Мне папа сейчас сказал, - объяснила она. - После обеда.

- А про меня? - спросил Мак.

- А ты со мной, Мак, - сказала девочка, прямо посмотрев на него большими тёмно-синими глазами.

У Мака захватило дух, как при прыжке в море с десятикилометровой высоты. Он не имел понятия, что старик имел этим в виду.

„Из огня да в полымя", - смутно промелькнуло у него.

- Пойдём, я тебе тряпку дам, - подёргала она его за рукав.

Пит издал хрюкающий звук.

У сидящего на кровати Мака была такая растерянная физиономия, что нельзя было удержаться от смеха.

„Всю жизнь мечтал", - подумал Мак, смотря на стоящую рядом девочку в тяжёлой серебряной сетке.

С таким ощущением, словно его пригласили в сказочное царство. Золотисто-медная чёлка была прижата узкой полоской к белому лбу девочки. Мак неуклюже пошевелился на койке, не зная, вставать ему или нет.

- Тебя тоже снабдят, не бойся, - пробурчал он Питу.

- Пошли, Мак, - сказала Мария и повернулась к двери в каюту девочек.

Мак встал и вдруг вспомнил, что он ещё ни разу не оставался с ней наедине. Как и с Ми­танни. Если не считать того урока рисования.

Случайные встречи были не в счёт.

До сих пор девочки всегда и везде были вместе. Его вдруг охватила непонятная робость. Ру­ки и ноги стали немного ватными, как в далёком детстве на школьном экзамене в четвёртом классе.

- Вот тебе, Мак, - сказала Мария, выйдя из ванной с другой тряпкой. - А где моя?

- Вон, - кивнул Мак на покрывало.

Дверь в ванную была в круто изгибающейся серой стенке возле кровати Митанни. Как и вся каюта, ванная кабинка расширялась и понижалась от двери к краю. В ней была настоящая маленькая ванна, под загибающейся в потолок белой кожаной стенкой напротив двери.

Тряпка была уже чуть влажная.

- Ну вытирай, - сказала Мария. - А я пойду ванную мыть.

В открытой двери послышался звук льющейся в ванну воды.Мак стянул вязаные тапочки, встал на кровать Марии и пригнув голову под низким кожаным потолком, начал протирать об­зор. В нём тоже висели в звёздной черноте молочно-белые полумесяцы. Большой был уже как по­ловина луны.

Агнимесса.

Мак чувствовал себя немного обманутым. Мария возилась в ванной... и ему захотелось, чтоб был уже вечер, и все собрались за накрытым скатертью столом с самоваром и всем остальным.

„С чего это он..." - думал он про старика, касаясь головой серого потолка, переходящего в стену.

Он решил спросить, на вечернем уроке.

До сих пор экипаж жил в прежнем режиме. Мак с Питом убирались в своей каюте, а девочки – в остальной тарелке. Но главное было не это...

- Ты уже всё, Мак? - спросила девочка, выглянув из двери ванной. - Тогда бери швабру.

Он немного задумался, глядя на мерцающую молочным светом Агнимессу. В углу усыпанного звёздами окна светились цифры “1:1”.

Был пасмурный зимний день. Небо скрывалось за мягкими хлопьями снега. Мария сделала три шага, утопая в мягком снегу.

- А зачем мы тут сели, папа? - услышал Мак в наушнике её звонкий голос.

- Она была в кожаном шлеме с мехом и сером комбинезоне полевой формы. У Пита на сером шлеме лежала белая снежная нахлобучка Пока не знаю, дочка, - глухо сказал мэтр.

Он был рядом с Маком и Питом, и его наушник ещё не подключился. Всё терялось в белесой мгле. С двух сторон смутно виднелись стены заснеженных елей. Они кололи небо острыми верхуш­ками.

Снег валил не переставая.

До ближнего леса было шагов двадцать. Тёмных еловых лап почти не было видно под тяжёлым бельм покровом. В такой ели можно было устроить отличное логово, и даже без ножа.

Пит вытер с ресниц липкие снежинки.

Они не взяли с собой походных ранцев. Везделёт лежал за ним, полузарывшись в снег. В слу­чае нарушения связи он сам прибывал на место, в режиме защиты.

Старик был тоже без очков. Его борода покрылась снегом. Липкий снег торчал белым наконеч­ником на дуле ружья у него за спиной.

- Постой, - сказал Мак, подняв голову.

Он провалился в снег по колено. Мария была уже шагах в девяти. А надо было не больше четы­рёх. Инструкции перед выходом заняли всего минуты три. Старик разделил их по парам и приказал действовать по обстановке. Питу и Марии он разрешил идти без очков.

В лесах водился белый гризли, саблезубый барс и рысь. Вся область Белого Крутогорья скры­валась под толстым облачным слоем, простиравшимся до самой Далматии на юге. Снегопад про­должался уже неделю.

„Сюда бы снегоход", - подумал Мак.

Он вспомнил местную сводку КЦ на туманном от снега обзоре рубки, которую тот собрал из Сводана, геоистории и саморазведки. Ключевые сведения ярко алели на молочно-белом фоне с тёмными пятнами. Перед самым выходом обзор подавал натуральную картину.

„Ни дикой хурмы, ни шиповника..." - думала Мария, обернувшись к Маку позади себя.

Он был в боевых очках с широкой чёрной резиной. Теперь он совсем не казался ей таким неуклюжим, как в первые дни.

- Смотри, пап, - сказала Митанни, подняв лицо в боевых очках на ближайшую ёлку.

На самой вершине сидела большая нахохлившаяся птица. Она была такой же белой, как снежная мгла. И как всё вокруг.

- Белое царство, - сказала Мария, стукнув своим лазером по пушистой белой еловой лапе.

С неё свалился большой белый пласт, взметнув снежную пыль. У девочек были те же самые лёгкие лазеры. Позади в пелене густо падающих белых хлопьев серела утопающая в снегу и припорошенная сверху тарелка. В ней было тепло и уютно.

Это был их дом.

Маку казалось, что они с девочкой остались одни меж стройных снежных ёлок. Вокруг в белом безмолвии падал пушистый снег.

- Заходите клином, дети, - раздался у Маха в ухе чуть скрипучий голос мэтра.

Кто-то фыркнул голосом Пита. Его давно уже так не называли... Не считая родителей и тётушки Элли, конечно.

- Не смеши меня, Пит, - сказала Митанни.

- А я-то что, - произнес Пит.

- Тише, дети, - снова послышался резковатый голос мэтра. - Не хихикай, Пит.

Снег повалил совсем большими хлопьями. Возле пушистой ёлки в густом снегопаде мелькнуло что-то серое. Мак протёр пальцем пеленгатор. Старик шёл чуть правее в семи метрах впереди.

- Следов не видно, ребята, - напомнил он.

Пит снова фыркнул, уже про себя. Это он слышал от пионервожатой в школьных походах, когда был пионером. И Мак тоже. Ели отступали, оставляя своих белых часовых посреди уходящего в мутно-белую мглу неров­ного подъёма. Снег был по колено. Невдалеке из-за одинокой ёлки показались Пит и Митанни.

- Эй! - помахала рукой Мария.

Мэтр стоял у валуна впереди.

Заснеженный серый валун был такого же цвета, как серый ком­бинезон. И с белой нахлобучкой сверху, как у мэтра на кожаном шлеме.

- Смотрите, - сказал он, показав рукой поверх голов Пита с Митанни.

В молочно-белой мгле над одинокой кривой елью проступали очертания двух тонких белых скал. Секунду спустя Пит различил сквозь пелену снежных хлопьев в вышине что-то похожее на зубцы.

Они были цвета слоновой кости.

- Что это? - остановился он, подняв руку с бленгером.

Он вспомнил разговоры за ужином, в большой обитой тёмно-красным бархатом кают-компании третьего отсека четвёртого яруса.

На «Мириа”.

- Не знаю, Пит, - чуть хрипловато сказал мэтр.

Это был не мираж.

КЦ оценил это скорее как игру природы. Хотя и подал в списке „X" на первом месте. Но мэтр в этом сомневался... Мегасканнер без долгих колебаний распознал в объекте постройку и дал ему имя „Алькамесса".

- Я знаю, папа, - произнесла Мария в трёх шагах от Мака.

Густо падали снежные хлопья, приглушая её голос.

Над головой старика и валуном низко пролетела большая птица, глухо хлопая тяжёлыми крыльями. Её почти не было видно сквозь снежную пелену.

- Сыч... - пробормотал Пит.

- Вызываю Фиалку, - сказал мэтр.

В беззвучно падающих белых снежинках над заснеженными елями виднелся край беловатой стены. Она кончалась грудой глыб, часть из которых скатилась к подножию карабкающихся на крутой склон елей. Покрытые снегом глыбы были угловатой формы.

Пит задрал голову в белое небо.

- Как рафинад, - сказала Мария.

Снег стал реже.

Крупные снежные хлопья неслышно падали на снежный склон, и она подумала, что из этого снега сейчас можно было бы слепить всё, что хочешь.

„Метра два", - подумал Мак, включив полную коррекцию.

- Пошли, Мак, - сказала Мария, стоя по колено в снегу.

На качнувшихся завитках таяли белые хлопья снега. Кожаный шлем Марии не закрывал щёки. Возле валуна мягко врылась в снег серая тарелка. Стало немного сумрачней. Мак облизал мокрые от снежинок губы.

Пит оглянулся, и ему показалось, что всё это уже было. На серой обшивке ещё не запоро­шенной тарелки темнели буквы „ГV". Когда-то…

Но он не стал отвлекаться от того, что было здесь и сейчас.

Фиалка накренилась, лёжа одним краем вровень со снегом, а другим взрезав глубокий су­гроб, наметённый между валуном и белыми елями. Пошевелившись в сугробе, она выровнялась, выдвинув под снегом две лапы. Мэтр подошел к ней, утопая в сугробе, и оглянулся.

Снег падал редкими хлопьями.

- Я подожду вас дома, - сказал он ворчливо. - А вы исследуйте объект. Даю один час.

- Есть, мэтр, - сказал Мак. - Как обычно, Пит.

Обычно Пит прикрывал Мака с Крисом, а Кира сидела в машине. Когда они выходили отдельным звеном. Особенно на зелёных планетах.

- Митанни, - позвал Пит, махнув ей рукой.

Он пошёл к Маку, утопая в глубоком снегу. Несмотря на плохую видимость без очков, наверху склона были явно не просто покрытые снегом обломки скал.

- Пока, папа, - сказала Мария, подняв руку в серой комбинезонной перчатке.

Старик оглянулся, стоя на покатой верхушке, и полез в тамбурный люк. Второй тамбурный люк был закрыт. Изнутри летательного аппарата пахнуло тёплым воздухом с лёгким запахом воска.

Как и тогда перед Фиаллой, старик читал перед посадкой общую молитву с зажжённой на пульте восковой свечой. Она была тёмного буроватого цвета. Эту свечу девочки сделали поза­вчера из двух огарков и натёкшего воска, который они аккуратно собирали с лампадного подсвечника из тёмного красного стекла красивого кровавого оттенка.

- Сюда, Митанни, - услышал он голос Пита в наушнике, и задвинувшийся люк заслонил белую мглу наверху.

На чуть ребристом полу под люком таяли белые снежинки. Старик потоптался, стряхивая снег, и вошёл в рубку, потирая ладони. После просушки и всего остального.

Мак отвернулся от тарелки, лежащей в сугробе на неровном склоне.

- Пит, подожди, - сказала Митанни у него в наушнике.

Мак увидел, как она шагнула к Питу в глубоком снегу и вдруг исчезла. На её месте взмет­нулось лёгкое облачко снега. Пит прыгнул следом. Вокруг было белое безмолвие.

- Мы в яме, Мак! - чуть запоздало послышался его голос.

Мак оглянулся на Марию и побежал к провалу, вздымая клубы снега. Он не успел испугаться. Но положение было угрожающим.

„Глубина ямы пять-шесть метров", - тихо заговорил у него в ухе знакомый женский голос.

“Фиалка”.

- Мак, мы в снегу по шейку, - перебил голос Пита. - Тут сбоку дыра...

„...Форма - коридор с неровным сечением около двух метров. Направление..."

Мак затормозил у белого края провала и стащил со спины тяжёлый тёмно-серый свольвер, смахнув снег с экранчика уловителя.

- Прикрывай, - бросил он, мельком оглянувшись на Марию.

Мария была сбоку в трёх шагах от него, почти у края ямы. Она не произнесла ни звука. Большие тёмно-синие глаза и за­витки медных волос...

Ему было некогда удивляться.

„...впереди - тридцать шесть метров, далее неизвестно. Длина позади - двадцать метров, да­лее завал..."

- Я на связи, Мак, - вклинился резковатый голос мэтра в другом ухе.

- Вас понял, - выдохнул Мак, лёжа на животе и расчищая от снега край ямы.

„...твёрдый. Атмосфера нормальная. Связь нормальная. Опасности не вижу..." - продолжал спо­койно бормотать в ухе приятный женский голос.

- Эй, где вы там? - заглянул Мак вниз.

Мария стояла в глубоком снегу в трёх шагах от него. Снег доходил ей до боекармана сбоку на штанах, чуть выше колена. В застёгнутом кармане топырился лазерный блок.

„...местами до 5%. Вероятность врага - 6%. Вероятность обезьянолюдей - 13%. Вероятность опасной фауны: млекопитающей - 40%, пресмыкающейся - 2%..." - продолжал тихо бормотать приятный женский голос.

Вся связь была замкнута на Фиалку.

- Чего ты за ней увязался? - с раздражением спросил Мак, увидев в глубине снежной ямы шевелящуюся голову Пита. - Подождать не мог?..

- Тебя, что ли? - огрызнулся Пит. - Вытаскивай давай. Или сам прыгай...

„...Вероятность гуманоидов - 0%. Вероятность провала - 0%. Вероятность..."

„Тьфу..." - подумал Мак, снова заглянув в яму.

Там копошились две фигурки, облепленные белым снегом. Сверху на них слетали редкие белые мушки. Митанни подняла голову.

- Лезь сюда, Мак, - сказала она.

Пит уже расчистил почти всё дно и стоял на белом бугре, прислонившись спиной к завалу напротив чёрной дыры. В спину упёрся острый камень.

„Вот ещё", - подумал Мак, вытаскивая из кармана сбоку короткую верёвку с крюкообразными рукоятками.

- Разведуйте тоннель, Мак, - сказал мэтр у него в ухе. - Пока есть связь.

Маку почудилась белая кружка с дымящимся кофем.

- Есть, мэтр, - сказал он, повеселее. - Держи.

Он бросил стоящей в трёх шагах девочке жёлтую верёвку с держателем на конце. Держатель был в виде ярко-красного крюка.

- А ты, Мак? - сказала она, поймав крюк левой рукой.

- Я слезу, - сказал он, растянувшись на снегу у края провала.

“…Конец оперативной сводки", - тихо сказал женский голос с лёгкой грустью.

Как огромное багровое солнце, медленно опускающееся за край уходящих вдаль темнеющих лесов и полей в воздушном океане в двух шагах, за острым выступом слоистой скалы.

„Точно", - подумал Мак, стряхивая снег с рукава возле запястья.

Зацепился? - спросила Мария.

Мак отвернулся от тарелки, лежащей в белом сугробе на неровном склоне. Вверху между двумя стенами заснеженных елей рассыпались белые от снега скалы.

- Пит, подожди, - сказала Митанни у него в наушнике.

Мак увидел, как она шагнула к Питу в глубоком снегу и вдруг исчезла. На её месте взмет­нулось лёгкое облачко снега. Пит прыгнул следом. Вокруг было белое безмолвие.

- Мы в яме, Мак! - чуть запоздало послышался его голос.

Мак оглянулся на Марию и побежал к провалу, вздымая клубы снега. Он не успел испугаться. Но положение было угрожающим.

„Глубина ямы пять-шесть метров", - тихо заговорил у него в ухе знакомый женский голос.

- Мак, мы в снегу по шейку, - перебил голос Пита. - Тут сбоку дыра...

„...Форма - коридор с неровным сечением около двух метров. Направление..."

Мак затормозил у белого края провала и стащил со спины тяжёлый тёмно-серый свольвер с маленьким экранчиком уловителя.

