СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5206 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Встреча
Авторских листов: 3.4
Дата публикации: 22.10.2015
Купить и скачать за 50 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Проза: non-fiction (нехудожественная лит-ра)
Аннотация:

Действие в 1969 году, в Москве. Десятиклассник Серёжа, получивший увольнительную из интерната для поездки в Москву (2 часа) на свои курсы французского при МИДе, оказывается один в коммунальной комнате своей тёти и поэтому решает сходить на поздний сеанс в кинотеатр "Иллюзион". В кассе он случайно знакомится с девочкой-девятиклассницей, которая живёт в этом высотном доме. Неожиданно она пригласила его к себе домой, потому что побаивалась оставаться ночью одна в квартире. Они влюбляются, но эта любовь - романтическая, а не современная. Повесть рекомендуется пожилым, которые сохранили в дуще невинное детство, и всем прочим, для поучения. В конце Серёжа невольно встречается с её отцом.

Рейтинг 16+

Отрывок:

ВСТРЕЧА

Был ноябрь. Когда Серёжа вышел из метро „Фили», на улице моросил холодный осенний дождь. От метро до курсов надо было идти минут семь. Он немного опаздывал.

Ему нравилась эта погода, хотя он был в школьном костюме и отцовском плаще-болонье. Но на душе было всё ещё немного неприятно от разговора с учительницей и от чувства, что больше не будут давать увольнительные. Может быть, уже в следующий раз. Он сам не знал, почему. Ведь сначала никто особенно не возражал.

Он шёл по мокрому тротуару вдоль полуоткрытой линии метро на другой стороне. Зелёная трава лишь немного пожухла. Ему не нравилось в интернате. И терялось столько времени - целый год жизни. В своей школе, с товарищами, дома, в городе. Он не мог теперь писать или рассказывать свои истории, в основном про Мака, Пита и Криса. Правда, у него получались в тетрадях только отрывки, а потом вдохновение куда-то пропадало. а писать просто так ему не хотелось.

Было четыре часа дня.

..Тёмно-синие зимние сумерки в Париже. От мягкого пушистого снега на улице тишина. Только изредка шуршат шинами проезжающие машины. Было какое-то очарование в высоких городских домах с черепичными крышами и мансардами, с густыми деревьями вдоль плиточных тротуаров. Сейчас они были густыми от медленно падающего снега, теряющегося в полутёмной вышине. Он знал этот город, хотя никогда там не был.

Мост со старинной балюстрадой покрыт слоем мягкого белого снега в желтоватом свете фонарей. Снег падает хлопьями сверху, с уже почти невидимого неба. Серёжа сворачивает по небольшим ступенькам на мост с узкой мощёной набережной улицы. У парапета его ждёт девушка в длинном пальто с капюшоном и синими глазами. Образ остановился, как живой, не застывая и переходя в чистые чувства.

Он свернул на улицу Кутузова. Нa углу одиноко стояла пивная бочка. Курсы были в старин­ном и солидном здании школы. В сентябре, в каком-то списке учеников на двери внизу, он увидел одного Пушкина и одного Чкалова. Он прочитал его от нечего делать, по дороге домой после занятий.

По носу щёлкнула студёная капля. Серёжа накинул капюшон. Завтра в шесть утра надо вставать и ехать опять в интернат. И то и другое было неприятно. В семь часов утра было ещё темно. Было обидно, что она без всякой причины не дала увольнительную с ночёвкой. Хотя пригласила его пить чай в свою уютную однокомнатную квартиру.

Но сейчас он был на свободе. Через два часа оба урока закончатся и можно будет ехать домой и делать что угодно. Он ходил сюда без особого рвения, но добровольно, из любви к французскому языку и Франции. Правда, ему ещё больше нравилась средневековая Франция и старофранцузский язык.

Тёти Иры сейчас не было. Она была в командировке в Монголии, на три недели… Впрочем, она его не так уж стесняла в своей изящной комнатке с книгами в коммунальной квартире на 4-ой Тверской. Об обратном он даже не задумывался. Она была ему почти как вторая мать.

Он вошёл в полутёмный холодный школьный подъезд и нагнулся, чтоб завязать шнурок от ботинка. Школа была пуста. Курсы были на втором этаже. Серёжа побежал вверх по гулкой лестнице. В их группе было всего одинадцать человек.

Первый урок был по грамматике, а второй по чтению. На перемене все обступили Скрябина со „Спутником» - каким-то новым советским журналом для иностранцев, вроде „Англии» по размеру и глянцевой красоте. Серёжа не любил толкаться. Ему было тоже интересно, но немного против­но, из патологической ненависти ко всему советскому. Он был не против этого выражения, считая, что оно достаточно сильно.

Скрябин был интеллигентный переросток из „торгпредовских», как по старой привычке называл про себя Серёжа. Это звучало свысока, в отличие от «посольских». Он говорил по-газетному. Это были курсы при МИД и МВТ.

С учениками на курсах у него было шапочное знакомство. Они встречались лишь два раза в неделю, по два часа. Впрочем, и с одноклассниками в интернате ненамного ближе.

Он был там с сентября. Видно, со временем он всё медленнее сходился со сверстниками - может быть, начинал сказываться характер. А может быть, дело было вовсе и не в характере.

Урок чтения он любил, потому что любил говорить и особенно читать вслух по-французски.

Из здания он вышел вместе с Таней, тёмненькой девочкой девятого класса.

- Ты до метро идёшь? - спросила она.

- Да, - сказал он.

На потемневшей улице всё также моросило. Было явно холодновато для болоньи. На этих улицах никогда не было много народа.

- Какой язык тебе больше нравится? - спросил он по дороге.

Она учила ещё испанский.

- Мне нравится французский язык, но испанский всё-таки красивее. Он такой мелодичный...

Серёжа был искренне удивлён. Это было так очевидно. Ему был неприятен неправильный

ответ просто из любви к правде.

- Ну.. - сказал он. – Нет... по-моему, французский лучше.

- Что ты, испанский язык звучнее. Он такой музыкальный. Ты разве не слышал, какие у них песни?

Серёже нравилась испанская музыка, но только не Рафаэль.

- Ну... мне больше нравится французский.

Он не стал углубляться в подробности, чтобы не спорить, - отчасти из-за своей неразговорчивости, которую обычно принимали за необщительность.