- Прикрывай, - бросил он, мельком оглянувшись на Марию.

Мария была сбоку в трёх шагах от него, почти у края ямы. Она не издала ни звука. Большие тёмно-синие глаза и за­витки медных волос...

Ему было некогда удивляться.

„...впереди - тридцать шесть метров, далее неизвестно. Длина позади - двадцать метров, да­лее завал..."

- Я на связи, Мак, - вклинился резковатый голос мэтра в другом ухе.

- Вас понял, - выдохнул Мак, лёжа на животе и расчищая от снега край ямы.

„...твёрдый.Атмосфера нормальная. Связь нормальная. Опасности не вижу..." - продолжал спо­койно бормотать в ухе приятный женский голос.

- Эй, где вы там? - заглянул Мак вниз.

Мария стояла в глубоком снегу в трёх шагах от него. Снег доходил ей до боекармана сбоку на штанах, чуть выше колена. В застёгнутом кармане топырился лазерный блок.

„...местами до 5%. Вероятность врага - 6%. Вероятность обезьянолюдей - 13%. Вероятность опасной фауны: млекопитающей - 40%, пресмыкающейся - 2%..." - продолжал тихо бормотать, приятный женский голос.

Вся связь была замкнута на Фиалку.

- Чего ты за ней увязался? - с раздражением спросил Мак, увидев в глубине снежной ямы шевелящуюся голову Пита. - Подождать не мог?..

- Тебя, что ли? - огрызнулся Пит. - Вытаскивай давай. Или сам прыгай...

„...Вероятность гуманоидов - 0%. Вероятность провала - 0%. Вероятность..."

“Тьфу..." - подумал Мак, снова заглянув в яму.

Там копошились две фигурки, облепленные белым снегом. Сверху на них слетали редкие белые мушки. Митанни подняла голову.

- Лезь сюда, Мак, - сказала она.

Пит уже расчистил почти всё дно и стоял на белом бугре, прислонившись спиной к завалу напротив чёрной дыры. В спину упёрся острый камень.

„Вот ещё", - подумал Мак, вытаскивая из кармана сбоку короткую верёвку с крюкообразными рукоятками.

- Разведуйте тоннель, Мак, - сказал мэтр у него в ухе. - Пока есть связь.

Маку почудилась белая кружка с дымящимся кофем.

- Есть, мэтр, - сказал он, повеселев. - Держи.

Он бросил стоящей в трёх шагах девочке жёлтую верёвку с держателем на конце. Держатель был в виде ярко-красного крюка.

- А ты, Мак? - сказала она, поймав крюк левой рукой.

- Я слезу, - сказал он, растянувшись на снегу у края провала.

„...Конец оперативной сводки", - тихо сказал женский голос с лёгкой грустью.

Как огромное багровое солнце, медленно опускающееся за край уходящих вдаль темнеющих лесов и полей в воздушном океане, в двух шагах за острым выступом слоистой скалы.

„Точно", - подумал Мак, стряхивая снег с рукава возле запястья.

- Зацепился? - спросила Мария.

Белое поле полого спускалось к островку заснеженных ёлочек у него за спиной. Девочка обхватила руками его шею и повисла за снежным краем ямы.

- Посвети туда, - приглушённо произнес голос Пита.

„Дождался..." - подумал Мак.

Сначала ему показалось, что она вообще ничего не весит. Потом верёвка натянулась, как под тяжестью корзины с яблоками. Которые они собирали в колхозе осенью. Потом верёвка вдруг как будто оборвалась. Мак удивлённо заглянул в яму. Мария стояла, утонув по бедро в куче белого снега и задрав к нему голову.

- Давай, Мак, - звонко сказала она, махнув рукой в серой перчатке.

Полевая перчатка была сшита из грубой ткани джинсового типа.

Не поднимаясь из снега, Мак нажал пару кнопок на рукаве и осмотрел склоны ямы. Снег стал прозрачным. В основ­ном это был заросший ползучими растениями неровный камень цвета слоновой кости. Кое-где в обсыпавшейся скале угадывалась линия кладки или квадратная грань треснувшей и искрошив­шейся глыбы.

Свесив голову, он посмотрел на камни под собой.

Найдя глазами толстый корень в метре от себя, Мак зацепил его своим концом верёвки и крепко дёрнул. Корень держался.

„Ладно", - подумал он, нажав тёмно-зелёную кнопку на рукаве.

Призрачные очертания снежного покрова враз побелели, став непрозрачными. Как по волшеб­ству, голая осень сменилась белой зимой.

Рядом из глубокого снега торчал сероватый ствол свольвера.

„Так-то лучше", - подумал он, встав на четвереньки и нащупывая ногой опору за снежным краем ямы.

- Брякнулся... - сказала Митанни, выпятив губы.

Мак поднялся из слегка притоптанного Питом снега, потирая правое бедро. Крюк сорвался, и он угодил на засыпанную снегом глыбу.

- Что ж ты, Мак? - сказала Мария, покачав головой с медными завитками.

На сером кожаном шлеме лежали белые снежинки. После спуска она стряхнула с головы наросший бугорок снега.

„Дразнись, дразнись", - подумал он.

- Пошли, что ль? - сказал Пит, перехватив рукой приклад бленгера.

- Темноти-ища, - протянула Митанни, став коленом в снег и хватаясь за острые камни завала перед чернеющей дырой.

- На тебе, - качнула Мария серым шлемом в снежинках. - Ты что, очки выключила?

Из-под шлема торчали короткие медные завитки. Да-а… дисциплина была у них не то, что в боевом звездолёте.

- Я на секундочку, - сказала Митанни.

- Дай-ка я, - сказал Пит, слегка отодвигая девочку ладонью.

Упругая тонкая талия под толстым комбинезоном почти не сдвинулась. Пит слегка удивился, не ожидая такой упругости.

- Ишь ты какой, - сказала девочка. - Я первая сюда попала...

Пит ухмыльнулся.

Ему захотелось поставить на место эту похожую на синеглазую фею девчонку со спускающимися из-под серого шлема белыми волосами.

Почти как снег.

- А я главнее, - сказал он.

- Тоже ты мне начальник, - сказала она. - Я Мака слушаюсь.

- Кончай, Митанни, - сказал Мак. - Пит главнее, поняла?

- А ты? - спросила она.

- А я его заместитель, - сказал Мак. - То есть, тьфу... он мой заместитель.

- Ну и пожалуйста, - сказала Митанни и слезла с камней завала. - А у тебя очков нету.

- Да ладно, - сказал Пит.

Он сунул голову в чёрную дыру шириной со шкаф. Оттуда повеяло холодной подвальной темью. Не было видно ни зги.

- Постой, - сказал Мак.

Он встал коленкой на снежный обломок камня и заглянул в темноту.

Сумрачный коридор уходил вдаль и упирался в скалу. По краям всё было затянуто серой пау­тиной. Очки были настроены только на темноту.

„Клар", - машинально пробормотал Мак.

- Рен, - поправила Мария.

- Ах да, тьфу... рен, - повторил Мак.

Вдали был поворот направо. Кое-где с потолка свисали большие тёмные сосульки. Они были не похожи на обычные сосульки.

Которые тают летом.

„Сталактиты", - догадался Мак.

- За мной, - сказал он и полез в дыру.

Пол подземного хода был неровный от камней и ям. Стоячий могильный воздух был студёнее, чем на снежной поляне.

„Кажется..." - подумал Мак, со свольвером в правой руке.

Большой палец лежал на красной вогнутой кнопке. Другим пальцем он щёлкнул колёсиком справа, настраивая огонь на малую мощь.

- Я последний, - сказал Пит.

Он поднял голову, оглядывая снежные края ямы. С белого неба спадали редкие снежинки. Пит поймал одну на рукав. Она была белая и крупная.

Повеяло Рождеством.

Ощутив лёгкий тычок сзади, он чуть не отлетел от неожиданности к неровной отвесной скале, с большим пальцем на красной клавише бленгера. Митанни лезла в дыру по снежным камням завала и проходя, случайно толкнула его в бок. Локоть показался Питу довольно острым, даже под толстым комбинезоном.

„Темь", - прошептала в наушнике Мария.

- Хм, - сказал Пит в спину Митанни.

Он почесал себе затылок.

Мария была уже в пещере, следуя в трёх шагах от Мака. Как и положено по инструкции в таких случаях.

- Ни зги не видно, - сказала Мария полушёпотом.

Пит повертел головой.

Глаза немного привыкли к темноте. Он пожалел, что не взял свои очки. Конечно, с ними чувствуешь себя, как мотоциклист, но сейчас они бы пригодились.

Кто ж знал…

„Хоть глаз выколи", - подумал он.

Из конца неровного коридора шёл еле заметный свет. Поодаль послышался шорох шагов. Они чуть гулко отдавались в темноте.

- Ты тут? - спросил Пит, ощупывая руками воздух.

- Тута, - сказала Митанни совсем близко.

Он нащупал её протянутую руку. Рука потянула его за собой. Только сейчас он по-настоящему ощутил, что уставы написаны не зря.

„Как слепой", - подумал Пит, спотыкаясь и плетясь за тянущей его рукой.

Свет в конце хода стал уже заметнее. Справа перед ним возле чуть видимой стены маячил тёмный силуэт девочки со спадающими вниз волосами.

- Фф... - прошипел он, задев плечом по другой стене.

Из неё выступал невидимый камень.

Митанни выдернула свою руку.

„Штольня, что ли", - подумал Пит, пощупав ногой темноту внизу.

Большая дыра вела куда-то вниз, в ещё большую темноту. Митанни стояла рядом. Во тьме чуть светлело её лицо.

Мария повернула вслед за Маком и остановилась, отпустив его руку. В десяти шагах от неё потолок кончался, и подземный ход выходил на свет, превращаясь в галерею. С левой стороны белели столбы арок, уходящих в такую же белую правую стену. Некоторых столбов не хватало. Из-под ближнего столба рос куст можжевельника.

Аркада терялась в мутно-белой пелене.

- Как красиво... - прошептала Митанни.

Митанни стояла, чуть расставив ноги в бутсах и опустив перед собой свой лазер. Она держала его в обеих руках. Пит пнул ногой какую-то кость. Та покатилась по снегу и развалилась на два куска возле белой стены.

„Медвежий, что ли", - подумал Пит, подходя к Марии.

- Шваль какая-то, - смешливо сказала девочка с тёмными синими глазами под белым зимним небом.

Мягкий рассыпчатый снег доходил почти до колена. Под развалившейся аркой поднимались два округлых снежных бугра.

- Мария, - строго произнёс голос старца.

- Прости, папа, - сказала она, оглянувшись вверх на выщербленную арку.

- Мы за стеной, мэтр, - негромко сказал Мак.

Он смотрел куда-то вниз у самого края, за неровным белым столбом. За столбами галерея обрывалась стеной, а далеко внизу белел склон с редкими ёлками.

- Вижу, - сказал старик. - Время до темноты.

- Вас понял, - сказал довольный Мак.

До темноты было ещё долго.

Дальше внизу лежали заснеженные развалины между елями под пышным белым покровом. Из-под него виднелась тёмно-зелёная хвоя.

- Смотрите, какая штучка, - воскликнула Митанни, подняв что-то из снега и протягивая вперёд.

Пит обернулся.

На протянутой руке девочки лежал изумрудно-зелёный камень с красными кра­пинками в глубине. Он был в форме сплюснутого яйца, плоского с одной стороны. Питу показа­лось, что крапинки внутри камня расположены в форме креста.

- Откуда он у тебя? - подозрительно спросил он, оглядывая белое небо.

Как будто она вытащила его из кармана.

В небе была сплошная белая мгла. Но Пит по опыту знал, что из неё могло появиться что угодно. Вплоть до летающей тарелки.

- Там дырка была... - оправдываясь сказала она. - В снегу.

„Какая ещё дырка?" - подумал Пит.

- Гелиотроп, что ли... - сказала подошедшая Мария. - Ой!

Большой розово-серый нетопырь слетел откуда-то сверху и унёс в когтях Питов шлем. Взмах­нув перепончатыми крыльями, он сел на выгнутый верх белой арки.

- Вот м-м... козёл, - злобно сказал Пит.

- Прозевал? - сказала Мария, чуть приоткрыв алые губы.

Снова повалили крупные хлопья снега. Мария слизнула с губ пару больших снежинок. Таких крупных снежинок она ещё нигде не видела.

- Не заметил, - кисло сказал Пит.

Нетопырь нахально сидел на белой арке в семи шагах от него, сложив розоватые кожистые крылья. В красной когтистой лапе болтался серый кожаный шлем Пита.

Чудище было размером с лису.

- Страшенный... - прошептала Мария, снова слизнув пару снежинок.

Она отступила на шаг.

Пит поднял свой бленгер. Но тёмное чудище уже спорхнуло куда-то в пролом стены за аркой. „Синь-синь…” В белую арку чуть ниже края с лёгким свистом вошли две иглы бленгера. У Пита был бленгер модели „Т". На белом как масло камне с желтоватыми разводами появились две чёрные точки.

- Промазал, - сказал Пит, незадачливо смахнув дулом снежный бугорок на белой стене.

Дуло звякнуло сталью. На взъерошенную простоволосую голову Пита уже начали опадать с неба белые крутящиеся снежинки.

- Ну во-от, - сказал Мак.

Он прикрывал всех, стоя по полено в снегу возле столба обвалившейся арки. Пит потрогал рукой в перчатке мокрые от снежинок волосы.

- А что ты хотел сказать, Пит? - спросила Митанни, сжав в руке зелёное каменное яйцо.

- Чего тебе? - буркнул Пит.

- Ну, на букву „м-мм", - протянула она.

- Жбан узорчатый, - сказал Мак.

Мария фыркнула. Мак в прозрачных боевых очках произнёс это с таким мрачным видом, что она не удержалась от смеха.

- Невесть что, - сказала она, смешно выпятив губу.

- Мухоморина, - хмуро пояснил Пит.

- А, - сказала Митанни.

- Ребята, сюда, - крикнул Мак, зайдя за арку.

В стене зиял треугольный пролом метра четыре шириной. Он сужался вниз, кончаясь на высо­те груди. За ним стоял сумрак громадной залы. Мак сунул за спину тяжёлое ружьё и попробовал подтянуться. Пальцы скользили по обледе­невшему краю камня.

„Тьфу ты", - чертыхнулся он про себя, чуть не сев в снег.

- Подпихни меня, Мак, - сказала Мария, встав рядом и смотря на него снизу вверх тёмными синими глазами.

Он непонимающе оглянулся. С чего это она вдруг полезла вперёд? Он ещё не совсем привык к обычаям на тарелке НУ. В смысле дисциплины.

- Почему это? - сказал он.

- Ну, подставь мне руки.

- Не, - сказал он. - Я первый пойду. А вас Пит подсадит. Слышишь, Пит?

- Ага, - сказал Пит, отходя от края галереи.

Он обрывался отвесной стеной вниз. У высокой заснеженной ели внизу одиноко прыгал по глубокому снегу заяц-беляк. Верхушка ели чуть покачивалась вровень с пышным снегом на краю галереи, метрах в двадцати от него. Взобравшись на пролом в стене, Мак с любопытством оглядел сумрачные своды зала. Они были из сплош­ного светлого камня. Во всяком случае, перекрытий не было видно. Белеющий в полумраке свод был близко, а пол - далеко внизу.

Мак покрутил головой. „Интересно..." - подумал он.

Белый пушистый снег на изломе толстой стены был исхожен птичьими лапами. Толщина покрытой снегом стены в проломе была метра три, в два камня.

- Ой, - сказала Митанни, взлетев чуть выше того места, где стоял Мак.

Чуть не поскользнувшись, Мак согнулся и успел поймать её за рукав. Чтобы она поскользнувшись, не улетела дальше через пролом.

Прямо в залу.

- Ошалел, что ли? - сказал он стоящему снизу на снежной галерее Питу.

Пит пожал плечами и чуть нагнулся, подставив сплетённые ладони Марии. Мак подхватил под­брошенную девочку за руку и поставил рядом с собой. Она покачнулась, наступив ногой на острый выступ.

- Скользко, - сказал он, поддержав её за руку пониже плеча.

Сколотый камень внутренней кладки спускался наклонно вниз. На нём были тоже следы птичь­их лап. Пахло мокрым снегом.

„А может, это окно..." - подумал Мак.

- Куриные лапы, - сказал Пит, смахивая с волос мокрый снег.

- Ой какой... - поёжилась Мария.

Пит посмотрел на протянутую руку девочки в серой перчатке, а потом в ту сторону, куда она показывала. Наверху под массивными сводами зала молочно белели узкие прорези высоких окон. Вдоль стены под ними шёл широкий как галерея карниз в виде округлого снизу выступа без перил.

Карниз был чуть выше Мака.

В глубине зала на смутно белевшей стене под карнизом выступало громадное чёрное распя­тие. Но человек на кресте был в солдатских сапогах и форме с погонами, с непокрытой голо­вой. Лицо с короткой бородой-эспаньолкой выражало страдание Оставленного. Оно было как раз на уровне пролома.

Фигура на распятии была высотой в три человеческих роста.

- Спускаемся, - сообщил Мак, вытаскивая верёвку. - Держи, Пит.

- Хорошо, - согласился мэтр.

У него был чуть хрипловатый голос, как от лыжной прогулки в морозную ночь. Он видел всё, что видели два разведчика в очках.

До белой от снега каменной груды на полу залы было не меньше пяти метров. Опустив Марию и Митанни, Пит разгрёб снег, нашёл подходящий острый выступ камня и закре­пил за него красный крюк. Снег повалил гуще. Пит посмотрел на заснеженную ель снаружи. Где-то каркнула ворона. Ему на лоб села случай­ная снежинка.

„Белым-бело", - подумал Пит.

Он оглянулся и пошёл вниз по стене с натянутой верёвкой в руках. Мак страховал внизу, а Мария прикрывала его, стоя неподалёку на остром обломке глыбы с лазером в обеих руках. Ботинки скользили по тонкому снегу.

- Скоро вы там? - сказала она, оглянувшись через плечо.

Над нею парили низкие беловатые своды.

Митанни стояла на огромном белом кубе, откатившемся в древности в сторону от груды обломков у стены под снежным небом в открытом проломе наверху.

Она стояла спиной и не оборачивалась.

„Выучка", - подумал Мак.

- Ой! - крикнул Пит, и с бесполезной верёвкой в руках полетел вниз на Мака.

Вовремя отпрянув и вытянув руки, Мак повалился с Питом в снег между острыми глыбами. Жёлтая верёвка неслышно скользнула вниз по стене.

- Уй, - поморщился Пит, щупая свою щиколотку.

Он стоял на одной ноге. Девочки на своих заснеженных глыбах с тревогой посмотрели в сторну Мака с Питом, и сразу же начали снова оглядываться по сторонам.

- Пойдём обратно? - почесал себе нос Мак.

У него тоже саднило ребро.

Как ни странно, но устав предусматривал и это. Две здоровых практикантки и два легко раненых солдата. Но насколько легко…

Это надо было выяснить.

„Сломал, что ли", - подумал он. - „Ещё не хватало."

- Постой, - сказал Пит, держась рукой за острый выступ камня.

Он собрал верёвку и стал разглядывать красный крюк складной рукоятки. Тот торчал по-преж­нему. Значит, сорвался с камня…

- Вот падла, - ругнулся он, морщась от боли.

- В чём дело, Пит? - сказал Валентин Росгардович.

Слышимость стала чуть хуже.

Они переговаривались по обычной связи. Тут ведь не было двухпудового ящика спецсвязи. Одни пеленгаторы…

- Простите, - буркнул Пит. - У меня крюк сорвался.

- Ну-ну, - скептически сказал мэтр.

Его голос слышался сквозь слабый шорох помех. Мак тревожно огляделся. Помехи в боевой связи не могли быть от обычных погодных причин.

- Как слышно, мэтр? - спросил Мак.

- Так же, как у вас, - проговорил мэтр после недолгого молчания.

У него на обзоре было то, что видел Мак. На складном экране перед ним шла картина Ми­танни. В кожаных шлемах не было видеодатчика. Пит кое-как слез с груды скользких покрытых снегом глыб и сделал три шага, опираясь на бленгер.

- Ох, - сказал он, остановившись и боясь наступить на левую ногу.

- Подвернул? - спросила Мария, спрыгнув на запорошенный снегом пол с лазером в обеих ру­ках.

Длинный решётчатый ствол лазера глухо стукнулся об камень пола. Дальше на полу была одна серая пыль. Девочка распрямилась и встала боком к нему, чуть расставив ноги.

- Потерпи, Пит, - жалостливо сказала Митанни.

Она стояла поодаль, оглядываясь по сторонам. На пыльном полу тянулись еле заметные следы от неё к белому кубу поодаль.

- Ковыляй пока с бленгером, - сказал Мак. - Может, пройдёт...

- Ладно, - с оглядкой сказал Пит.

Нетопыря нигде не было видно. Только тень промелькнула под сводчатым потолком в глубине огромного заброшенного зала.

Пит смахнул снег с взъерошенных мокрых волос.

„Пыль тысячелетий..." - подумал Мак, вдохнув густой студёный воздух.

Пол казался мягким от толстого слоя пыли. Пит хромал рядом с ним. Мария шла оглядываясь позади. В громадном зале стояла тишина. Большой палец девочки лежал на утопленной красной кнопке лазера в правой руке.

- Членистоногий, - с неудовольствием произнесла она, чуть двинув рукой с длинноствольным оружием.

Толстая как колбаса многоножка коснулась её ботинка и пробежала вперёд, в сторону Мака с Питом. Она казалась покрытой пылью из-за пыльного серого ворса. Пит оглянулся и нагнувшись, ухватил её за хвост. Толстое членистое тело стало извиваться, как змея.

- Ты что, чокнутый? - спросила Мария, разинув рот.

Она подошла поближе, соблюдая безопасную дистанцию между собой и извивающейся многоножкой. С такими тварями она умела общаться только лазером.

Или палкой, на худой конец.

- Ага, - мрачно пошутил Пит.

Мак посмотрел на брюхо извивающейся мохнатой многоножки с двумя глазами на палочках. Оно было серо-жёлтое с коричне­вой полосой.

- Неядовитая, - сказал Пит, всматриваясь в полосу из коричневых крапинок.

- Якобы, - сказала Мария, встав в двух тагах от него.

- Брось жужелицу, Пит! – вскрикнула Митанни, повернувшись.

Она остановилась в ожидании, чуть согнув ногу в колене.

Тонкий голос гулко прозвучал в сумерках громадного зала. Пит зашвырнул извивающееся животное вдаль и ухмыльнулся. Толстое мохнатое тело с шевеля­щимися лапками шлёпнулось о смутно белеющий выступ стены под молочно-белой щелью узкого окна в вышине.

- Тише ты, - сказала Мария, отступив на шаг. - Размахался.

Она оглянулась вокруг.

Девочке вдруг показалось, что парящие в вышине массивные своды высечены в скале. Она на секунду зажмурилась. В полумраке у дальней стены чернели два полукружия входов. На белой стене между ними вы­ступал чёрный крест Распятия.

- Давай теперь я буду сзади, - сказала подошедшая ближе Митанни.

Она остановилась в трёх шагах от Мака.

В сущности, старик натаскал девочек просто на роль охраны.

„И ловко", - подумал Мак.

Их движения с оружием были как лёгкая походка или взмах ресниц. Или танец пары лесных фей. Впрочем, это зависело не только от него.

Не только от старика.

И не столько.

- Пожалуйста, - сказала Мария.

Ей хотелось пойти впереди.

- Нет, - сказал Мак. - Иди за мной.

Пит мог теперь ковылять самостоятельно, в середине отряда.

- Ага, - сказала Мария.

Мак подозрительно посмотрел на неё. Но ничего не увидел, кроме тёмных синих глаз. И тёмно-рыжих завитушек, вылезающих из-под кожаного шлема.

- А как она на морозе ползает?.. - задумчиво произнесла Митанни, наморщив лоб.

Бледный лоб под тёмным кожаным шлемом был наполовину закрыт прозрачной резиной очков. Внутри неё был видеоблок. Девочка была похожа на райскую стрекозу с чуть выпуклыми стёклами полупрозрачных очков. За сероватыми стёклами виднелись большие тёмные глаза.

- У неё внутри антифриз, - угрюмо объяснил Пит, сжимая и разжимая замёрзшие пальцы.

Обогрев в перчатках явно отказал.

Мария тихо хихикнула. Пит посмотрел на неё неодобрительно. Он и не думал шутить. Митанни глазела на него, приоткрыв рот. За Питом была пустота громадного зала с Распятием на стене. Пит перевел взгляд на Марию позади. Он хотел покрутить пальцем у виска, но раздумал.

- Холодно, - сказал он, похлопав руками в перчатках. – Рукам…

У него окоченели пальцы. Но в остальном комбинезоне оставалась нормальная температура. Плохо, что она слабо передавалась на пристёгнутые перчатки.

Они надевались отдельно.

- Отказал термостат... - сказал Мак. - Допадался.

- Он нечаянно, - сказала Мария с сочувствием.

Ей было жалко Пита с мокрыми от снега волосами.

Пит ничего не ответив заковылял, опираясь вместо палки на свой бленгер. Он не любил, чтобы его жалели.

Впереди на пыльном полу белели чьи-то толстые рёбра. Они были длинные и кривые. Мария обошла белые кости и оглянулась на Мака.

„Ну и брюхо", - подумал Мак, подходя с другой стороны. - „Или что у них там."

В двух шагах от полурастащенного скелета Пит остановился как вкопанный. Мак вспомнил „Песнь о вещем Олеге". Но тут было другое...

Пит смотрел куда-то вверх.

Высоко в смутно белеющей стене впереди за Марией выделялось бесформенное чёрное пятно. Она обернулась, подняв голову.

- Ты чего? - спросил Мак.

- Смотрите... - сказала Мария.

Могучие орлиные лапы держали чёрный шар со свастикой. Она была еле видна. Самого орла не было. На полу перед стеной валялись разбитые белые и чёрные глыбы. На них падал тусклый свет из узких молочных окон в вышине.

- Ты чего, Пит? - спросила Митанни, тоже остановившись.

- Чего ты лезешь? - буркнул Пит.

Он был не в духе.

Четыре человека стояли в тишине покрытого серой пылью пространства и осматривались. Го­лоса гулко отдавались в громадном зале.

„Почему это..." - подумал Мак.

- А я не лезу, правда, Мак? - сказала Мария, подойдя назад к белеющему на полу скелету.

Пит хлюпнул носом. Непокрытая голова без потерянного шлема тоже начала замерзать. Если бы ещё не растаявший снег…

- Подлиза, - сказала Митанни.

Она чуть высунула-кончик языка. Даже в сероватом полумраке громадного зала он был красно-розовый, как малиновая пастила.

- Поди ты, - сказала Мария, обходя Мака.

- А чего ты вперёд пошла? - сказал он.

- А что? - спросила она. - Я ведь всегда...

„Абсурд..." - прошептал про себя мэтр.

В выступающем из стены чёрном шаре тускло поблескивала свастика. Он пробежал пальцами по пульту. На складном экране появилась реконструкция предметов, валявшихся под выпавшим барелье­фом из чёрных глыб. Это были осколки камней, две каски и пулемёт. И пара окаменевших кусков черепа.

На пульте стояла белая кружка с дымящимся кофе.

- Подойди ближе, Мак, - проговорил он.

- Вот оно что... - протянула Митанни, посмотрев вперёд прозрачными глазами, в зимних сумер­ках за сероватыми стёклами.

Молочный пролом белел наверху в тридцати шагах позади от неё. В тишине огромного зала отдавалось малейшее шуршание.

Или шаг боевого сапога.

- Ого, - пробормотал Мак.

Чёрный шар в орлиных когтях был метра два в поперечнике. Отсюда было видно, что он из металла. Даже несмотря на пыль.

- Ой, - сказала Мария, остановившись.

У самой стены застыла большая зеленоватая ящерица на толстых низких лапах. Она была в семи метрах от девочки. Чешуя с металлическим блеском была покрыта серой пылью, словно это чудовище стояло здесь как статуя уже много веков. Вдоль изогнутой спины ящера торчали, чуть свешиваясь от тяжес­ти, зеленоватые треугольники пластинчатых шипов.

- Бр-рр... - проговорила Мария, подняв лазер в правой руке.

Животное сорвалось с места и понеслось прочь вдоль белеющей стены из шероховатого камня, чуть задевая её своим боком.

- Как наждак, - брюзгливо сказал Пит.

Он не любил этого звука.

- Во шпарит, - сказала Митанни.

Мария нажала на красную кнопку спуска.

Тонкий как игла луч коснулся зеленоватой чешуйчатой брони. Ящер подпрыгнул, перевернув­шись в воздухе, и остался лежать на гребенчатой спине, изгибаясь и хлопая по полу длинным хвостом. Слежавшаяся вековая пыль лишь слегка поднялась над полом редким тяжёлым облачком.

- Скапустился, - серьёзно сказала Митанни.

- Загнулся, - сказал Мак.

- Сковырнулся, - сказала улыбаясь Мария.

- Накрылся, - хмуро подытожил Пит.

- А кто это, Мак? - спросила Мария, ткнув лазером в пол.

Как на уроке.

- Шут его знает, - сказал Мак. - Агротериус, что ли.

- А-аа, - сказала Мария.

- Во вдарили, - сказал Пит, задрав голову.

На вершине словно срезанной горы начинался еловый лес и спускался с той стороны. А с этой стороны почти от самой вершины шла отвесная стометровая стена из белой скальной по­роды, кое-где на неровных выступах покрытая пушистым снегом. Посреди стены темнел громадный разлом вытянутой формы, частично заросший падубом и по­крытый снегом. Белая скала была словно продавлена наискосок исполинским копытом, и за осы­павшейся двадцатиметровой коркой кое-где чернела пустота пещер.

Впрочем, корка не осыпалась, а пропала.

И это были не пещеры.

От вытянутого пролома посреди стометровой скалистой стены расходились тёмно-рыжие тре­щины. Сверху белые края пролома были источены, как сахар кипятком.

„Аннигилятор?.." - пробормотал сбитый с толку Пит.

От скалистой стены невдалеке по снегу вела пара следов. Рядом с ним стояла Митанни. Мак с Марией виднелись дальше, у самой горы.

„Вот оно что..." - подумал мэтр.

Он видел скалистую белую стену со снежной макушкой и елями наверху у себя на обзоре, а на левом откидном экране рывками двигалась чёткая чёрно-белая картина наполовину заваленной камнями комнаты. У белой изразцовой стены стоял большой окованный ларь, покрытый слоем пыли. Хрустели шаги…В очках Мака не было реализатора. В комнате был полный мрак.

Если бы не очки…

- Что ты там застрял, Мак? - позвала Мария.

- Лезь сюда, - сказал Мак.

Он перевёл указательным пальцем рычажок зарядного переключателя на „В". Для выстрела „А" тут бы­ло маловато места.

- Темнотища, - сказала Мария, появляясь из полукруглого каминного отверстия в белой сте­не.

Под ногами зашуршал полуистлевший мусор.

- Включи фонарик, - сказал Мак.

Он вытащил широкий солдатский нож, отбил кусок белой плитки и сунул в глубокий косой карман. Там уже лежали железка и пара костей. Мария посветила по пыльным углам и подошла к Маку. Луч скользнул на белую глазурь, слег­ка ослепив девочку. Чуть выше её головы блестело разноцветное полукружие букв в виде ярких цветов.

В надписи было три слова.

- Тарабарщина, - сказала Мария, разглядывая затейливые буквы.

Буквы были сложены из желтых одуванчиков, красных маков и синих цветов с длинными лепестками. Мак ничего не сказал.

- Не крути головой, Мак, - попросил голос мэтра.

Мак с Марией всё не показывались. Пит похлопал руками по бокам. Как будто старинный ямщик у заснеженного подъезда, на морозе в двадцать градусов.

- Ты застыл, Пит? - спросила Митанни.

Пит посмотрел на девочку, а она на него. У него покраснел кончик носа. Снег снова повалил крупными хлопьями.