На станции они сказали друг другу „до свидания» и разошлись. Им надо было ехать в разные стороны. Серёже нравилась эта станция, - полуоткрытая, без крыши посередине. Поезд пришёл через минуту. Сидя в вагоне по дороге домой, он смотрел сквозь жёлтую стенку с выпуклыми узорами и думал, какие машины делают в Калланнорке, как они называются, как их делают и на каких фабриках. Фабрики там были небольшие и совсем не похожи на фабрики. Они были в обычных длинных домах средневекового вида. Внутри были компактные сверхсовре­менные линии малого объёма, все собственного производства из Калланнорка. Основных легковых моделей было всего две: Джаггернаут фургоном и Краккер с обычным багажником, - но исполнение было очень разнообразным и красивым, - иногда с крыльями, лёгкими и изящными, как сказочное платье. Обе были вездеходные, как джип. Была ещё третья - Роанна, очень дорогая и с техникой на уровне спутников. Она могла плавать под водой и ехать на зов, среди прочего. Её продавали только за границу для добывания денег. В Калланнорке были в ходу только натуральные деньги - золотые, серебряные и медные монеты, и не в десятичной системе. И зарплата была у всех одинаковая - пятьсот келлей в месяц. Других денег в Калланнорке не принимали, и меняли только на границе. Впрочем, туристов было не так уж много, так как пропускали не всех и определённое количество в год. Обычная форма у пограничной Стражи была с туниками и латами, но на случай настоящей войны они имели совсем другую форму. Вооружена была Стража вертолётами, автоматами и гранатомётами, не считая длинных мечей. Пограничные пункты стояли на великолепных тёмно-серых шестиполосных дорогах, уходящих в безлюдную даль лесов, прерий и гор Калланнорка. На площади как у Англии здесь жило всего пятьдесят шесть тысяч человек, не считая рольдов. Рольды жили в замках и мало сообщались с остальными жителями. В отличие от каллей, они носили только старинную одежду и не знали никакой техники. Впрочем, это была одна раса. Она происходила от древних ирландских кельтов, племя которых переселилось в Америку в пятом веке нашей эры, захватив земли на территории будущей Канады и сохранив нетронутой свою расу - одну из двух белых рас Земли, с преобладанием зелёных травяных глаз и золотисто-рыжих волос. Во всём народе было всего сорок пять человек с карими глазами - все со светлыми волосами. Пришельцев принимали только с сорок восьмого года, когда в Южной Африке воцарился Фервурд, и в год лишь пятьдесят-сто человек могли пройти сквозь сито строжайших тестов на выявление чистоты расы, в том числе психологических и умственных. У туристов не спрашивали паспорта, а проверяли внешний вид и багаж. Некоторые смуглые итальянцы или испанцы не могли пройти. Довольно часто беспокоили террористы и левые истерики. Впрочем, беспокоились они сами. По всей границе было всего шесть пограничных застав, потому что всю страну пересекали вдоль и поперёк только три столбовые дороги. Других асфальтовых дорог в ней не было.

Однажды на заставе Галльморан был такой случай. На дороге перед границей выстроилась очередь из машин. Двое стражников в тёмно-зелёных туниках стояли чуть поодаль по сторо­нам, а один занимался проверкой. Из красной шеви-импалы открыли огонь, одному прошив шею, а другого сбив с ног с искорёженными латами. Машина круто развернулась и помчалась назад. Возле приземистой круглой башни с зелёной черепичной крышей захлопал лопастями лёгкий вертолёт Арма. Пятнистый вездеход Реггер загородил дорогу в Калланнорк, взвизгнув гусеницами об асфальт и ощетинившись еле заметными дулами тяжёлых пулемётов. На крыше повернулась пушечка. Вертолёт нагнал импалу над американской территорией и разнёс её со ста пятидесяти метров. Остановившаяся машина разбухла оранжевым пламенем. Над лесом случайно показался американский военный вертолёт. Арма расстреляла вплотную из огнемёта двоих, успевших до взрыва броситься к придорожной рябине, и сделав наклонный вираж, заскользила как по льду назад. Американский выстрел разорвался вблизи башни, убив осколком одного из водителей на дороге. С ближайшей к заставе базы Калланорка подняли два дежурных истребите­ля. База была в Линкрайских горах, в ста восьмидесяти вёрстах от заставы. По данным с аэростата и спутника, противник был один. По стране пошла готовность номер три. Стратеги­ческая обстановка была по всем сводкам нормальной. Убитого принесли к башне, а раненого положили в лазарет внутри неё.

Калли были христианами ещё до прибытия в Америку.

Двое долговязых воинов в тёмно-зелёных туниках и блестящих как серебро шлемах снова встали на дороге с автоматами на шее и длинными мечами сбоку. Из машин на них глазели белобрысые ребятишки.

В Калланнорке было примерно по тысяче новейших танков и самолётов на сорока восьми подземных базах. Вокруг них в разбросанных по горам и лесам светлых приземистых башнях обитали три тысячи стражей. Это были студенты и ратники с семьями. В течении новой истории главным оружием племени была тайная война и внешняя политика. Но в последнее время им стало оружие возмездия на почти полностью автоматизированных ракетных базах. Оно было добыто хитростью и шантажом, с использованием неимоверного тайного влияния в жестокой и беспощадной борьбе. Тайное влияние было основано на глубинной разведке с репутацией абсолютной надёжности, деньгах, угрозах, манипуляции враждебными силами и политических связях. Кроме того, сам Калланнорк был явно безопасен для кого бы то ни было.

Деньги добывались всеми возможными способами, вкллючая пиратство, вымогательство и связи с мафией. Много давали археологические подделки и клады. От банкиров был хороший доход, так как они знали, что в данном случае лучше никуда не обращаться: будут исполь­зованы любые средства, чтобы их найти. а в большинстве тайных полиций и сысков у Каллан­норка были хорошие невидимые связи, основанные на идейной близости и абсолютной надёж­ности.

Калланнорк имел официальные отношения только с белыми странами. У него не было выхода к морю, но был подводный флот из малых и больших подлодок. оличество их было неизвестно. Около двух тысяч каллей тайно жили за границей, постоянно сменяясь. Оружие возмездия включало ядерную, биологическую и химичессую угрозу в том числе на самой территории Америки и Канады. Ракеты были нацелены на них же, а также на СССР и Китай.

У Калланнорка было несколько островных колоний - Лента в Тихом океане, Альвинна в Индийском и Родогалло на юге Атлантического. Лента была островом с ближайшими утёсами, остальные - группами островов. Их население - тридцать две тысячи человек с белоснежной кожей и синими глазами - жило в условиях древней Спарты, как по образу жизни, так и по внешнему виду городков, домов и посадок. Они совершенно не знали техники, в том числе и оружия. Туристы туда не допускались, - разумеется кроме каллей.

Эту страну Серёжа придумал полгода назад, на каникулах в Мали. Он знал много интерес­ного из её жизни, в том числе и разных историй.