„Застыл..." - подумал он. - „Тоже мне."

Её глаза в боевых очках показались ему тёмно-серыми.

Рядом с ними торчало из снега одинокое хвойное деревце с мелкими и твёрдыми листочками. У Пита на голове снова образовалась белая шапка.

- Туя... - произнесла Митанни, коснувшись перчаткой заснеженной ветки. - Пойдём домой, а, Пит? Пока не озяб.

Она стрясла с деревца облачко снега, качнув его за верхушку.

- Да ну тебя, - сказал Пит.

Он шмыгнул носом.

Из чернеющего отверстия в скале появились Мария с Маком. Она была в тёмно-сером комби­незоне, а он в защитном. Они остановились, оглядываясь.

- Двинули, - сказал Мак. - Пойдём на ту сторону.

Пит нехотя пошёл к чёрному входу. Он уже почти не хромал. Мак хотел проверить, завален ли туннель на ту сторону срезанной огнём горы.

- Здесь пробоина в скале, - сказал Пит.

- А у нас надпись, - сказал Мак. - Руническая.

- И всё? - неулыбчиво спросил Пит.

- Ага, - сказала Мария.

Она протянула руку и стряхнула снег с его головы.

„Там будет радость, здесь - печаль..." - бормотал про себя Мак.

Пол тоннеля в глубине был усыпан какими-то камнями и шишками. Впереди было молочно-белое пятнышко выхода. Тоннель был прямой, и оно сразу показалось.

- Чего ты там бормочешь? - спросила Мария. - А, Мак?

Пыль на полу была покрыта следами. Она видела их в жёлтом свете поясного фонаря. В левой руке она держала фонарик на случай появления бокового хода.

На всякий случай.

- Нy-y... - сказал Мак.

Сбоку из черноты пахнуло могильной сыростью. Девочка тронула руку Пита и оглянулась на Митанни. Та шла посреди усыпанного камнями тоннеля с оружием наизготовку. Она была в четырёх шагах позади.

- Там пусто, - сказал Мак, обернувшись. - Боковой коридор.

„Как Том Сойер в заброшенном доме..." - подумал он, почувствовав неприятный холодок.

- Что ну? - спросила Мария.

- Так просто, - сказал Мак.

Он шёл впереди.

На той стороне их ждала тарелка „ГV -412". Она лежала, чуть накренившись в снегу меж моло­дых ёлочек. За краем поросшей елями горы маячила верхушка тонкой белой башни. Она была неровной.

Снег падал крупными хлопьями.

Крышка люка откинулась. Подошли Мария с Питом. Митанни стояла по колено в снегу и оглядывалась. Когда-то всё это уже было...

- Становись, - сказал Мак Марии.

Край тарелки торчал у них на уровне головы.

Девочка встала на сложенные руки и наступив коленкой на покатую серую поверхность, под­тянулась за скобу. Скобы шли от самого края тарелки. Она стукнула ногой по скобе, стряхнув с чёрного ботинка тяжёлые комья снега.

- Теперь ты, - сказал Мак оглянувшейся девочке у ёлки.

Ёлка была такой же высоты, как и она. Митанни присела, внимательно разглядывая зелёные шишечки, похожие на шишечки кипариса.

И оглядываясь по сторонам.

- Я? - спросила она.

- Угу, - сказал Мак.

Девочка огляделась и пошла, утопая в снегу. Они с папой делали по-другому... С белого неба падали снежные хлопья.

- Мак залез на покатый верх машины последним. В воздухе вились белые снежинки. Голова Митан­ни скрылась в люке. Он потопал ногами по сероватой поверхности тарелки. На тяжёлые ботинки налип мокрый снег.

- Пошли, - сказал Пит, показав бленгером на люк.

- Лезь, - кивнул Мак.

Пит пожал плечами и полез в откинутый люк. Тёмно-жёлтая резина прокладки слегка пахла еловыми шишками. Пит понюхал воздух.

„Зима..." - подумал он.

Комья снега остались лежать на шершавой серой поверхности обшивки.

Мутно-белая дверь тамбура мягко задвинулась.

- Одевайтесь, ребята, - сказал старик, повернувшись к пульту.

Снежная пелена на обзоре скрыла почти всё, кроме ближних ёлочек. Следы Митанни у ёлки были уже наполовину занесены снегом. Начиналась метель.

- Ого, - сказал Пит.

Весело толкаясь, ребята начали раздеваться, снимая тяжёлые кожаные бутсы с рубчатой подошвой. Они пристёгивались к комбинезону, как перчатки.

Герметично.

- Только у себя, - сказал Валентин Росгардович, отвернувшись от белого обзора.

От него веяло снежной зимой. Они оказались словно в сказочном снежном царстве. Где никогда не тает снег.

- Пошли, - сказал Мак, подтолкнув Пита в спину.

Пит чуть не растянулся, споткнувшись о свой ботинок и вызвав неуместный, но заразительный приступ веселья у осталь­ных.

- Ну ты, - сказал он, потирая бок.

Он слегка зацепил белый эмалевый холодильник. Пол в рубке наклонился, как у наполовину вытащенной на берег лодки.

В багажном ящике над дверью было пустовато. Под поднятой крышкой был свет. Ящик был размером с багажник в поезде дальнего следования. Пит растерянно стоял с парой защитных носков в руке.

- Ты что, не постирал? - спросил он.

- А ты чего? - буркнул Мак с прилипшей к спине холодной майкой.

Он успел стащить с себя комбинезон и стоял в нижнем облачении. Прилегающее чёрное трико было тоже мокровато от снега, особенно на плечах и спине. Кожаный шлем не пристёгивался к воротнику, и за шиворот натёк растаявший снег. Пит открыл рот, но боковая дверь в серой кожаной стенке приоткрылась без стука, и в ка­юту заглянула тёмно-рыжая голова.

- Вы уже разделись? - спросила она.

Дверь распахнулась, и подойдя к застеленной зелёной кровати, девочка бросила на неё кучу тряпок. Пит шагнул к койке, высматривая себе что-нибудь получше. Он подозревал, что у них тут не очень-то с одеждой.

Мужской.

- Берите себе одёжу, - сказала она и скрылась.

Тускло блеснула серебряная сетка на тёмно-рыжих волосах.

Пит начал разочарованно рыться в куче, но среди серых вещей мелькнула одна голубая. Он живо выдернул её из вороха сухой одежды. Это были тренировочные брюки того же „научного" образца.

- Это мне, - сказал он.

Мак без энтузиазма посмотрел на кучу.

- А это мне, - сказал он, ловко выхватив у Пита свои носки.

- Отнесём? - сказал он, одевая защитные носки военного образца. Он был в чуть коротких серых штанах со штрипками. Он никогда ещё не видал такой форменной одежды. Но это было Восточное царство…

„Откуда у них это..." - подумал он.

Серую водолазку с явно короткими рукавами он не стал одевать. Он знал, что она принадлежала одной из девочек. Неважно, какой…

- Ага, - сказал Пит, довольный своим видом.

Штаны со штрипками на ногах Мака смотрелись весьма чудно. Как на старинной картинке в книге про Пиквикский клуб.

- Можно? - сказал Пит, приоткрывая ту же серую кожаную дверь.

Митанни стояла перед длинным зеркалом в толстом гарусном свитере и чинёной

юбке до колена. Свитер и юбка были нежно-сиреневых и тёмно-сливовых тонов. Зеркало было на двери в ванную. Мария сидела на своей кровати. Она была в том же тёмно-сером байковом костюме.

- Вот, - сказал Мак, положив остаток одежды на другую кровать.

- Ты бы завязал, Мак, - сказала она. - А то упадёшь.

Серые тесёмки болтались, чуть волочась по полу. Штаны из небелёного льна смахивали на кальсоны с какой-нибудь захолустной планеты.

Ему почудился в её голосе смех.

„Говорили тебе, болвану..." - угрюмо подумал он.

Перед выходом Валентин Росгардович посоветовал всем снять домашнюю одежду. Чтобы потом не пришлось её стирать.

От местной заразы.

- Да ну их, - сказал Мак.

Он не хотел возиться со штрипками на виду у девочек. Курам на смех… Пит сел в ногах кровати, подвинув кучку одежды.

- Ну как? - спросила Митанни, повернувшись к ним.

- Чего? - буркнул Пит.

Ему было немного жарко.

- Заболел?

- Нет, - пожал он плечами. - А что?

- Ничего, - сказала она.

Ему захотелось пить.

- Дай воды, - попросил он. - Холодненькой.

- Сейчас, - пообещала она.

Она прекрасно знала, как обращаться с больными. Мак сел около Пита, отодвинув кучку одежды ещё дальше.

„Сюда бы морсу..." - подумал он.

Мария упала спиной на тёмно-малиновое покрывало. Мак сидел на краешке той же кровати. Как будто не в своей собственной тарелке.

А в гостях.

- Устала до полусмерти, - сказала она томно.

Она лежала поперёк кровати, касаясь головой мягкой серой стены. Митанни ещё раз посмотрелась в зеркало и вышла в тамбур.

- Куда это она? - спросил Пит, посмотрев на Марию.

Мария ничего не ответила, подтянувшись к стене. Она полулежала, прислонив к стенке белую подушку с красной вышивкой. Ноги девочки в вязаных носках торчали над полом.

- А ты, Мак? - спросила она, поглядев на него.

Задвинутый стол доходил от окна только до трети кровати. В белом окне обзора смутно угадывались кружащиеся хлопья снега.

- Нормально, - сказал Мак, слегка краснея.

Он вдруг понял, что одел её собственную пижаму. Штаны со штрипками по уставу вряд ли преду­сматривались. Даже в Восточном царстве.

У Пита запершило в горле. „Накаркала", - подумал он.

Молочно-белая дверь мягко сдвинулась, и Митанни вошла с дымящейся кружкой в руке. Этой кружки Мак ещё не видел. Она была тёмно-красная, с разноцветными крапинками внизу.

„Ишь ты", - подумал он.

- Вот тебе, - сказала Митанни, ставя кружку на стол перед Питом.

Пит посмотрел на ноги девочки. Она была в вязаных коричневых гетрах до колен. И всё в той же лиловой юбке с сиреневым свитером.

- Гетры... - задумчиво произнёс он, взяв со стола кружку.

- Не гетры, а гамаши, - поучительно сказала Мария.

Она всё так же полулежала, упираясь медными завитками в серую стенку. Стенка была мягкая, и тёмная серебряная сетка не очень давила.

- Какая разница? - сказал Пит.

- Сам посмотри.

- Была охота... - протянул он, снова посмотрев на ноги Митанни.

Она села рядом с Марией, а та поднялась и чуть съехав, опустила ноги на пол. Они сидели рядом такие похожие и разные, что у Мака захолодело в душе от красоты. Одинаковые фигурки и овал лица, но разные волосы и чуть разные глаза. И душа…

Белокурая головка Митанни была совсем близко от золотисто-медной головки Марии. Маку вспомнился набор кукол в коробочке у сестры Виконта. Это было школьное прозвище Тима Робина.

Но тут были небеса.

Не куклы, а девочки.

„И мы сидим", - пришло ему в голову. - „Пара."

Только они с Питом были не похожи... Почти. Пит вдохнул дымящийся пар и поставил кружку обратно на стол. В ней была горячая жидкость густо-шафранового цвета. Жидкость казалась густой, как сладкое токайское вино. Митанни встала с места и взяла в руки красную как вишня кружку.

- Изведай, Пит, - сказала она, сев на краешек кровати и бесцеремонно подтолкнув его к Маку. Мак подвинулся ближе к окну.

- А чего это? - шмьпгнул Пит.

- Отвар эглантина, - сказала Митанни, поднося ему кружку.

Кружка блестела красным глянцем.

- Не, - сказал Пит, отодвигая руку девочки с кружкой.

- Этим его не вылечишь, - сказала Мария.

Она откинулась на кровати, опираясь руками в малиновое покрывало позади себя. Мак приложил палец к выключателю, включив мягкий свет иллюминаторов.

- А чтом? - спросила Митанни.

- Что-ом? - произнесла Мария, медленно раскрывая огромные глаза.

Как фиалки тёмно-синего цвета.

- Ну, Пит, - отмахнулась Митанни. - Чего ты?

Пит хлюпнул носом.

- Неохота, - пояснил он.

- Не чинись, - сказала Мария, наблюдая за ним с явным интересом.

- Давай напополам? - предложила Митанни.

- Да ну тебя, - сказал Пит, чуть отодвинувшись от неё.

- Вку-усно... - звонко причмокнула Митанни.

- Чего пристала? - сказал Пит, шмыгнув носом. - Что я, маленький?

Он отвернулся, посмотрев в снежное окно. Они решили не улетать, пока анализатор не разберётся в найденных образцах.

- Что ты нос воротишь? - сказала Митанни, придвигаясь. - Я тебе конфет дам.

Она покачала головой.

- Сколько? - оживился Пит, шмыгнув носом.

Кончик носа был немного красным.

- Минимум пять.

- А максимум?

- А максимум четыре, - сказала она, пожалев.

Мария расхохоталась, опрокинувшись спиной на кровать. Взглянув на неё, Мак ощутил такое блаженство, как будто попал в царство фей.

Небесных.

- Ладно, - согласился Пит и отпил глоточек из руки девочки.

Она опустила кружку себе на колени.

- Ну? - спросил Мак.

Он хотел узнать, вкусный этот отвар или нет. Запах был ничего. Ему почему-то тоже захотелось попробовать. Может, оттого, что он взглянул на Митанни с тёмными сине-фиолетовыми глазами...

- Прошу не понукать, - хмуро сказал Пит.

- Пей ещё, - сказала Митанни, снова поднося ему вишнёво-красную кружку.

Отвар всё ещё дымился.

„С подогревом", - подумал Мак.

- Много? - спросил Пит.

- Порядочно, - сказала она.

Пит смилостивившись, взял у неё из рук глянцево-красную кружку. Митанни привстала с кро­вати и чмокнула его в щёку. Пит захлопал круглыми зелёными глазами.

Мак фыркнул.

- Хорошо, хоть я не заболел, - вырвалось у него.

Целоваться с девушками запрещалось уставом. Во втором пункте раздела об общих и частных уставных отноше­ниях. За исключением „особых обстоятельств".

Которые не пояснялись.

„А может, у них..." - подумал он. - „Не-е... чушь."

Мария опять подвинулась к стене, подпихнув под спину вышитую подушку. Мак посмотрел на неё, и снова не смог отвести глаз. Эти две девочки были как феи на картинках.

Только немного разные.

- А что? - покосилась она на него.

Мак слегка покраснел.

Митанни поднялась и достала из длинного пенала в торце стола что-то вроде блестящей пули. Обычно в столах хранились вещи первой необходимости.

Маленького размера.

„Что это у неё?" - с любопытством подумал Пит.

- Теперь надо сделать укол, - сказала она, подходя к нему.

- Зачем? - спросил Пит.

Он не очень-то уважал уколы.

- Надо, - произнесла Митанни.

- А таблетку?..

- Зачем? - спросила она.

- Вместо укола.

- Нету, - развела она руками.

- Кончились, что ли? - спросил Пит, ухмыльнувшись.

- Нет, - сказала девочка, не заметив ехидного тона. - Папа сказал уколы делать.

- Почему?

- Для тренировки.

- Для тренировки... - передразнил Пит. – Тоже мне… нашли, на ком тренироваться… Живодёрство.

- Я не очень больно, - нерешительно сказала девочка в полосатых гамашах, оглянувшись на Мака.

- Кончай, Пит, - сказал Мак.

Он сидел у окна, подперев рукой голову. В окне была белая мгла. Когда они вошли, Мария не стала нажимать на кнопку обзора внизу. Ей нравилась эта снежная картина.

- Ну ладно, валяй, - сказал Пит.

Он протянул ей руку в голубом холщовом рукаве.

У него была припасена запасная „научная" гимнастёрка голубого цвета, которую он нашёл ещё в первый день. Она хранилась у него в ящике под кроватью.

А сейчас он ею воспользовался.

- Снимай, Пит, - сказала она.

- Ладно, - сказал Пит и стал расстёгивать пуговицы на вороте.

Окончив, он стянул с себя гимнастёрку с жёлтым финистом на рукаве. Ему показалось, что стало холоднее. Его и вправду немного знобило.

- А водолазку? - спросила она, держа наготове блестящую “пулю”.

- А в спину можно?

- Я не умею, - сказала она виновато.

Пит кряхтя стал стягивать с себя чёрное тренировочное трико. Он знал, что она не станет колоть его в одно место. Но всё же…

- А вы отвернитесь, - сказал он.

- Чего это? - пожал плечами Мак.

Пит надулся.

У него на теле было три шрама, один из них - на предплечье. Он был расный как редиска, и такой же формы. Во Флоте не заботились о красоте солдат. Мария смотрела на него большими глазами.

Синими как ночь.

- Она вот, - кивнул Пит на разлёгшуюся поперёк кровати девочку с медными завитками.

Завитки тёрлись о серую кожаную стену.

- Ладно, Пит, - сжалилась девочка и закрыла глаза.

Ей было смешно.

„Ничего смешного", - подумал Пит.

- А что это у тебя, Пит? - спросила Митанни, потрогав пальцем тёмно-красную „редиску".

Такие шрамы она видела только на картинке, в учебнике по практике. И то на экране. Настоящие учебники казались ей диковинкой.Она видела их только дома, на Мее. Впрочем, кроме Арки и Ромска она нигде и не была.

Почти.

- Шрам, - сказал Пит.

- Аа-а, - сказала девочка, погладив „редиску" пальчиком. - Не ёрзай, Пит.

Он и не думал урзать.

- Ты что, в первый раз? - спросил он, снисходительно посмотрев на неумелую девочку с лекарством в руках.

Она ещё даже не выросла. Пит вспомнил Киру... А потом походы на Линке, где они провалились в карстовую пещеру.

На вездеходе.

- Нет, второй уже, - сказала Митанни.

- Ну валяй, - вздохнул Пит.

Он стоял в одной майке.

Митанни обхватила ладонями его руку выше локтя, приставив к коже прохладную и блестящую как ртуть „пулю". Ладони были тоже прохладные. Пит почувствовал затухающий укол в плечо, как укус болотного комара. От боли осталось лёгкое онемение.

- Теперь надо пластырем заклеить, - сказала девочка. - А то заражение будет.

Она положила на кровать за Питом пустую ампулу и вытащила из кармана юбки пластырь. Он был розовый как язык. Пит повернулся за своей водолазкой.

- Постой, Пит, - сказала она, потянув его к себе за край майки.

Майка была флотского образца. Почти такая же, как у них в Западном царстве. Она была серого цвета и большого размера.

„Откуда у них такая?.." – ревниво подумал Мак. - „Наверно, старика."

Пит посмотрел сверху вниз на тонкую как. былинка девочку, которая, чуть привстав на цы­почки, старательно приклеивала ему пластырь. Его так и подмывало схватить её подмышки и посадить подальше на кровать. Но там сидел Мак. Да и вообще...

- А что это у вас, Мак? - вдруг заметила Мария, поднявшись и сев.

Она показала пальцем на его рукав возле плеча.

- Шевроны? - сказал он.

- Ага.

- Алые - за боевые ранения, а жёлтые - за походные.

У него справа на чёрном рукаве было нашито два алых шёлковых уголка. На другом рукаве было три яично-жёлтых полоски.

- Дай потрогать, - попросила она, обхватив руками одну коленку и чуть покачнувшись на кро­вати .

Мак встал и подошёл к ней.

Как пёс к своему хозяину. Как мальчик к синеглазой лесной фее с лукошком спелой красной малины в руках. Как рыцарь к Деве.

- Гладкие, - сказала она, потрогав пальцем алые шёлковые шевроны.

На белом лбу девочки была ровная чёлка.

- А что ты такой мокрый, Мак? - удивилась она, потрогав жёлтые полоски на другом рукаве и случай­но проведя рукой по его плечу.

- А что? - пожал плечами Мак, снова выпрямляясь.

- Надо переодеть, - покачала она головой. - Вон водолазка на кровати, Мак.

- Да ну её, - сказал Мак.

- Не ерепенься, Мак, - сказала девочка, встав. - Я тебе свою пижаму дам. Она большая.

„Что у вас, НЗ нету?" - подумал он и сказал:

- А папину?

- У него нет пижамы, Мак.

„Тьфу", - подумал он. - „Заладила про пижаму..."

- Давай, - сказал он, пожав плечами.

Мария подошла к другой кровати, на которой уже сидел довольный Пит в своей гимнастёрке, с застёгнутым солдатским ремнём. Он что-то жевал. Митанни стояла на коленях на мягкой кровати, закрывая ящичек в стене над подушкой у мут­но-белого окна.Там вовсю валил снег.

„Метель..." - подумал Мак.

Все шкафчики и полки в стене выделялись только по блестящим полоскам зазоров и розовым

и голубым кольцам ручек. Впрочем, у верхних полок ручки были сиреневые. Почти как толстый свитер грубой вязки у стоящей на коленях Митанни.

- Дай-ка, - сказала Мария, чуть толкнув колено Митанни и выдернув из-под него слегка меш­коватую тёмно-серую фуфайку. - Вот, Мак.

Фуфайка была немного потёрта на локтях. Она была старая и явно не выглядела как одежда Флота. Даже когда была новая.

“Понабрали…” – подумал Мак.

- Да ну, - сказал он, слегка отодвигая руку девочки. - Я лучше так.

- Почему? - удивилась она.

- Байковая... - соврал Мак.

- Она кусается, - вставил Пит, ухмыляясь.

Митанни повернулась и села рядом с ним, разгладив лиловую юбку. У Мака появилось желание пнуть Пита по ноге. Так, чтобы он почувствовал.

Посильнее.

- Это бумазея, Мак, - сказала Мария. - Она хорошая.

- Ладно, - сказал Мак. - А вы свет погасите, а то я без майки.

Майку он снял и бросил на зелёную кровать у себя в купе вместе с носками и прочим. Мария издала нежный свист и потушила свет.

- И обзор тоже, - сказал Мак.

Обзор светился, как сказочный снежно-белый мир.

- Пожалуйста, - сказала Мария, нажав себе на запястье.

Стало совсем темно.

- Темнота... - прошептал кто-то очарованно.

- Угу, - подтвердил голос Пита.

Чуть скрипнула кровать напротив Мака.

- Готово? - спросили в темноте певучим голосом.

Мак испугался.

- Н-не, - сказал он нервно. - Постойте.

Кто-то хихикнул возле Пита.

Это была Митанни, залезшая с ногами на кровать. Глаза стали привыкать к свету синего огонька ночника. Мак шагнул к стенке у двери в свою каюту и включил свет.

Слегка полинялая фуфайка была Маку до карманов брюк. Впрочем, сейчас он был в полотняных штанах со штрипками. А они были без карманов.

„Кальсоны, что ль?" - подумал он. - „Неизвестно чьи."

- Хочешь? - спросил Пит, показывая ему „Красную шапочку".

- Давай, - согласился Мак.

- А мне, Пит? - сказала Мария.

Она была уже на своей кровати, упираясь головой в серую стенку. Мак присел на краешек её кровати, не смея подвинуться ближе.

- У меня больше нет, - виновато сказал Пит.

- Сейчас ужин будет, - успокоила её Митанни, посмотрев на нижний угол экрана с зелёными цифрами.

Он уже снова светился. Сбоку сквозь белую мглу смутно виднелись две ёлочки. Они были уже наполовину в снегу.

„Однако", - подумал Мак про метель.

До вечернего чая было шесть минут.

- Садись сюда, Мак, - сказала Мария.

Золотисто-медные завитки тёрлись о серую стенку. Мак покряхтел и сел около неё, за мутно-белый стол.

- А ты носки переодел, Мак? - спросила она и тоже села, опустив на пол ноги.

Они были в полосатых носках из грубой шерсти. Носки с коричневыми и бежевыми полосками были куплены на базаре.

В Ромске.

- Угу, - кивнул он.

- Да? - сказала она. - Покажи.

Пит ушёл в свою каюту.

Митанни тут же разлеглась, положив голову на подушку у самого окна. Ей не было холодно. Мак переодел носки, но ему казалось, что от них чем-то пахнет.

Как-то не так.

„Была охота", - подумал он.

- Да ну тебя, - сказал он.

Девочка вдруг нагнулась и пощупала его ногу у щиколотки. Мак запоздало отдёрнул ногу в тапочке. Он не успел и глазом моргнуть.

- Тебе не холодно, Мак? - сказала она.

Его носки защитного цвета были не очень тёплыми. Тонкий трикотаж уже чуть протёрся на одной пятке. Он носил их уже второй год.

- Не-а, - сказал Мак.

Ему вообще редко бывало холодно.

Разве что в отпуске, когда он бегал босиком по снегу за кобылой Висмой. А точнее, голышом... Они парились в бане на пасеке, а лошадь вдруг решила пойти домой. Пит чуть не надорвался со смеху, выглядывая из двери. Мак добежал до телеги первым. Когда они с Крисом подъезжали к бане, стоя в телеге на полушубках, за поворотом показался чей-то снегоход. Они тут же попадали, зарывшись в овчины. Пит чуть не лопнул со смеху. Потом они узнали, что это был старый Мог.

Да ещё раз на Дурелле...

- А тебе? - спросил Мак, чуть отпихнув её колено своим.

Это всё же сказывалось... когда она трогала его коленкой. Тогда он начинал испытывать совершенно невыразимые чувства.

Смешанные.

- У меня там гольфы, - сказала она, подняв штанину до колена.

Шерстяные носки в коричневую полоску оказались гольфами. Они доходили почти до самой коленки. Посмотрев на коленку девочки, он почувствовал, что не мог бы поцеловать её.

Прикоснуться к божеству.

- А под ними? - спросил он.

Сам не зная, почему.

- А там чулки, - доверчиво объяснила девочка.

Она взглянула на него, повернув лицо с большими тёмно-синими глазами и не опуская штани­ну. Как будто ожидая, что он пощупает её ногу в коричнево-бежевом гольфе. Мак нагнулся и по­трогал рукой её пятку.

Там была дырка.

- Это он продырявился, - сказала она, почувствовав прикосновение его пальца.

У неё под гольфами были коричневые школьные чулки. Мак чувствовал себя как дровосек, встретивший в лесу златокудрую дриаду в накидке из зе­лёной травы.

- Ну как, девицы и рыцари? - спросил мэтр, входя из своей дальней двери. - Самовар пышет?

Он был в своей каюте.

- Ой, папа, - ойкнула Мария, очутившись возле стола со спущенной штаниной. - А мы и забы­ли. . .

Она обняла старика, прижавшись рыжей головой к его снежно-белой бороде. Ей было шестнадцать лет, но она была на голову ниже него.

- Эх ты, клуша, - сказала она, повернув голову к Митанни. - Валяешься в позе мармелада...

Митанни сдуло с малинового покрывала как пушинку. Она слетела с кровати так быстро, что Мак протёр глаза. Он и вправду не заметил, как она там оказалась. На её месте остались только следы на кровати со смятой подушкой.

- Сейчас, папа, - пропела она тонким голосом и пошла к мутно-белой двери.

- Как провели вечер? - спросил мэтр, улыбаясь в мягкую седую бороду.

Мария тёрлась о неё тёмно-рыжими кудряшками. Он отодвинул от себя девочку, взяв её руками за плечи и посмотрев ей в глаза.

- Очень мило, папа, - сказала она. - - Только Пит заболел…

- А где он?

- А он... - сказала она.

Вошёл Пит.

- Что это, мэтр? - спросил Мак.

В руке у старика был желтоватый лист гербового пергамента. Он держал его в одной руке, чтобы Мария не помяла желтоватый лист.

- Царское донесение, Мак, - сказал он. - Вы должны его подписать.

- И мы, папа? - спросила Мария.

- Все, дочка, - сказал мэтр.

У него в глазах блеснули весёлые искорки.

- Садись, папа, - сказала девочка, достав из-под стола круглую кожаную табуретку.

Она была такая же, как в рубке. Стол уже был раздвинут, а Пит сидел напротив Мака, на кровати Митанни. За его спиной у стенки лежала смятая подушка с красной вышивкой. Мак защёлкнул стол на своей стороне.

- О чём судачили, рыцари? - спросил мэтр. - О развалинах замка?

- Н-нет... - чуть покраснел Мак. - Так просто...

Седобородый старец в поношенной чёрной рясе перевёл глаза на Пита. Пит шмыгнул носом. После укола он почувствовал себя лучше.

- А что это за развалины, мэтр? - спросил Мак. - Доисторический Рейх?

Вошла Митанни с самоваром. Из бронзового самовара вился дымок. Митанни явно с трудом держала его на вытянутых руках.

- Возьми рапорт, Мак, - устало сказал Валентин Росгардович. - И подпиши.

Он протянул Маку желтоватый лист пергамента.

„Миссия А", - было написано красными чернилами на чуть хрустящем листе. - „Обнаружена вымершая внеисторическая германская ветвь типа А, версии UR и N по материалам ДСП/ВВ2 и сборнику ГЕО 2567001/фольклор."

„Хронотопия: 16.200 лет ±2%, ошибка - 0%."

„Место: Агнимесса системы Агни, скопление Сторожевого, протоветка 2-Б."

„Время: 22 марта 435 года н.э./435-01-001-1."

„Подробный отчёт прилагается."

„Свидетели: магистр Соколов В.Р.

капитан Марк Лисе, ЗРИ

охотник Питер Най, ЗРИ

суб-практикантка Соколова М.В.

суб-практикангка Соколова М.В. "

- А... - запнулся Мак.

Вошла Мария с подносом. На бронзовом подносе стоял чуть дымящийся горшочек с кашей, ва­зочка с вареньем и белые чашки.

Больше ничего не было.

- Видишь ли, Мак, - сказал Валентин Росгардович, глядя на читающего Мака. - Этим разва­линам больше шестнадцати тысяч лет. Следовательно, они не из нашей цивилизации и видимо, оставлены людьми из другого мира.

- Из другого мира?.. - непонимающе повторил Мак. - Как это?

Он вдруг почувствовал холодок в груди.

- Спасибо, - сказал Пит, взяв у Митанни чашку с горячим чаем.

Она положила ему в чай варенья.

- Я думаю, у них даже не было космолётов, — задумчиво сказал Валентин Росгардович.

Пит мешал ложечкой чай в своей чашке. Чуть слышное звяканье ложки об чашку придавало обстановке домашний уют. Как будто они сидели на террасе дачи.

- Как это? - не понял Ма г.

- Ты не читал книгу Ребиниуса? Он довольно хорошо обосновывает гипотезу смежных миров. Ведь понятие места - всего лишь атрибут понятия бытия. Иначе говоря, мы движемся не в простран­стве, а вместе с пространством. Но только как сборная цельность, то есть полное отражение Творца на данном уровне бытия. Следовательно, движение Земной сферы в пространстве можно рассматривать как её движение во времени. Не как связанные понятия, а как одно понятие с разных сторон. А это означает, что все срезы Вечности находятся там же, где и мы.

Один в другом.

Валентин Росгардович посмотрел на Мака, блеснув колючими синими льдинками из-под кус­тистых седых бровей и кашлянул.

- При этом он вводит понятие практической цельности, заключённое в сферообразности и ма­териализованное в сборной планете Земной сферы и шире, в сборной планете Поднебесной сферы, - прибавил он

Пит в задумчивости поставил чашку на стол. На дне её осталось немного чая с вареньем из алычи. Он думал, доесть его так или подлить ещё горячего чая.

- Хочешь каши, Пит? - тихо спросила Митанни.

- Угу, - кивнул он.

Мак посмотрел в окно. Там шуршала снегом белая мгла. Усевшись за Маком около самого окна, Мария включила внешний звук.

Чуть-чуть.

- Вы ведь читали сказки о путешественниках во времени? Там они не оказываются в космосе, не так ли? - сказал волшебный старик.

- Вы думаете, перемещение во времени возможно? - спросил Мак, вспоминая белую мглу за ок­ном .

- У меня есть свои соображения... - сказал мэтр.

- Вот, папа, - сказала Митанни, положив перед ним чуть хрустящий лист с красными вензелями заглавных букв.