Во время перехода на Площади Свердлова он стал думать о замках рольдов. Их было тридцать шесть. Вообще в Калланнорке было три города - столица Шапелль с тридцатью шестью тысячами жителей, Гулль с шестью и Кверрик с четырьмя. Все они стояли на столбо­вых трактах, но были разные по духу и красоте. Все эти города были совершенно средневе­ковые, новые дома в них не строились буквально столетиями, так как люди предпочитали не расширять их, а выселяться в более новые селения. Впрочем, и в одинадцати селениях без городских стен строились точно такие же средневековые дома, с местным своеобразием. Прогресс или развитие как таковое были неизвестны в Калланорке.

Шапелль стоял на реке Регелла, готорая в Канаде называлась река Св.Лаврентия. Это был туманный город, окружен­ный белокаменной стеной с круглыми белыми башнями. Зелёные медные шпили и верхушки воз­вышались над рыжими черепичными крышами города. Он был как бы лицом страны.

Гулль стоял на круглом выпуклом холме посреди зелёной равнины и был окружён высокой стеной и рвом. На бежевой стене издалека виднелись зубцы. Но город был тоже открыт взгляду благодаря своему положению. Высокие и острые чуть изгибающиеся крыши с темно-красной, почти мали­новой черепицей были похожи на сказочные цветы. Среди них взметались вверх тонкие круглые башни песочного цвета с тонкими и тоже круглыми шпилями. В голубом небе реяли лилово-золотые флажки.

Тёмно-серый Кверрик занимал небольшую, довольно высокую столовую гору. Неровные почерневшие стены сливались с её отвесными каменистыми склонами с кое-где зеленеющими кустами чертополоха и барбариса. Узкие городские улицы шли то вверх, то вниз, и в этом маленьком городе можно было без труда заблудиться. Иногда они соединялись крутыми ступеньками, а иногда выходили в заросший боярышником дворик прямо над городеской стеной. Обычно по улице могла проехать только одна машина; но ввиду неудобства жители города, даже девушки, предпочитали верховую езду. Серые дома Кверрика были увенчаны острыми кровлями из тёмно-зелёной черепицы под клубящимся облаками серым небом. Поздним вечером в дали горели жёлтые огоньки на фоне колких силуэтов в чёрном-синем ночном небе. В городе были только одни ворота, к которым подходила вверх узкая обрывистая дорога. Столбовая дорога огибала подножие горы, уходя по зелёной равнине в туманную даль. На горизонте виднелись лесистые горы.

Вообще в Калланнорке не было толстых женщин или больных людей. Здесь люди умирали просто от старости. И были сильными до самой смерти - почти всегда.

На постоялых дворах и в гостиницах были конюшни для лошадей проезжающих путников. В некоторых селениях предпочитали кареты.

Замок Мюрра возвышался на одном из покрытых шумящей дубравой холмов Дальнего леса. Зелёные волны леса уходили во все стороны за горизонт. Замок был построен из серых каменных глыб. С его квадратных угловых башен был виден только бескрайний холмистый лес. Лишь где-то в синей дымке на горизонте еле различимо виднелись на западе горы. У под­ножия холма средь зелёных луговых берегов протекал прозрачный Легер. Изгибаясь, река скрывалась за круглым боком лесистого холма. Сверху башни её было видно всю, со всеми изгибами до самого горизонта. Луга вдоль реки были усыпаны северными полевыми цветами.

Мощные стены замка устрашающе вздымались на высоту восьмидесяти локтей. Ров перед ними был глубок и широк. Над стеной устремлялось ввысь серое здание, как каменное пламя с висячими башенками, слегка разлетающимися конусообразными медными крышами и мостами с окошками на невообразимой высоте между башенками. Вместо главной башни внизу реяли площадки четырёх угловых башен, - хотя замок не был квадратным. Здесь жило человек двести пятьдесят-триста. Их никто никогда не считал. Крепостные стены были толщиной с дом, и со стороны двора там наверху были узкие окна с каменными выступами во двор замка. У короля Мериго была жена-королева, дочь короля из замка Риглиннор на западе Калланнорка.

Один раз на опушке леса разбил палатку Адам Бэрроуз из Бостона, отсидевший два года за изнасилование. Это был тип опасного бродяги. Необузданность страстей в нём сочеталась с жаждой приключений. Он приехал в Калланнорк поохотиться и пожить в лесах. Странствуя вдоль извивающегося меж холмов Легера, он вдруг увидел на изумрудном пологом берегу фею в зелёном платье с длинной, чуть разлетающейся юбкой. На ногах у неё были зелёные сандалии с оплёткой до края платья ниже колен. Золотая нить блестела на солнце. Она посмотрела по-детски открыто и упрямо, не чувствуя с ним контакта и не понимая, кто он такой. Из-под странной шляпы вроде чепчика спускались золотые косы. Адам знал, что поблизости замок. Его было видно с любого холма. Сначала он почтительно поклонился, невольно изумив­шись очарованию изменчивых как небо голубых глаз. Потом вспомнил, что здесь нет ни оружия, ни телефонов. Он жадно облизал губы, снимая из-за спины охотничью винтовку. Чуть выше у кустов стоял рыцарь с открытым забралом. Он его не заметил. Фея была принцессой Армиллой из замка Дальнего леса Мюрра.

- Кто вы такая? - сказал, приближаясь с улыбкой, Адам Бэрроуз.

В прекрасных глазах девушки-ребёнка отразилось недоумение. Рольды не знали чужих языков. Рыцарь снял с плеча тяжёлый лук. Он знал назначение этой чёрной трубки с деревяшкой, и даже знал её название „огневая трубка», агнилинг. Он не скрывался, но пришелец не видел его. И не знал, что вблизи замка нельзя ходить в странной одежде и с нечистыми предметами. Девушка, улыбаясь, оглянулась на рыцаря. Она чувствовала, что они оба знают, что им делать. В следующее мгновение Адама Бзрроуза пронзила насквозь стрела, выйдя наполовину из спины. Он увидел рыцаря благодаря девушке, но слишком: поздно. Он упал на землю с глухим стоном. Изо рта по­явилась кровь. Девушка отступила на шаг.

- Кто это, Скаллигер? - сказала она, обернувшись.

- Это злой колдун, Армилла, - ответил рыцарь, убирая свой лук. - Не трогай его, - сказал он, стоя у кустов, и заметив, что она хочет потрогать его сандалей. - Его сожгут.

Принцесса почувствовала радость и рассмеялась, посмотрев на солнце и луг. Пробегая мимо рыцаря и заглянув в его синие глаза, она дёрнула его за железную руку. Рыцарь чуть покач­нулся и хмыкнул от неожиданности, но устоял. За открытым забралом виднелись соломенные усы и брови с проседью.

Если бы на месте бродяги был калль, он бы отбросил ружьё и показал ладони, сказав „я чист». Его отвели бы в замок, дав лучшую одежду рольдов. После этого он мог бы жить в замке или идти куда угодно. Он был того же рода.