У старика был хороший почерк.

„Как у Митанни", - подумал Мак.

В углах пергамента стояли три выпуклые печати синевато-чёрного цвета. По восьмиугольному краю самой большой из них шли приземистые квадратные буквы „Совет Министров СССР".

- Ну а самое главное? - сказал Валентин Росгардович. - Что вы скажете, рыцари?

Он легонько шлёпнул ладонью по желтоватому листу на столе.

- Самое главное? - спросил Мак, посмотрев в белое окно.

Пит мешал ложечкой чай.

Мария взглянула на Мака. Ей было интересно, понял ли он папин вопрос, и что он на него ответит.

- Свастика... - неуверенно сказал он.

- Нет, - сказал мэтр. - По климатическим расчётам, этот зал должен быть засыпан примерно до окон.

„Ну да..." - вспомнил Мак.

Ему было обидно, что он сам не догадался.

- Полетели, папа? - сказала смешливая Мария, положив палец на запястье левой руки.

- Хорошо, - кивнул старик.

На миг всё будто ухнуло в пустоту. На экране осталась только молочная муть. Она не кончалась… атмосфера была солидная.

- А что... - начал Мак.

- А об этом потом, - сказал старик. - Почитаем одну сказку.

- А куда мы, мэтр? - подал голос Пит.

- В Лемурию, - сказал старик, загадочно улыбаясь в белую бороду.

Маку показалось, что он уже попал в сказку.

- Сделаем урюку... - мечтательно протянула Мария возле него.

Она взяла заварочный чайник.

- Чего? - подозрительно спросил Пит.

Он шмыгнул носом.

- Ну, шепталу.

Пит недоумённо воззрел на девочку с золотисто-ржаными кудряшками. Она разливала по чашкам крепкий кирпично-красный чай из заварочного чайника. Мак напротив него, с другой стороны от окна уже принялся за свою кашу. Каша вкусно пахла порошковым молоком.

В окне клубилась молочная мгла.

- Курагу, значит, - сказала Мария, остановив руку с чайником над чашкой Мака. - Только с косточками.

На дно белой чашки плеснула тёмно-красная заварка. Мак подвинул чашку к себе. Пит шмыгнул носом. Он ничего не понял.

„Чего пристала?" - подумал он.

- Ой, - сказала Мария, случайно налив заварку мимо Маковой чашки. - Ты что?!

Нa белом столе появилась маленькая лужица тёмно-красного чая. Мак виновато опустил голову. Как будто это была скатерть.

А не стеклопластик.

- Ты что, не знаешь? - в сердцах спросила она Пита. - Сушёные абрикосы.

Пит смотрел на неё своими круглыми зелёными глазами.

- Ага, - сказал Мак, оглянувшись вбок.

Мария стала наливать в его чашку кипяток из медного самовара. Пит незадачливо почесал в голове. Он не был обязан знать русский как родной.

- Хочешь похлёбки, Пит? - спросила она тихо.

- Какой похлёбки? - спросил он, шмыгнув носом.

- Бобовой.

- А у вас есть?

- Угу, - кивнула она.

- Вкусная?

- Угу, - кивнула она.

- Ну давай, - согласился Пит.

Он так и знал... они явно прибеднялись.

Это только для больных, Пит, - серьёзно сказала Мария.

Она встала и направилась к двери. Пит в замешательстве посмотрел ей вслед. Мутно-белая дверь неслышно задвинулась за девочкой.

- Что, заболел, мой милый? - сказал Валентин Росгардович. - Аспирин дали?

- Ага, - осоловело кивнул Пит. - Да, мэтр.

Сейчас он был не прочь немного поспать. Жара уже не было. Он полулежал на кровати, устало откинувшись на серую кожаную стенку.

- На, Пит, - сказала Митанни, достав из кармана свитера белый платок. - А у Мака именины в субботу, - сообщила она.

- Да? - поднял брови Валентин Росгардович.

- Можно мы отметим, папа?

- С удовольствием, - задумчиво сказал старый учитель.

Он вспоминал одну вещь...

Зубцы тонкой башни цвета слоновой кости над засыпанными снегом мохнатыми тёмно-зелёными елями... Под синим осенним небом.

- А что вы ему подарите? - полюбопытствовал Пит.

После лекарства ему было весело и хотелось спать. Завалиться прямо тут, на тёмно-малиновом покрывале, и заснуть. Какая разница…

- Не знаю... - растерянно сказала девочка.

Вошла Мария и вытянувшись над столом, поставила перед Питом чёрный чугунный горшочек с горячей похлёбкой. От похлёбки поднимался пахучий пар.

- Осторожно, Пит, - сказала она. - Он горячий.

Такой же чёрный горшочек с кашей был уже пуст. За окном была чернота со звёздами. Разведы­вательный космолёт находился в ночной зоне. Чуть свистел тёмный ночной воздух.

Снаружи.

Пит облизал ложку от каши и попробовал обжигающего варева из пузатого чёрного горшочка. Митанни сморщила носик, нюхая вкусный густой запах. Ей тоже захотелось похлёбки.

- А какое ты хочешь яство, Пит? - спросила она.

- Чего? - прошамкал Пит с полным ртом.

Он чувствовал себя превосходно... Ничего не хотелось делать. Даже подносить ложку ко рту. Хотя горячая похлёбка была вкусной.

- На Маковы именины, - пояснила Мария. - Давай пирожков испечём.

- Манную кашу, - съязвил Пит, дуя на ложку.

У него слипались глаза.

- Ну тебя, - сказала Митанни. - Тебе спать пора.

Она задумчиво посмотрела на Пита.

- Папа, можно Пит будет тут со мной спать? - спросила она. - Пока не выздоровеет?

- Где? - поперхнулся Пит, сонно таращась на неё.

- „Была охота", - подумал он.

Это было нарушение устава. Второй степени. Пит растерянно перевёл взгляд на спокойного мэтра. В регулярном боевом звездолёте за это понижали в должности. Если ничего не произошло, конечно.

А иначе…

- А я? - спросила Мария.

- А она с Маком будет, - сказала Митанни. - Хорошо, Мак?

Пит слегка осовело уставился на Мака.

„Благодарю покорно", - подумал Мак.

На него смотрели обе девочки.

Валентин Росгардович чему-то улыбался в белую бороду. Старик явно не собирался понижать Мака в должности… независимо от того, что он думал по этому поводу.

- Да ну её, - сказал Мак под взором тёмно-синих глаз девочки с тёмно-рыжими кудряшками.

- Вот ты какой, - надула губы Мария. - Что тебе, жалко, что ли?

Она взглянула на Валентина Росгардовича. Тот спокойно сидел на своей табуретке, медленно поглаживая белую бороду.

- Ей надо за Питом следить, - поучительно сказала она. - Да, папа?

- Эк вас, - произнёс старый учёный, крякнув. - Нет уж, мои милые. Живите как жили.

- Ты же сам сказал, папа... - удивлённо протянула белокурая девочка. - Помнишь?

- Ну мало ли что я говорил, - добродушно сказал Валентин Росгардович. - А ты устав чита­ла?.. И Пит пока не так уж плох.

- „Угу", - подумал Мак.

Он и не сомневался, что у них в Царстве такой же устав... В общем и целом. Почти не сомневался. Ведь в сущности они были одной силой.

- Подпиши донесение, Пит, - сказал Валентин Росгардович, отхлёбывая горячий чай. - А потом дай Марии.

Он держал свою чашку в обеих руках.

Лист пергамента лежал на столе у звёздной черноты окна. На него падал мягкий желтоватый свет от круглых бронзовых ламп в кожаной стене. Рядом лежала авторучка. Взяв толстую красную авторучку, Пит уставился на пергамент. Под ровными красными строчка­ми стояла подпись Мака.

Мария взяла донесение у Пита и подписала его не читая.

„Хм", - удивлённо хмыкнул Мак.

Митанни задумчиво смотрела на чуть шуршащий желтоватый лист. Тёмно-красные письмена с красивыми хвостиками казались ей волшебными.

- На тебе ярлык, - сказала Мария, протянув лист над стеклянной вазочкой с алым вареньем.

Митанни подписала его своей древней сказочной вязью. Все обернулись на мэтра. Он подписал первым, но должен был ещё поставить печать.

- Так-с... - довольно пробормотал Валентин Росгардович, прижимая палец с печаткой к жел­товатому пергаменту.

Жёсткий, чуть неровный лист шуршал, словно накрахмаленный.

Под крышечкой наперстной печатки были инициалы и именной знак старого учёного сокол под короной Дальнего поиска.

- Ну, теперь рассказывайте, - сказал он.

- Что, папа? - спросила Митанни.

- Свои впечатления, - сказал мэтр.

Митанни распахнула бездонные фиалковые глаза.

- Там под землёй здорове-енный гриб, - промолвила она серьёзно. - Вот с тако-ой шляпкой... наверное, мухомор...

Она развела руки, слегка коснувшись пальцами Пита. Он не удержался и хрюкнул в кулак. После чая у него уже не так слипались глаза.

Завтра его вновь ожидало неведомое...

************

- Разбирайте свои шмотки, - сказала Мария.

Она сидела в кресле, задрав ноги на пульт. Было пол-восьмого утра. За окном чернела ночь. Вещи были набросаны на пульте вдоль обзора и на анализаторе.

Там шёл тёплый воздух.

- А где Митанни? - спросил Пит осиплым голосом.

- Там, -сказала Мария. - Вы будете сегодня в Акулину играть?

„Какую ещё Акулину", - подумал Мак.

Он подошёл к анализатору и свалив ворох сухой одежды в кресло Митанни, открыл потемнев­шую деревянную крышку. Это был анализатор „Свиязь", Кировского завода.

Для дальнего поиска.

- Ну-ка, - сказал Мак, достав оттуда осколок белой глазури с полоской сочного синего цве­та и кусочек человеческого черепа.

- На экспонаты, - сказал он, положив их обратно. - Хочешь посмотреть?

Мария смотрела на него прозрачными тёмно-синими глазами. В прозрачной тёмно-синей глубине не было заметно интереса к древним костяшкам.

- Да ну их, - сказала она.

Вошла Митанни в тёмно-сером байковом костюме.

- Доброе утро, - сказала она свежим утренним голосом.

Она подошла и потрогала Питу лоб, приложив к нему ладошку. Пит сидел и подрёмывал в кресле Марии. Мария сидела в кресле старика, у главного пульта.

- Ты чего? - вздрогнул он, качнувшись.

У него был охрипший голос.

- У тебя жар, Пит, - сказала Митанни. - Хочешь чаю?

- Подожду, - сказал Пит.

- Сейчас я тебе дам витамина.

- Не надо, - угрюмо сказал Пит.

- Надо, Пит, - покачала она головой. - А то не выздоровеешь.

Она достала из буфета зелёненькую жестянку с большими таблетками и положила одну таб­летку в бокал с водой.

Салатовая таблетка растворилась, пустая пузырьки газа.

Митанни поднесла бокал Пи­ту.

- Как лимонад, - сказал Пит, выпив зеленоватую газировку и облизнув губы.

- Тебе надо в постель, Пит, - сказала тоненькая как василёк девочка.

- А укол? - осведомился Мак, глядя на зелёную коробочку в её руках.

Он думал, что она даст Питу чёрную смородину с сахаром. Вроде сырого варенья… У них в Лланмайре его обычно называли “витамином”.

- Пошёл ты, - лениво сказал Пит.

У него действительно был жар.

- Доброе утро, мои милые, - сказал мэтр, войдя в дверь из своей каюты за анализатором и „Двиной".

Мария слетела с кресла, как сдутый со скамейки жёлтый осенний лист. Пит неуклюже поднял­ся. Он почувствовал небольшую слабость.

- Пит больной, папа, - сказала Митанни.

- Так-с... - проговорил мэтр, подходя к ним. - Вижу, вижу.

Мария опустила со стены раскладной стол и убежала за табуретками. Митанни подошла к рас­крытой буфетной полочке.

Верхняя полка буфета была закрыта.

- Жар есть? - спросил мэтр.

- Да, - сказал Пит со скучным видом.

Он уже предчувствовал заслуженный отдых, но старался не подать вида. Чтобы старик не подумал, что он слишком доволен.

- Пойди-ка сделай анализ, - сказал мэтр. - Умеешь?

Он погладил свою мягкую белую бороду.

- Можно мне, папа? - спросила Митанни.

Она уже поставила на стол булькающую кастрюльку с манной кашей и поднос с бронзовым ко­фейником и пятью чашками. От открытого кофейника слегка вился пар. В рубке запахло сливоч­ным кофем.

Мак вспомнил то первое утро и помрачнел.

- Ладно, - сказал мэтр.

Он сел в своё кресло, повернувшись к приунывшему Маку на белом холодильнике. Погружённый в воспоминания Мак не пересел к столу, на серую кожаную табуретку. Покосившись на Митанни, Пит подошёл к „Двине" и сунул в неё палец. Но надо было ещё куда-то нажать. Последний раз он видел похожую модель полтора года на­зад, в тракторе на Дурелле.

- Вот как, Пит, - сказала подошедшая Митанни.

Она нажала пальчиком на три резиновых кнопки осенних тонов. Палец Пита сдавило резиновым зажимом и кольнуло. Зажим исчез.

- Угу, - сказал Пит, вытащив и осматривая свой палец.

За чёрным окном обзора мерцали звёзды.

Мария скрылась в двери мэтра за пятой табуреткой. Четыре уже стояли возле стола. Садиться в закрытый столом уголок была очередь Марии.

- Садитесь, - сказала Митанни, потянув за руку Пита.

У него на пальце был кружочек пластыря.

- Да ладно... - протянул он.

Мария пролезла под столом в уголок между „Печорой" и буфетной стенкой. В открытой стенке красовался ненужный пока медный самовар.

- Сейчас четыре часа ночи по времени прибытия, - сказал мэтр, пожевав губами. - Питу придётся ещё поспать, а мы займёмся уроком... На рассвете выход.

Перед ним дымилась чашка горячего кофе со сливками.

- А Пит пойдёт, папа? - спросила Митанни.

- Дай ему чаю с малиновым вареньем, а там посмотрим. До рассвета в Лемурии три часа. И лекарство не позабудь. Мак вспомнил вчерашнее.

- Дай сюда, Пит, - сказала Митанни, отобрав у него кофе. - Слышал, что папа сказал?

- А чего?.. спросил Пит чуть осиплым голосом.

- Я тебе чаю дам. _

Пит мотнул головой.

- С малиновым вареньем.

- Ну ладно, - сипло сказал Пит.

- Что пригорюнился, Мак? - спросил Валентин Росгардович. - Не заболел, часом?

- Нет... - сказал задумавшийся Мак. - Вы думаете, этот замок из другого времени?

- Не замок, а люди, Мак, - сказал мэтр.

- Значит, перенос во времени?.. - не докончил Мак.

Он так и не притронулся к чашке с кофем, которую поставила перед ним девочка с рыжими завитками. Она сидела напротив него и слушала, подперев кулачком голову.

- Почему бы и нет, - усмехнулся старик в седую бороду. - Особенно по оси времени.

Он с удовольствием отхлебнул глоток горячего кофе.

- Во всяком случае, это - единственное объяснение некоторым фактам, - добавил он.

Митанни толкнула Мака локтем.

- Чего тебе? - буркнул он.

Она кивнула на его не начатую миску с кашей.

- А как же единичность творения? - спросил Мак, отмахнувшись.

- Конечно, линия Бытия не может прерываться или удваиваться, - согласился старец. - Поэ­тому перемещение во времени - это всегда обмен. Мак посмотрел в серую стенку над головой Марии, переваривая сказанное.

Обмен…

************

Шёл урок пения.

Мак не помнил, когда он начался. Старик сразу приказал петь, но Мак не знал слов и с непривычки молчал и слушал, как го­лоса девочек слились в один тонкий певучий голос. В нём уже нельзя было различить девча­чьего и мальчишеского тона Митанни и Марии. Песни были грустные и задумчивые.

„Счастлив ли я?" - думал Мак - „Если подумать трезво..."

В его руке незаметно оказалась рука девочки, и он не додумал. В уходящей за потолок чёрной бездне мерцали звёзды. Бескрайнее ночное небо уходило влево за Митанни и вправо за „Оку", заслоняющую пустое место Пита. Мак не имел понятия, сколько времени прошло с начала урока.

- К следующему уроку выучить одну песню, Мак, - вырвал его из волшебного мира резковатый старческий голос. - Тебе и Питу.

Старый учитель уселся поудобнее, отвалившись на спинку кресла и положив руки на подло­котники. Мак оглянулся на пустое место вправо.

Без Пита ему чего-то не доставало…

- А теперь повторим, теоретическую часть, - сказал старик. - Мария, встань-ка... м-мм... и рас­скажи нам о видах мелодий.

- Хорошо, пала, - сказала девочка.

Она на миг задумалась.

- Мелодии делятся на восходящие, нисходящие, парящие и стоящие, выражают соответственно радость, грусть, задумчивость и веселье, и называются... э-э… восходящие и нисходящие мелодии называются походные, и означают Марш и Привал, а парящие и стоящие - домашние, и означают Обед и Пляску. В Сутках восходящие мелодии относятся к Утру, парящие - к Дню, стоящие - к Вечеру и нисходящие - к Ночи.

Восходящие и стоящие мелодии отражают действие внешнее, а парящие и нисходящие - дейст­вие внутреннее. Внешнее действие делится на действие/ум и действительность/чувство, которые отражаются соответственно в маршевых мелодиях Восхождения и плясовых мелодиях Стояния, а внутреннее действие делится на ум и чувство, которые отражаются в задумчивых мелодиях Парения и грустных мелодиях Нисхождения...

- А почему чувство только грустное? - спросил Мак, подняв руку.

- Грустное? - повторила Мария, оглянувшись на него сверху. - Не знаю...

- Митанни, - позвал старик, повернувшись вправо.

Он сидел спиной к пульту.

В полукруглой рубке так было удобнее видеть остальных. Белокурая девочка сунула в рот леденец и посмотрела на него широко раскрытыми тёмно-синими глазами.

- Не привередничай, - сказала стоящая возле Мака тёмно-рыжая девочка, нажав рукой на его затылок.

Мак кивнул по-лошадиному.

- Ну ты... - вырвалось у него.

Девочка обернулась и тихо приложила палец к губам. Валентин Росгардович повернулся к ней. Он ничего не заметил.

- Внутреннее действие - пассивно по определению, - сказала Митанни, встав.

Она оправила рукой серые байковые штаны, как будто была в платье.

- Ну и?.. - произнёс мэтр, видя, что она замолчала.

- А внешнее действие - активно по определению, - добавила девочка, не понимая, что от неё хотят.

- Хорошо, - сказал мэтр, вздохнув. - Тебе понятно, Мак?

- Да-а... - протянул Мак, покосившись вверх на стоящую рядом Марию.

Он от неё этого не ожидал.

- Дальше, Маша, - сказал мэтр, кивнув Митанни садиться.

Та села, изящно разгладив под собой красно-зелёное атласное платье. Так показалось Маку… На самом деле она была в тёмно-сером байковом костюме.

„Хм..." - подумал он.

Она явно изображала из себя сказочную царевну.

- Ум находится на правой стороне, а чувство - на левой, - сказала Мария, продолжив. - По­этому радость соединяется с весельем, а задумчивость - с грустью. Каждый вид мелодий содержит семь разновидностей по числу видимых призваний, и эти разновидности соответствуют семи ветвям Израиля, или Земного Царства.

- М-да... - в задумчивости сказал мэтр.

Он думал о чём-то своём.

- А мотив называется мелодией, потому что звук первичен, а ритм вторичен, - добавила де­вочка, оглянувшись на Мака.

- А невидимое призвание? - спросил Мак, чуть покраснев.

„И как это она..." - подумал он про себя.

Она догадалась, о чём он думал.

- А невидимое призвание - тайна, - сказал мэтр. - Не хочешь же ты, чтобы всё Божественное было явно... В Романтике мироздания четыре дольки: тайна, борьба, опасность и любовь.

Две справа и две слева.

Впрочем, я могу вам сказать: восьмое, божественное призвание - молитва, то есть монашество. Ибо прозрачная молитва монахов соединяет Землю с Небом. Старик оглядел свой класс. За два года странствий по косматому огненному колесу Галактики девочки его об этом не спрашивали.

- А восьмая каста, мэтр? - спросил Мак.

- Хм, - одобрительно хмыкнул мэтр.

Он лукаво взглянул на синеглазого звездолётчика с тёмной щетиной, как будто оценивая, стоит ли доверять ему эту тай­ну.

- Это те, кто никогда не рождается, - сказал он. - Как перистые облака... потому что пар не равен воде.

Тёмно-рыжая девочка в серых байковых шароварах стояла рядом с Маком, как степная былин­ка. Она повернула к Маку голову.

„Ведь былинке легко в чистом поле стоять..."

- Садись, Мария, - сказал мэтр.

Девочка села в кресло, по-домашнему свернувшись в нём калачиком. Митанни с другой стороны от него задумчиво рассматривала на чёрном экране сияющий центр Галактики.

- Опусти ноги, Мария, - сказал мэтр.

Она оглянулась на Мака и вздохнув, опустила ноги на бело-серые плитки пола. В каютах пол был однотонный, беловатого цвета.

- А какое призвание у землепашца? - вдруг спросил Валентин Росгардович, повернувшись к Ми­танни и снова посмотрев влево на остальных.

Мак задумался.

В ночном небе за спиной учителя сияли мириады мерцающих звёзд. Луны не было. Посвистывал об обшивку ночной воздух. Аппарат летел на высоте десять километров.

Митанни подняла руку.

- А... разве ты знаешь? - поднял брови Валентин Росгардович.

- Да, папа, - сказала девочка.

- Ну тогда говори, - сказал он, пробормотав что-то себе под нос.

- Священнодействие на уровне четвёртой касты, - сказала она, встав с кресла.

- Правильно, - хмыкнул старый учитель в полинялой чёрной рясе. - А у пастуха?

- Не знаю, папа, - сказала девочка. - Ты про это не говорил...

- А-а, - довольно протянул старик. - Ну запишите, милые... Священнодействие на уровне треть­ей касты. - Садись, Таня.

Митанни села, изящно оправив под собой длинное платье из узорчатого муара с тяжёлым зелёным и тёмно-вишнёвым блеском. Как королева Беллегонда из древней „Повести о падении Мурсии". По белому гранитному полу скользила пушистая серая оторочка из царского соболя.

Девочка раскрыла красную тетрадь и стала выводить на белой бумаге завитушки букв красивой как лепестки розы вязью.

„Хотя ей это не так уж и нужно..." - подумал Мак.

- Ну а дальше я сам, - сказал старик.

Он снова оглядел свой маленький класс.

Всего три человека... Он вспомнил о прихворнувшем Пите, и у него появилось виноватое чувство, что он тогда не позвал их обратно.

„Пит уже дрыхнет", - подумал Мак.

- Телесные чувства - лишь продолжение чувств духовных, а именно, их отпечаток, - кашлянув, произнёс старик. - И то, что они воспринимают в своей Поднебесной сфере, является отпечатком духов­ного добра или зла. Представим для наглядности картину первого чувства, зрения. Если добро в ней имеет четыре грани, то зло распадается на четыре части, которые можно назвать Злобой, уродством, грязью и пустотой.

Мак с Марией тоже писали, склонившись над своими тетрадями.

- Они, конечно, соответствуют Любви, красоте, чистоте и полноте на положительной стороне, — добавил старик. - И в основании этих сторон лежит Любовь и Злоба.

Картина в ваших глазах - отпечаток реальности, а реальность - отпечаток духовной Реаль­ности, где чувство первично, а смысл - вторичен. Ибо Реальность - это Существующее в отли­чие от Сущего. То есть, в любой картине Реальности чувство первично, а смысл - вторичен.

Мак поднял голову от тетради. Белые цифры внизу обзора показывали местное и корабельное время. Местное время быстро менялось. До точки прибытия оставалось минут десять.

- ...На положительной стороне Реальности, любой её части и соответственно отпечатка, - про­должал старый учитель, - мы видим, как полнота переходит в чистоту, чистота - в красоту, а красота - в Любовь; а на отрицательной стороне Реальности мы видим, как Злоба порождает уродство, уродство - грязь, а грязь - пустоту.

Во всех смыслах.

Валентин Росгардович задумался, погладив рукой свою белую бороду. Тарелка летела не очень быстро… Мегасканнер ничего не показывал.

- Причём эти циклы являются дневной и ночной стороной меридианной окружности, в которой горячий левый/Южный полюс первичен, а холодный правый/Северный полюс - вторичен; так что Любовь и Злоба, равномерно проходя соответственно по дневной и ночной стороне окружности, плавно переходят от левого полюса к правому и отражаются от правого к левому, - каждая сторона с двумя смыс­ловыми точками на левой/Южной четверти окружности и двумя - на её правой/Северной четверти, - соответственно, на широте 0 и 60 градусов с одной стороны, и 120 и 180 с обратной, где “0” обозначает Непостижимое и следовательно, Неисчислимое. Каковые точки и являются вершинами выше­названных граней Любви и Злобы, на верхней дневной и нижней ночной части окружности.

- Тебе понятно, Мак? - спросил Валентин Росгардович, остановившись.

Мак немного отвлёкся, следя за пальцем Марии, которая чертила буквы на серо-зелёном стекле малого экрана. Он лежал у неё на пульте, сбоку от Мака.

„Заладил", - неуважительно подумал Мак, подняв голову.

Девочка чуть подвинула экран в сторону Мака. Он снова оглянулся на пульт. Старый учитель ждал. Она стукнула Мака ногой.

-Да, - встрепенулся он. - Да, Валентин Росгардович.

Он немного покраснел, скосив глаза в сторону лежащего на пульте малого экрана. Там было написано про него… но он не разглядел. Экран был в стеклянном режиме. Вообще-то он был сделан с крышкой, но её выбросили за ненадобностью.

„Начинается..." - подумал старик.

- Маша, не отвлекай его, пожалуйста, - строго сказал он. - Далее...

Злоба - это неправильное/измышлённое положение красоты, чистоты и полноты; уродство - их неправильная/измышлённая пропорция, грязь - измышлённое отсутствие одной половины и присутствие другой, а пустота - измышлённое отсутствие всего, которое выражается поража­ющим присутствием, ибо полная Тьма - это просто отсутствие того, что скрывает полный Свет с ночной стороны, когда Тьма и Свет сходятся на Северном полюсе целой окружности, вытекая из её Южного полюса... только Тьма вытекает на 36 градусов дальше от самого полюса. Из чего видно, что полярный круг номинальной Обитаемой планеты находится на 36-ом градусе широты.

В глазах Мака появился вопрос.

- Сейчас, Мак, - улыбнулся старик, степенно погладив белую бороду. - Тьма и Свет про­ходят от Южного полюса к Северному и обратно, но по-разному:

Свет по определению не изменяется, но Тьма густеет в сторону Северного полюса и светлеет в сторону Южного. И густея, она стремится к собственному отсутствию, ибо „полная тьма" и означает ничто, то есть отсутствие чего-либо. Поэтому, дойдя по ночной стороне до Северного полюса, мы достигнем полной Тьмы, то есть её конца, - и увидим полный Свет. А свет слепит того, кто привык ко тьме, и в соответствующей мере. На полудённое солнце мы смотрим сквозь облака. В Земной сфере, конечно…

Не так ли?

Итак, в аспекте первого чувства, зрения, Злоба - это хулообразие, уродство - нелепообразие, грязь - гнилообразие, а пустота - ослепление.

Что же мы видим в аспекте второго чувства, слуха? Это, соответственно - хулозвучие, какофония, сквернозвучие и оглушение...

Мак поднял голову от тетради.

- Хулозвучие - это слышимое богохульство, когда произносят злое, - сказал старик. - Или когда приоткрывают завесу Тайны.

- Завесу, папа? - сказала Мария удивлённо.

Она про это не слышала.

- Человек - образ Божий, а Бог - Один. У Него нет посторонних свидетелей, - сказал старик. - Кроме лукавого.

- А, - сказала она, кивнув тёмно-рыжей головой.

- А что такое зло? - спросил Мак, не удержавшись.

Мария повернула к нему голову.

„Нe дошло", - подумал старик с некоторым облегчением.

- Научное определение зла?.. - проговорил он задумчиво. - Зло - это измышление о наруше­нии Божественного порядка, активное или пассивное. Активное выражается действием, а пассивное - утверждением. Утверждение может быть вольным или невольным, что соответствует сочувствию или осуждению. Последнее, то есть пассивное и невольное богохульство, является невольным преступлением, не выходящим за рамки положительной сферы.

Нарушение внешнего Божественного порядка называется святотатством или нечестием, а нарушение внутреннего Божественного порядка - кощунством или скверной.

Внешний Божественный порядок называется Явью, а внутренний Божественный порядок называется Тайной. Явь открыта для охраны, а Тайна скрыта для хранения сотворёнными духами.

Сотворённые духи в положительной сфере являются Охраной и Хранением, то есть Охраной и Хранителями.

- А если я увижу зло и назову его? - спросил Мак.

- Лучше не надо, Мак, - мягко сказал старик в чёрной рясе. - Видеть зло - это тоже зло. А тем более - называть его.

- А если я скажу, что убили мученика?.. – не угомонился Мак.

- Лучше скажи, что мученик принял смерть.

- ...А Христа распяли?

- А Господь взошёл на Крест.

Мак посмотрел на Марию. Она оглянулась на него, убрав за ухо локон золотисто-медных во­лос. В глазах девочки было любопытство.

- Добро не побеждает, Мак, - сказал Валентин Росгардович. - Оно просто никогда не проиг­рывает .

Митанни смотрела на Мака с той стороны рубки. Над ровной белой чёлкой девочки что-то отражал таинственно блестевший обруч. Мак глянул в очарованную тёмно-синюю бездну раскры­тых глаз и на секунду пропал в них.

Он вообще забыл обо всём.

Даже о том, в кого он влюблён, уже давно.

Мария стукнула его ногой.

- Говорить злое - значит говорить то, чего нет, потому что не должно быть, - сказал ста­рик, не обращая внимания на девочку с тёмно-рыжими кудряшками. - Бог поругаем не бывает.

И у Него того, чего не должно быть - нет.

А не должно быть никакого зла, в очах Господа. То есть никакого нарушения Божественного порядка, не так ли?.. Ведь сам глагол „нет" обозначает лишь степень небытия на отрицательной стороне Реальности. Ибо Бытиё - абсолютно, а небытиё - относительно.

Поэтому чего не должно быть, того и нет в Бытии на положительной стороне Реальности, а есть - в небытии на отрицательной стороне Реальности, то есть - нет. Поскольку отрица­тельная сторона Реальности является небытиём.

- А если Тайна приоткрыта?.. - спросил Мак, краснея.

Две пары тёмно-синих глаз удивлённо повернулись к нему. Как тёмно-синие незабудки на краю спелого пшеничного поля.

- Надеюсь, что нет, - сказал Валентин Росгардович. - Видишь ли, милый... Приоткрыть за­весу означает смотреть на Единого со стороны. Чего нам не стоит делать.

Седой учитель сурово посмотрел в глаза синеглазому солдату из-под кустистых седых бровей. Мак почувствовал холодок в груди.

- Хранитель тайны передаёт её по наследству... - добавил старик. - А ты будешь моим учеником.

- А я, папа? - сказала Мария.

- Посмотрим, - сказал Валентин Росгардович. - Не мешай, Маша.

„Пит дрыхнет небось", - снова подумал Мак.

Он ему совсем не завидовал.

- Итак, мы с вами записали, что значит хулозвучие, - сказал Валентин Росгардович, поти­рая руки. - Пишите далее...

- А когда злобным голосом говорят доброе? - спросил Мак. Старик посмотрел на него, пожевав губами.

- А это - сквернозвучие, друг мой ситный, - сказал он. - Если речь идёт только о звуке. Мы ведь имеем дело с реальностью, в которой дух просвечивает сквозь омертвевший дух, сиречь материю, не так ли? То есть с отпечатком Реальности, в отличие от самой Реально­сти.

Что же касается какофонии, то это - отсутствие звуковой гармонии.