Адам Бэрроуз не мог этого сказать. Но если бы ему удалось убить рольда, он был бы вне закона не только в Калланнорке, а во всём мире. Человеческими или божественными средства­ми к нему бы был найден путь, и он бы погиб. И пожалел бы, что не сделал этого раньше.

Краденый в Олбани джип остался ржаветь у могучего дуба. Потом из него стали делать подковы и ручки для вёдер. Рольды получали от Калланнорка дань в виде продовольствия, а остальное делали сами.

Серёжа посмотрел вокруг.

Следующая станция была его. В вагоне было полно народу. Все уже ехали с работы. Лица людей были примелькавшимися и как будто давно знакомыми. И их одежда, и их сумки и портфели. Серёжа любил Москву. Он скучал по своей квартире в Ховрино, где жил с девяти лет. Там и посуду было приятней мыть, чем у тёти Иры. Хотя соседи здесь были неплохие. И он им нравился, за тихость и скромность.

Он скучал не только по квартире, конечно, а по всей бывшей жизни. Особенно потому, что её больше уже и не будет - ш кола ведь кончается.

За окном замелькали мраморные стены с привычными табличками и буквами. Серёжа повернулся : выходу, спросив „вы не выходите?» у мужчины в мокром плаще-болонье. У него впереди был ещё целый вечер. Конечно, завтра придётся в такую тёмную рань вставать, всего десять минут на чай, и идти по заледеневшей ночной улице до „Маяковской», а потом до интерната, - но зато сегодня было совсем другое дело. Можно было сидеть дома и читать книжку, а потом смотреть хоккей и пить чай с вареньем. Он болел за иностранцев, в которых видел настоящий белый европейский дух.. Но лучше сначала погулять и зайти в пельменную или какую-нибудь закусочную. А. то и сходить в кино. Если будет что-нибудь приличное. Он любил ходить по старым московским улицам, особенно в некоторых местах, вроде Сретенки или Цветного бульвара. Он гордился, что хорошо знал город и в общем помнил с полсотни маршрутов автобусов, троллейбусов и трамваев, не говоря уже о метро. А может, и больше.

Поднимаясь по эскалатору, Серёжа по привычке опирался всем телом на чёрные перила и смотрел на людей. Все были мокрые от дождя. Вверху проплывали знакомые таблички насчёт зонтиков и так далее.

Без двадцати он добрался до дома, идя с улицы Горького. Иногда он шёл с „Новослобод­ской». Положив портфель в углу у двери, он стал слушать свои пластинки Рози Армен и немного замечтался. Их было две. Он их слушал и в Африке, когда бывало сидел с Андрюшкой на низкой ступеньке сзади дома, ел ананас и рассказывал про Мака, Пита и Криса. Там была слегка заросшая плиточная площадка и травяной участок с высоким забором из битых камней, и лёгким гаражом без ворот сбоку. Гараж был под большим манговым деревом. Участок, был с небольшим повышением, и во время дождя от гаража текли целые ручьи.

Серёжа включил свет и задёрнул шторы на двух узких окнах. Комната была тоже довольно узкая. Потом запер дверь и спустившись не ожидая лифта с третьего этажа, вышел на тёмно-серую мокрую улицу. В коридоре пришлось поздороваться со старушкой-соседкой, Марьей Григорьевной.

Пройдя по переулку, Серёжа снова вышел на улицу Горького и пошёл вниз по улице к центру. Он любил гулять по городу. Не только по Москве, а вообще. Особенно если он вроде Таллина. Особенно в такую погоду. Было уже совсем темно. По-прежнему накрапывал дождь. На углу улицы в круглой пельменной он стоя поужинал порцией пельменей с уксусом и маслом. Здесь были круглые мраморные столики на одной ножке. Он взял ещё и салат за двенадцать копеек. Выйдя наружу, он стал смотреть неподалёку афишу кинотеатров, где что идёт. На неё падала слабая тень от веток голого дерева. Тень почти не качалась. Он знал про эту афишу. В Иллюзионе шёл какой-то судя по названию иностранный фильм. В девять часов последний сеанс. Он решил пойти. По улице Горького проезжали машины, светя фарами и шелестя по мокрому асфальту. Толпа заметно поредела - час пик уже кончился и неуютно моросило. Дождь стал ледяным.

Серёжа добрался до кинотеатра без пяти девять, считая и ходьбу пешком от метро по Солянке. Оно было не так далеко. В кассе была небольшая очередь. Серёжа взглянул на свои коричневые ботинки. Один из них немного промок. Пол был мокрый и в меру грязный, но здесь было светло и без дождя. Да и немного теплее. На стенах были цветные афиши кинофильмов, в том числе экспортная афиша „Трёх толстяков» по-испански. Серёжа встал в очередь. Это был французский фильм. Ему повезло. Только б не кончились билеты...

- Вы не купите один билет? - спросила его подошедшая девочка его возраста в длинном демисезонном пальто, по новой моде.

- Ага, - сказал Серёжа и отошёл в сторону.

Он смутился, увидев синие глаза девочки. В кар­мане у него почти не было мелочи, и он растерянно протянул свой рубль.

- У меня нет сдачи, - сказала девочка, подняв на него глаза.

Серёжа испугался, что кто-нибудь другой купит билет. Хотя в кассе они явно были. Очередь уже кончалась. Часы на стене показывали почти девять.

- Давайте, я вам потом отдам, - сказала девочка, взяв у него из руки рубль и положила в неё билет, оторвав его от другого билета. Серёжа кивнул и побежал из кассы ко входу в кинотеатр. Он оглянулся, пройдя в фойе и вспомнив про деньги.

Контролёрша отрывала у неё билет. Под капюшоном виднелись тёмные косички. Уже прозвенел третий звонок. Двери зала закрывались. В фойе остались немногие опоздавшие на журнал. Серёжа повернулся к девочке в капюшоне.

- Опоздали, - сказала она, подойдя к нему.

Она была такого же роста, как и он.

- Да, - сказал он скованно.

- Пойдёмте, я разменяю ваш рубль, - добавила она, тронув его за рукав.

Серёже показалось, что на них смотрят.

Маленький буфет был прямо в фойе. Серёжа, смущаясь, пошёл за девочкой. Подходя, она оглянулась.

- Два бутерброда с сыром и два кофе, - сказала она буфетчице.

Серёжа был уже рядом. Девочка заплатила рубль и получила сдачи шестьдесят копеек.

- Возьмите, - сказала она Серёже, кивнув на кофе с бутербродом и отойдя, села за столик.