А на положительной стороне мы видим соответственно цельную звуковую картину с гранями хвалозвучия, гармоничности, мелодичности и меры. Ибо полнота всегда означает полную меру. Хвалозвучие относится к смыслу, гармоничность - к ритму, мелодичность - к тону, и ме­ра - к громкости. Для того, чтобы звуковая картина была в целом положительной, то есть добром, а не злом, в каждой её грани должна преобладать положительная/Божественная сторона звука.

Поднебесная, а точнее Земная сфера, состоит из двух видов облечённой в свою материализованную корку Реальности: первичной и вторичной, хотя в тайноведении они сливаются в одну Реальность. Вторичная реальность/Реальность создана Богом через человека и является отражением или отпечатком первичной. Отражение первичной реальности/Реальности является созидательным искусством, а её отпе­чаток - подражательным искусством.

Искусство опорных каст называется искусством Шляпы и Перчатки, а искусство опирающихся каст называется искусством Сапога.

Искусство Шляпы и Перчатки реализует духовную культуру, а искусство Сапога реализует материальную культуру.

Положительное искусство Шляпы и Перчатки является Искусством, а положительное искусство Сапога - искусностью.

Положительное искусство называется действительным, а отрицательное - недействительным.

- А какие касты опорные, мэтр? - спросил Мак.

- Хгм, - с ехидцей хмыкнул Валентин Росгардович. - Что ж ты, братец?

Мак смутился.

- Ну ничего, нагонишь, - добавил старик, иронически взглянув на Марию. - С такими помощни­цами ...

Он лукаво подмигнул девочке.

- Скажи-ка.

- Опорные касты - это две высшие касты и одна заместительная, - сказала она, оглянувшись на Мака и окунув его в тёмную синь больших как небо глаз.

Как будто искупала его в лесном озере. „Подумаешь", - подумал он.

- А какая заместительная? - спросил старик.

- Вторая жёлтая, - сказала девочка, снова повернув голову и окинув Мака тёмно-синим взглядом.

Как будто продавала ему на торговой площади у ратуши красный шёлковый бантик, а он рылся в карманах в поисках двенадцати ко­пеек.

- Правильно, - весело похвалил старик. - Садись, дочка.

Он с удовольствием посмотрел на солдата и девочку.

„В музее, что ль", - кисло подумал Ма .

- Положительное искусство направлено вверх, а отрицательное - вниз, - продолжил старик, по­глаживая седую бороду. - То есть в положительную или отрицательную сторону, с четырьмя фазовыми точками: 0, 60, 120 и 180 градусов. Большее преобладание одной из сторон сдвигает направление к вертикали, а меньшее - к горизонтали. Эти фазовые точки определяются как четыре основных направления в искусстве: комреализм, романтизм, реализм и натурализм, где два крайних направления отображают земную жизнь с точки зрения зовущего, а два средних с точки зрения приглашающего - в Небо или в Преисподнюю, а именно: в комреализме царствует живая и добрая сторона земной жизни, в романтизме - живая сторона земной жизни, в реализме - живая и мёртвая стороны, а в натурализме - мёртвая.

Как видите, в Творении субстанция/жизнь первична, а форма/направление вторично: то, что ты существуешь, важнее того, куда ты идёшь, - что и подтверждается неистребимостью твари/ Творения.

Таким образом, при равновластии жизни и смерти злая сторона сильнее доброй, а при пол­новластии жизни - наоборот. И поэтому в реализме мы видим перевес отрицательного направле­ния, а в романтизме - перевес положительного.

- Всё очень просто, Мак, - сказал Валентин Росгардович, остановившись.

В открытом и честном лице парня появилось непонимание.

- Ведь само равновластие жизни и смерти уже означает пассивизацию/отступление живой сто­роны, то есть отступление жизни, добровольно делающей себя равной смерти – таким образом делая на живой стороне зло равносильным добру, упразднив добро на мёртвой стороне и создавая тем самым общий перевес в пользу зла.

А полновластие жизни означает активизацию/наступление живой стороны, - когда на живой стороне добро сильнее зла, тем самым упраздняя мёртвую сторону, то есть смерть.

Таковы реализм и романтизм.

Причём и отступление, и наступление - как отлив и прилив Творения - проистекают из Ис­точника Творения, вытекая из его положительной стороны, то есть стороны Жизни и Добра. Из чего происходит и ассимметрия, а точнее, неполная симметрия Творения: ибо всё - из Одного.

Мак поднял чуть встрёпанную голову.

- Как вы уже знаете... - сказал Валентин Росгардович. - Ну-ну, Мария.

Мария отпустила тетрадь Мака, которую тот тянул к себе. Рука Мака с тетрадью дёрнулась и смахнула с пульта его красную авторучку. Авторучка покатилась по полу, остановившись на сером квадрате возле двери тамбура. Митанни молча проследила за её движением, раскрыв тёмно-синие глаза.

Мак виновато посмотрел на учителя.

- Подними ручку, Мак, - сказал тот.

Мак положил свою ручку рядом с толстой тёмно-вишнёвой тетрадью, бросив на Марию серди­тый взгляд. Он не хотел показывать ей свой рисунок.

Неудачный.

„Сильная", - подумал он с досадой.

Мария как ни в чём ни бывало повернулась к старику. Она даже не раскраснелась от борьбы. Лишь немного порозовели белые щёки девочки.

“Как Мальвина”, - подумал Мак.

- Итак, Мак, - сказал Валентин Росгардович, - определим вид мелодий, которые мы сегодня пели.

Мария отвернула от себя экран на шаровом шарнире. На самовключившемся экране появились освещённые луной ночные облака. Тарелка пошла на приземление.

- Ну-у, - сказал Мак, встав. - Первая - грустная, потом... м-мм... три задумчивых... или нет, все задумчивые. И ещё одна маршевая.

Тускло поблескивал жёлтый шарик короткой ручки запасного управления движением, опущенный на пульт возле Машиной руки.

- То есть радостная, - уточнил Валентин Росгардович. - Если уж ты решил в этой плоскос­ти. . . А сколько всего?

- Семь... или восемь, - сказал Мак.

- Восемь, - сказал Валентин Росгардович. - Ну ничего... только лучше называй их по назна­чению: маршевые, привальные, плясовые и обеденные.

Он задумчиво постучал ручкой по серому откидному столику сбоку от себя. Перед креслом пульт поднимался с небольшим уклоном, как парта.

С такой же крышкой.

- А почему вы сказали „романтика мироздания", Валентин Росгардович? - спросил Мак. - Это то же самое, что романтизм?

- Почти, - сказал старик с белой бородой.

„Как волшебник..." - подумал Мак.

- В Творении есть и опасность, и борьба - ибо в нём есть и Поднебесье. И так задумано Творцом. Поэтому божественная суть Творения - Романтика. Суть, определённая его Творцом. И поэтому романтизм - самое реалистичное направление в искусстве, а комреализм - самое реальное. А вообще, сердце художника отображает окружающую реальность/Реальность, освещая её сво­им умом. Земля - божественна, как Небо, но тут бывает смена Дня и Ночи. Сияет День, а Ночь

- всего лишь сон. Слабее блеск алмаза в лунном свете. В алмазных копях нет угля, но тьма - в твоих глазах. Черно то, чего нет...

Мак слушал, застыв с ручкой в руках и раскрыв рот.

- А ум освещается Солнцем, - сказал старик. - И поэтому во времена вечернего Солнца в ис­кусстве господствует реализм, во времена послеполуденного Солнца - романтизм, и во време­на утреннего Солнца - комреализм. А в ночные времена, которые не так уж долги, ибо Ночь в себе у нас в Земной сфере мимолетна, - натурализм. И это получается само собой: ведь чем меньше света, тем меньше и просвещённость.

Мак поднял руку.

- Говори, Мак, - сказал старик в черной рясе.

- А алхимический трактат, - спросил Мак, - это подражательное или созидательное искусство?

Никакое, - пробурчал старик, довольно усмехаясь в бороду. - Ни алхимический, ни бого­словский трактат не являются искусством, поскольку относятся к науке. А всё, что относится к уму, является первичной Реальностью, в меру своего бытия: пере­ход из положительной сферы в отрицательную является переходом от бытия к небытию. Иначе говоря, мы в положительной сфере, пока бытиё занимает больше половины определяемого круга. Бытиё - позитив, а небытиё - негатив.

- А небытиё - это смерть? - спросил Мак.

Мария повернулась на кресле к нему лицом.

- И смерть, и зло суть признаки отпадения от Источника бытия, - сказал старик. - И поэто­му - признаки небытия. Понятно, Мак?

Мак подвинул табуретку ближе к пульту, смутившись под долгим взглядом Марии. В нём была бездонная тёмно-синяя глубина.

- Тебе уже двадцать два года, Мак, - сказал старик. - Надо читать Евангелие... одну главу в день.

Мак сдвинул брови, мучительно пытаясь что-то понять.

- Валентин Росгардович... - сказал он. - А как же змея или мохнатый? Это ведь тоже первич­ная реальность/Реальность?

- Ошибаешься, Мак, - ответил старик, улыбаясь в бороду. - Первичной реальностью/Реально­стью они были, пока носили образ Божий в душе. То есть пока не сделали с собой то, что сделали.

Что впрочем касается и любой твари Божьей.

Поэтому-то растение растению - рознь, и животное животному - рознь. Создавая животное, Бог отделяет в падшем человеке Своё добро от его зла. Чем больше доб­ра осталось, и чем оно сильнее - в зависимости от силы касты - тем животное кра­сивее, потому что в нём больше первозданного добра, и оно легче отделяется от приобретён­ного зла.

Сила „бублика" сотворённого духа - в его субстанциальном измерении, то есть в его ду­ховной субстанции, а крепость „бублика" - в его смысловом измерении, то есть в его толщи­не, при равном диаметре всех „бубликов".

Духовная субстанция белой касты меньше прилипает ко злу, чем духовная субстанция жёлтой, а эта последняя - меньше, чем духовная субстанция чёрной. Способность отпадать от своего Источника зависит от пассивности духовной субстанции и определяет её по мере бытийной/тварной активности как „белую", „жёлтую или „чёрную".

Однако другие качества „бублика" приводят к тому, что белка добрее свиньи, а бабочка красивее летучей мыши. В данном случае добро и красота совпадают, хотя бывает и наоборот. Например, тигр и лягушка. В том числе, это говорит о соотношении отпадения ума и сердца в падших душах.

А создавая растение, Бог скрывает зло умершего человека за Своим добром. Что невозможно, только если человек был обращён ко Злу лицом, как к открытому противнику Бога. То есть, к Сатане - олицетво­рению и воплощению Зла. Иначе говоря, если он был сознательным поклонником сатаны любого вида или ранга.

Поэтому злые и уродливые растения так редки.

- А болото или груда камней? - спросил Мак.

- М-да, - хмыкнул старик. - Ну что ж... даже в сере есть нечто прекрасное, не так ли? Только не надо ею увлекаться. Ты ведь не можешь ждать от материи большего?.. Хотя и материя материи – рознь. Например, алмаз и уголь… если не говорить о худшем.

Но у Мака был ещё один вопрос.

- Валентин Росгардович... Вы сказали, „в алмазных копях нет угля - черно то, чего нет"... Зачем же мы воюем с Федерацией? 3начит, и её нет?

Мак спокойно смотрел на старика в полинялой чёрной рясе. Он знал, что его не собьёшь. Да и неудивительно… Старик был Наставником.

- Ну что ж... конечно, нет, - усмехнулся тот. - Но это ещё надо доказать, мой милый.

Мак почесал в затылке.

С этим трудно было спорить.

Потому что он был с этим вполне согласен.

- Что-то мы с вами отвлеклись, - проговорил старик. - А как ты оценишь последнюю песню, Мак?

- Последнюю? - повторил Мак, поднимаясь.

Он подумал, собираясь с мыслями.

- Комреализм, - сказал он.

- В чистом виде?

- Да, - сказал Мак.

- А по качеству, то есть по наполнению духом?

- А... - запнулся Мак, положив руку на спинку Машиного кресла.

- Говори, - подбодрил его старый учитель.

- Значит, намерение отделено от исполнения... - догадался Мак, переступив. - То есть, мысль от чувства... Тогда это... э-ээ... мысль - хвалозвучие, а чувство - остальные гра­ни звука - гармония, мелодия и громкость.

- Гармоничность, мелодичность и мера, - поправил Валентин Росгардович, довольно улыбнув­шись. - То есть, благозвучие. Только в данном случае лучше сказать, „смысл отделён от содержания". - Садись, Мак, - добавил он. - Правильно, у человека мысль может быть отделена от чувства, а в его творении - смысл от содержания, и поэтому номинальное направление сотворённой человеком вещи может не совпадать с её наполнением духом. Попробуйте спеть самые лучшие слова без гармонии и мелодии, - и вы поймёте, что смысл песни - в словах, но её содержание - в благозвучии. Где и скрыта истинная хвала Богу. Скрыта, как сердце... ведь женщина хвалит сердцем, а Творение - Дева.

Старик задумался, замолчав.

- В сердце... – в раздумье прибавил он. - Там, где Любовь.

Во главе любой сотворённой реальности/Реальности стоит Любовь - сердце, рождающее от луча творящего Ума красоту, чистоту и полноту своей любви к Нему. Луча, ставшего смыслом этого сердца - номинальным и реальным. Ибо за словами „я тебя люблю" иногда остаётся только пшик. Когда сердце уже сгорело в огне, идущем из Преисподней. Сердце человека или его поэмы. А там, где было пламя костра, остаётся лишь тлеющий уголёк. - Но это к вам не относится, - добавил Валентин Росгардович.

Мак поднял руку.

- А отрицательная реальность/Реальность не является сотворённой, - сказал старик, взглянув на него проницательными синими льдинками из-под густых бровей. - Всё, что не Божественно, есть искажение Творения Сатаной, - начиная с него самого: нарушение божественного Порядка, Пропорции и Полноты. А в целом - божествен­ного Порядка.

Что мы с вами уже обсудили.

Что же касается вторичной реальности/Реальности бытия, то она - сотворена Творцом, но при посредстве человека как образа Божьего.

- А ангела тоже? - вырвалось у Мака.

Он отнял у Маши свою тетрадь и положил её подальше. Но она успела рассмотреть, что он от неё скрывал. Немного неоконченный профиль сказочной девочки.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/xgcdOCexKtiL
Царство - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.
04.11.2015 15:00 PROZELIT
- Уже запустили ведь, - сказал Пит.- И чего мы сюда припёрлись... - сказал Мак с досадой.- Как чего? - сказал Пит. - Надо же заниматься ими... истреблять, - сказал Пит. Примерно такая же история с "подумал". Не очень хорошо. Диалоги зеркало души. Не устану повторять: "Русский язык очень богат, пользуйтесь этим".
27.10.2015 14:50 woaland
Мдя... С языком изложения напряг. Очень много несогласованных предложений и откровенно спорных идей, а иногда просто абсурдных. Масса информативных диалогов - я этого не понимаю, честно говоря. Ни в жизни, и тем более, в литературе, они почти не встречаются - откуда это берется в творчестве начинающих? Причем это приходит в головы очень многих, как будто есть где-то методичка, обучающая этому... И конечно объем - более трех миллионов знаков потрясает!
27.10.2015 07:38 serg55542
Извиняюсь, Сергей, но прочесть не смог. У Вас проблемы с русским языком. Для примера: "Но погружалось не так быстро. Примерно так же, как и ноги в сапогах" Ноги в сапоги погружались? Далее в том же духе. " В основном это не имело никакого значения. Если не считать команду боем или основными походными действиями.; стал отстёгивать ракетницу на толстом ремне вокруг бедра.; Что было делать, он так и не знал; Пит стоял рядом, задрав голову и упорно глядя в серую пустоту. Странно, что в сумерках ещё не выступило ни одной звезды.; Хотя говорят, обезьяны могут заходить довольно далеко; сказал Пит, удовлетворённо опустив голову;" Попробуйте сами поработать над собой, но лучше с консультантом, со стороны , виднее. Объём 76,7 а.л. очень солидный. Интересно, Лукьяненко уже повержен или ещё нет?
Страницы:
1

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...