Серёжа хотел пойти за соседний столик, но вспомнил о сдаче и поневоле сел за тот же, напротив девочки. Ему было неловко, и он не знал, что говорить.

- Вот ваши деньги, - сказала девочка, протянув ему сдачу.

Серёжа не успел возразить и взял деньги. К нему прикоснулась холодная рука.

- Это ваше, - сказал он, подвинув к девочке десять копеек и краснея взял с тарелки бутерброд.

- Спасибо, - сказала девочка, взглянув на него и откинув капюшон.

У неё были тёмно-русые волосы, чуть светлее, чем у Серёжи. Она была как на картинке в «Jours de France». Он понимал, что некоторые из этих картинок - шедевры почище любого Ренессанса.

В интернате у них многие одевались хорошо, но Серёжины родители не очень заботились о его гардеробе. Он посмотрел на часы вдалеке, желая поскорее встать, но надеясь, что ещё не пора.

- Как вас зовут? - вдруг спросила девочка, ловя его взгляд.

Он избегал смотреть на неё.

- Серёжа... Сергей, - запнулся он. - А вас? - пришлось ему добавить, и он заставил себя посмотреть в лицо девочки.

Она была просто красива.

- Мила, - просто сказала она.

До него вдруг дошло, что они познакомились. Он не звал, что теперь нужно делать. Прозве­нел звонок. Девочка допивала кофе. Она была, наверно, похожа на ту Милу, с готорой он учился и сидел за одной партой в третьем классе.

- Пойдёмте? - робко сказал он, только теперь сообразив, что их места рядом.

Девочка улыбнулась и поднялась, смахнув крошки со стола.

- Пойдёмте, - сказала она.

Фильм назывался „Гром небесный».

Пробираясь вдоль по ряду, Серёжа был рад, что свет после журнала немного приглушён. Ему снова казалось, что все на него смотрят. Когда он сел на двадцатое место и оглянулся, прямо рядом с ним уже садилась эта девочка. Места были в середине партера. В этом кино­театре был небольшой балкон. Вообще-то он любил больше сидеть на балконе. Стал гаснуть свет. Увлёкшись фильмом, Серёжа раза два посмотрел на девочку сбоку в темноте. Она смотре­ла кино. Ему хотелось посмотреть и ещё, но он не решился. Но и двух раз было достаточно, чтобы у него похолодела от восторга душа. Романтика картины соединилась в ней с прекрасным и незнакомым существом рядом в темноте. И они были знакомы!..

Вообще-то он никогда не ходил в кино с девочками. У них это было как-то не принято.

Когда все стали выходить, Серёжа оглянулся. Девочка говорила „извините» закопавшейся со своей сумочкой толстой женщине. Когда только зажёгся свет, он лишь мельком взглянул влево на девочку. В это время она случайно отвернулась.

Выйдя из ряда, Серёжа влился в идущую по проходу толпу и она их разделила. Он витал в облаках под впечатлением близости девочки во время этой картины, но уже началось и знакомое чувство грустной неприкаянности. Оказавшись с толпой на улице, Серёжа на минуту остановился, оглядываясь. Жёлтый уличный фонарь где-то с высоты просвечивал сквозь моросящий туман. Люди расходились, о чём-то переговариваясь. Серёжа издалека заметил девочку в длинном сером пальто с капюшоном и нехотя повернул к станции метро. Путь был через широкую улицу напротив, и дальше по направлению к Солянке.

- Сергей! - услышал он негромкий окрик и обернулся.

Девочка махнула ему рукой с того же места около выхода. Она повернулась к нему лицом. Так его обычно не звали.

Серёжа поневоле пошёл с ней.

- Вам на метро? - сказала она. - Вам понравилось кино? - добавила она, пока он кивнув пробормотал „да».

- Да, - сказал он. - Хорошее кино.

Он удивился, что она тоже сказала „кино».

Девочка повернулась и пошла по тротуару к углу этого высотного дома. Ему всегда хотелось жить в таком доме. Он представлял себе, какие там комнаты в башенках, переходы, лифты и фойе внизу. А может быть, и наверху.

- Вы в какой школе учитесь? - спросила она.

- Я? Сейчас в интернате.

Она удивлённо поглядела на него, поворачивая по тротуару вдоль дома.

- Каком?

- Мидовском.

- А что это?

- Ну, МИД. Министерство Иностранньх Дел.

- А, знаю. Родители за границей, - догадалась она, кивнув.

Над тротуаром горели жёлтые фонари в тумане. Промозглый холод пробирал до костей. Серёжа надел свой капюшон. Под ногами в их жёлтом свете лежал одинокий палый листик. Мимо промчалась поздняя машина, разбрызгав холодную лужу.

- А вы? - сказал Серёжа.

- Что?

- В какой школе? - туповато повторил он.

- Тут, недалеко, - сказала она. - Я здесь живу.

- Где?

Серёжа шёл рядом, стараясь не задеть девочку и казаться непринуждённым.

- В этом доме, - махнула она рукой.

Серёжа машинально взглянул вверх. В доме горели окна, хоть и не везде. Было уже поздно. Около одинадцати, или пол-одинадцатого. У него не было часов.

Девочка остановилась около массивного подъезда.

„Как в МИДе, - подумал Серёжа. - Советские небоскрёбы».

Впрочем они ему нравились, особенно если без шпилей. Он искал, что бы ещё сказать, но связных мыслей не попадалось.

Девочка внимательно смотрела на него своими синими глазами. Прохожих почти не было. Вместо дождя появились редкие тающие снежинки.

- Вам не холодно? - спросила она.

Это было нетрудно заметить. Впрочем, Серёже был не чужд спартанский дух.

- Хотите зайти ко мне? - спросила она. - Ненадолго. Можно выпить чаю.

Это была простая вежливость.

В гордом страдании он почти уже сказал „нет», но встретившись с её простым взглядом, вдруг спросил:

- А ваши родители?

- Мама в деревне. А. папу вызвали на работу, - ответила она, помолчав секунду. - Вы думаете, он пускает меня так поздно в кино?

Серёжа ни о чём не думал. Это могло быть только в рассказах или в мечтах. В голове промелькнули диковатые подростковые мысли и пропали. Он был влюблён в эту девочку в длинном пальто с капюшоном, чуть мокром от дождя и снежинок.

- Ну… - сказал он первое, что пришло в голову.

- Не бойтесь… он вас не съест, - сказала она, потянув за тяжёлую дверь с медной ручкой.

Серёжа пожалел, что постеснялся помочь.

В глубине уютного полуосвещённого холла сидел человек в кресле за столом. Он опустил газету.

„Портье», - краем ума подумал Серёжа, начиная незаметно краснеть.

Ему казалось, что все знают о его чувствах. Девочка, сняв капюшон, мимоходом кивнула человеку и поднялась по широким ступенькам к лифту. Портье посмотрел им вслед, и он готов был теперь прова­литься сквозь землю. Вокруг двух старинных лифтов шла вверх лестница. Она была шире, чем в его доме.

- Серёжа... - сказала девочка. - Вы стесняетесь?

Серёжа покраснел ещё больше и невпопад откинул свой мокрый капюшон.

- Н-нет, - выдавил он.

- Вы в каком .классе?

- В десятом.

- А я в девятом. Давайте...

Сверху подошёл лифт, и она скомкала последнее слово. Лифт был пустой. Когда они входили в лифт, кто-то зашёл в дом. Мила не стала ждать и нажала на четырнадцатую кнопку.

- Сейчас приедем, - сказала она, мотнув двумя косичками, как будто отряхивая воду и смотря на него большими синими глазами.

У неё были тёмные волосы средней длины. Серёже показалось, что она похожа на него. Он засунул руки в карманы плаща. Мимо проехал ещё только восьмой этаж. Лифт шёл с такой же скоростью, как в доме у его дедушки на Новокуз­нецкой. Но этот был больше и с зеркалом.

- Серёжа... - сказала девочка. - Вы помните моё имя?

- Д-да, - запнулся он.

- Давайте говорить ты, а? - сказала она, глядя вопросительно на него.

Серёжа не знал, где он находится.

- Давайте.. - сказал он.

Лифт наконец дошёл. Мила оглянулась на него и вышла.

- Не упадите, то есть., я хотела сказать, не упади, - сказала она, увидев, как Серёжа не заметил ступенек, и подозрительно хмыкнув. Перед ним был маленький круглый холл с ковром, а не очень длинный коридор сбоку кончался дверью с тёмным окном.

„Наверно, раньше кресла стояли», - подумал Серёжа.

Здесь было квартир шесть, по три с каждой стороны. С другой стороны от холла был такой же коридорчик.Мила остановилась у обитой кожаной двери с глазком и достала ключи, глубоко засунув руку в косой карман пальто.

- Вы знаете, я немного боюсь оставаться одна ночью, - сказала она, отпирая замок - То есть, ты, - поправилась она, чуть покраснев.

- А я нет, - сказал Серёжа, осмелев.

У него ещё не было такого случая. Если не считать в четвёртом классе, когда мама с папой уходили на приёмы часов до двенадцати. Но тогда он боялся, даже со спящим годовалым .Андрюшкой. Но зато как было тогда интересно смотреть в темноте диафильмы внизу в помеще­нии детского сада, совсем без взрослых. Или играть в прятки. Широкие сплошные окна закры­вались плотными шторами. Они выходили на конец заворачивающей сверху из-за дома асфальто­вой дорожки, тихую тёмную спортплощадку внизу за обрывной стеной из камня, и ночной город чуть ниже. Там было человек двенадцать детей от пяти лет. Серёжа и три девочки-третьеклассницы были за старших. Их звали Оля, Таня и Нина Ковригина. Правда, Серёжа тушевался, и они заправляли всем сами. Потом их всех отправляли спать по домам. Все жили в том же доме, с широкими современными террасами на каждом этаже, с полом из чёрно-белой плитки и ярко-жёлтыми перилами. Андрюшку он таскал на руках. Он тоже там был, но Серёжа его не замечал. Больше ни у кого не было таких маленьких братьев.

- Да? - сказала девочка.

Она зажгла свет в большой прихожей. На него повеяло запахом старинной жизни, с тонкими стаканами в подстаканниках и „зимами». Он вспомнил свою простую двухкомнатную квартирку в пятиэтажке. Эта с ней как-то не сочеталась. У него появилось обидное чувство, что это случайное чаепитие ему ни к чему. И всё же не хотелось уходить.

- Подожди здесь, - сказала Мила и быстро сняв пальто, ушла куда-то в темноту по коридору.

Её „ты» было совсем не фамильярным, а таким же, с каким он обратился бы в своей школе к любой незнакомой девочке.

Серёжа не решился сам снять плащ. К тому же он увидел в другом свете свой наряд. Под плащом у него была отцовская охотничья куртка из зелёного плюша - она немного болталась - и не новые школьные брюки. Девочка была одета в длинную, как и пальто юбку ниже колен и чёрный свитер с высоким горлом. Вдруг он услышал где-то в глубине квартиры разговор.

„Да, папа. Восхитительно. Сейчас лягу.»

Серёжа удивился, что не услышал звонка.

„Может, уйти», - подумал он, сам не зная почему.

Он не был склонен к саморефлексии.

- Это папа звонил, - сказала Мила, появляясь из двустворчатой двери напротив входа. В той комнате уже горел свет от торшера. - Он ещё на работе.

Он заметил, что у неё очень модные иностранные туфли на платформе.

„Небось в школу в них не пойдёт», - подумалось ему без слов.

- Пойдём, надо вымыть руки, - сказала она. - Ой, сними плащ.

Она не показала, куда вешать, и Серёжа положил его на кресло у стены. Вешалка была возле двери, но он её не заметил. Его коснулся запах чудесных духов.

- Сюда, - сказала она, открыв дверь в ванную из тёмного коридора и включив мягкий свет.

Было видно, что у себя дома девочка сразу освоилась с ролью хозяйки.

Серёжа зачем-то вымыл руки и увидел своё лицо в зеркале. Оно глуповато улыбалось, как будто он только что родился. Погасив свет в благоухающей кафельной ванной, он зашёл по коридору на кухню. Потолок в коридоре был низкий.

Любовь росла как снежная лавина, и он мало о чём думал, просто замечая окружающее. Вообще, он был всё ещё влюблён в Лину из „Трёх толстяков», но уже не так, как два года назад. И сейчас как-то не вспоминал о ней.

На голубом кухонном столе лежал блестящий и красочный французский журнал „Пиф», совер­шенно новый. Но поразительным было то, что стол был точно такой же, как у них в квартире. До этого он ни у кого такого не видел. Сейчас в ней жил какой-то полковник, за сто три­дцать рублей в месяц.

- Ты что, Серёжа? - спросила девочка.

- У нас дома такой же стол, - сказал он.

- А, - сказала она, чуть приоткрыв рот.

Совсем, как Лина в кино. Голубые язычки газа расползались под дном чайника на старинной четырёх- конфорочной плите.

- Можно посмотреть? - сказал Серёжа, впервые испытав интерес к чему-то кроме стоявшей перед ним девочки.

- Это по-французски, - сказала Мила, стоя рядом с ним.

Журнал несколько потерял свой интерес. Она не предложила ему сесть.

- Я знаю, - сказал он. - Я читал.

- Где?

- В Мали, - сказал он. - В Африке.

- Ты был в Африке?

- Да, - сказал он. - Нa каникулах… летом.

Мила удивлённо посмотрела на него.

- У тебя французский язык? - спросила она.

- Нет, я сам учу, на курсах, - сказал он. - Сегодня ходил тоже.

Серёжа увидел глаза стоящей перед ним девочки и снова потерялся.

- Тебе наверно пора домой? - с сочувствием спросила она. - Ой, ты же в интернате. А на какой он улице?

- Это за городом, - сказал он. - Два часа ехать отсюда.

- А как же ты поедешь? - испугалась она. - Уже одиннадцать.

-Яктёте, не в интернат.

- К тёте?

- Ну, к тёте своей, - пояснил он. - Она около улицы Горького живёт.

- Хочешь позвонить ей? - предложила Мила, всё ещё стоя прямо перед ним.

Крышка чайника чуть задребезжала. Он был наполнен до половины. Серёжа забыл про журнал.

- Нет, её нет сейчас.

- А где она? - слегка удивилась Мила.

- В командировке.

- Где? В Африке? - немного недоумённо спросила девочка.

- Да нет, - сказал он. - В Монголии.

- А-а, - слегка протянула она.

Опять совсем как Лина в „Трёх толстяках».

- А как же ты, один? - вдруг спохватилась она.

- Да.. - сказал Серёжа, слегка гордясь своей самостоятельностью.

Ему было шестнадцать лет.

- А-а, - снова понимающе кивнула она, с интересом взглянув на него. - А как же интернат?

- Я завтра поеду, утром. В шесть часов. То есть в пол-седьмого.

- Вам разрешают?

- Да., иногда, - сказал он. - Меня на курсы отпускают.

- А если не успеешь?

- Как?

- Ну, опоздаешь.

Серёжа пожал плечами и случайно поднял глаза. Его словно обдало жаром.

- Ну, выговор сделают, - сказал он, немного краснея под взглядом девочки.

Он вдруг вспомнил сегодняшний тягучий разговор за чаем на квартире у Анны Павловны. Как будто из другого мира и времени.

- Больше не пустят, наверно.

- Совсем?

- Как совсем?

- До конца года?

Она имела в виду учебный год.

- Нет, в субботу всех отпускают. У кого родственники есть.

- А, - вздохнула она с облегчением, как будто речь шла о ней самой.

Чайник кипел вовсю.

- Иди туда, Серёжа, - сказала девочка. - Я сейчас.

Она показала подбородком на двойную дверь. Серёжа неуверенно вышел в комнату. В углу большой комнаты горел торшер. На полу посередине был овальный ковёр. Круглый обеденный стол со стульями был сдвинут в нишу выступающего эркером окна. Он был покрыт скатертью. Там было полутемно. На столе лежала пустая коробка от „соломок» за сорок копеек. Здесь была тень давным-давно забытого запаха, какой был у них дома в Турции.

Разговорившись, он почувствовал себя немного свободнее. В книжной стенке до потолка стояли собрания сочинений Чехова, Пушкина, Гоголя, Крылова, Достоевского. Опустив взгляд, он увидел Марк Твена, Грина, Майн Рида, чёрный трёхтомник Гофмана, Джек Лондона, старую Библиотеку приключений и очень много книг из серии приключений и фантастики с узорными пере­плётами разных оттенков .Джек Лондон был такой же, как у него. Он позавидовал. Нагнувшись, он стал рассматривать, что внизу. Там были зелёный Фенимор Купер, Беляев, совсем незнакомое собрание сочинений Дюма, серия „Земля и люди», ежегодники с большими надписями „Фантас­тика 1965» и т.д., Конан Дойль, розовый Вальтер Скотт, штук двадцать из серии Зарубежной фантас­тики и точно такой же трёхтомник Уэллса, как у него. Он знал, какие там картинки на облож­ках, если их вытащить. В конце полки у кресла он увидел большие детские книги - зелёного Буратино, Винни Пуха и Незнайку. Эти у него были, а „В Солнечном городе» он привёз из Африки, только рваного. Выше них были Стивенсон, коричневый Брет Гарт, Шиллер, двухтомник Гамсуна и много отдельных книг. В томе Беляева он заметил красную шёлковую ленту вместо закладки. Его охватило ощущение чего-то родного и незнакомого.

Стенка была явно старой работы, хоть и полированная, и кончалась только над дверью в другую комнату, возле стола и занавешенного окна. Наверху у потолка были какие-то книги в старинных переплётах и энциклопедии. На одном переплёте он заметил французскую надпись.

- Это Рабле, прижизненного издания, - сказала девочка, став рядом с ним с чёрным подносом в руках.

На нём были дымящиеся чашки и вазочки. Она сняла платформы и была в серых носках. Серёже нравилась модная одежда у девочек, но без них Мила оказалась как-то естественней. Она была чуть ниже его ростом.

Несмотря на свою стеснительность, он вдруг сказал „дайте я вам помогу», взял у неё из рук тяжёлый поднос и осторожно положил его здесь же на широкий журнальный столик. Мила подняла на него бездонные синие глаза в желтоватом свете от абажура и как-то ненасмеш­ливо хмыкнула.

Серёжа смутился и покраснел, напрасно надеясь, что это не очень заметно.

„Что я здесь делаю», - подумалось ему, словно кто-то подложил эту мысль.

- Садись, - коротко сказала Мила и села в одно из двух .кресел.

Они были в серых полотня­ных чехлах по совсем старинной моде. Серёжа сел. Торшер стоял у стены над низким столом между ними, бросая на него уютный свет.

- Пей чай, - сказала Мила.

В вазочках были конфеты „Мишка», печенье, сахар и ломтики лимона на кофейном блюдечке. - Ты любишь „Мишку»?

- Да, - сказал Серёжа и взял одну конфету.

От крепкого чая шёл пар.

- У тебя родители в Африке?

- Да, - сказал Серёжа, откусывая конфету и не замечая этого.

- Интересно там было? - спросила она, наблюдая, как он ест.

- Угу, - сказал Серёжа, жуя конфету. - Там по-французски всё. Кино, журналы, еда в мага­зинах…

- Твой папа дипломат?

- Ага, - .кивнул он.

- Бери ещё .конфету, - предложила она. - Только ты не мни фантики, мы на даче в них играем с ребятами, когда дождь.

Серёжа уставился на неё, позабыв о стеснении. Он в первый раз услышал от кого-либо про игру в фантики после старого интерната, в первом и начале второго класса.

- Спасибо, я не хочу, - сказал он по привычке, размешивая ложечкой сладкий чай.

Но она своими руками развернула конфету и потянувшись из кресла, положила её около его блюдца. Она сидела на низком кресле, обняв подлокотник и положив ногу на ногу, рассматри­вая его и изредка шевеля пальцами в сером носочке.

Серёже вдруг захотелось расплакаться от любви. Он внутренне устыдился. Он был не так уж сентиментален и считал это скорее слабостью.

- А где вы там жили?

На вилле, - сказал он. - Они снимают виллу за двести сорок тысяч. - У них там колониальные франки, в тысячу раз меньше, чем французские, - добавил он, заметив, как она округлила глаза. - У нас была собака - Рекс. Там мой брат сейчас… ему семь лет. Он остановился и поднял глаза.

- А как его зовут? - спросила девочка. - Пей чай, Серёжа, - добавила она. - А то за­мёрзнешь на улице.

Каждый раз, когда она произносила „Серёжа», его охватывало непонятное блаженство.

- Андрюшка.

- Ой, тебе наверно домой пора, - вдруг вспомнила она, взглянув на настенные часы и выпрямившись в кресле. Было четверть двенадцатого.

У Серёжи упало сердце. Он посмотрел на свой ещё не остывший чай. Чашка была наполовину полна. Такой красный чай он пил обычно у дедушки.

- Да нет, ничего, - сказал он по той же привычке и испугавшись, что сморозил глупость.

- А когда ты пойдёшь? - простодушно спросила она.

- Н-не знаю.. - проговорил он растерянно, не успев отвести глаз от её взгляда и во все глаза смотря на неё.

- Хочешь остаться у нас? - вдруг сказала Мила. - Ты можешь не раздеваться, прямо здесь на диване, - показала она, как будто зная, что он чувствует.

Серёжа толь ко теперь обратил внимание на кожаный диван и длинную горку с красивой посудой, хрустальными вазочками и фигурками у стены напротив.

- Я тебя разбужу, - сказала девочка. - А где твой портфель?

У Серёжи растаяло сердце.

- Мила... - непроизвольно проговорил он и запнулся.

- Что, Серёжа? - сказала она.

Она всё так же сидела на краю кресла.

- Спасибо, - пробормотал он.

- Серёжа… А как же ты пойдёшь в школу? - тихо спросила она.

Он тоже вспомнил про портфель, да и форму. Пиджак он оставил на кресле у тёти Иры.

- Ничего, - сказал он. - Скажу, что в автобусе забыл.

Мила посмотрела на него, закусив нижнюю губу.

- А я думала, ты примерный.

Серёжа наконец коснулся спиной спинки кресла. Это оказалось неудобным.

- У вас в школе заставляют стричься? - спросила она. - Меня папка заставляет косички делать.

Косички казались ему восхитительными. Он готов был умереть за них. Но не мог бы заста­вить себя признаться ей в этом.

- Нет... - сказал он задумчиво. - То есть, да. Заставляют сзади стричь коротко.

У Серёжи была причёска „под горшок» - ему нравился в ней дух Средневековья. Он немного вернулся на землю.

- А как же твой папа?

- Что?

- Ну. .. что он скажет. . .

- Что скажет? - повторила она. - Наверно, спросит, кто ты такой, - добавила она, невинно посмотрев на него.

Серёжа молчал. Он наслаждался тем, что она смотрит на него и не отворачивается.

- А что? У вас на цепочку закрываются? - вдруг спросила Мила.

Она сразу подумала, что его тётя живёт в коммунальной квартире. Почему-то…

- Да, - сказал он.

- Во сколько?

- В одиннадцать.

- А потом?

- Ходят, открывают.

- Н-да... - протянула она. - Ну ничего. Попробуем его уговорить, - сказала она с таким видом, как будто ей приходится заниматься этим каждый день.

Серёжа почему-то успокоился.

- Хочешь послушать пластинку? - сказала Мила, так грациозно поднявшись с кресла, что он внутренне ахнул. - У меня есть новая, Адамо.

Она подошла к радиоле в углу у дивана у себя за спиной и став на колени, стала искать пластинку. Серёжа чувствовал такую мучительную любовь к этой осязаемой синеглазой душе, что не мог без неё жить. В буквальном смысле. Он не мог бы отойти от её дома, если бы пришлось сейчас уйти.

Мила поставила пластинку в радиолу, встав с колен и подняв её крышку.

- Тебе нравятся французские песни? - спросила она, скова присев на край кресла.

- Да, - ответил Серёжа. - Особенно Адамо... А тебе?

Она посмотрела на него. До этого он ничего не спрашивал.

- Мне тоже. А Рафаэль дегенерат какой-то, - доверительно поделилась она, мило наморщив нос.

- Угу, - только и смог выговорить он, отводя взгляд в сторону.

Он сидел в глубине кресла и смотрел на стекло горки. В хрустале за стеклом отражался и переливался свет от торшера. В нём было три лампы. Эту песню он слышал один раз, в интернате. Но не мог и подумать, что будет слушать её с незнакомой девочкой в ночной квартире, где свет переливается огоньками в бокалах и вазах, оставляя в таинственной тени стол со скатертью в нише занавешенного окна на другом конце комнаты. Девочкой, в которую он безумно влюблён. Он представлял себе это в мечтах, обычной игре воображения. Но и такие мечты иногда случаются в этой жизни.

«Dans le vert dе tes уеuх..» И в то же время le verre. Он мог не смотреть на Милу. Достаточно было чувствовать, что она есть и сидит на краешке кресла напротив.

- Ты слышал эту песню, Серёжа? - тихо спросила она, когда началась другая.

Но он понял.

- Да, - сказал он. - А ты тоже учишь французский?

- Да, в спецшколе.

- Ты всё понимаешь?

- Песню? – спросила она. - Да…. почти.

- Я тоже, - сказал он. - А читать можешь? Книги и вообще.

- Ну конечно, - сказала она. - Мы только этим и занимаемся. Всё время задают. Но ерунду в основном, вроде Золя.

- А ты что любишь?

- Я... - она чуть задумалась, смотря в потолок.. - Не знаю... Из того, что задают, наверно, ничего. Хотя Мериме ничего.

- Мериме хороший писатель, - согласился он. - Но Потоцкий лучше... Наверно, самый лучший. Из французских.

- Ты читаешь по-французски?

- Нет, - сказал он. - То есть я могу… но читал по-русски. Сейчас читаю Гастона Леру, «La bete noire», -добавил он, втайне не желая ударить в грязь лицом.

- а, - усмехнулась она. - Детективчик..

Мила вдруг забралась на кресло с ногами и села, обхватив руками колени в серой юбке. Длинная облегающая юбка чуть пушилась.

„Похоже на мохер», - подумал Серёжа.

- А какая у тебя кличка? - спросила она, сбоку посмотрев на него. - У нас у всех ребят есть клички.

- В нашей школе по фамилии обычно называют, - сказал он. - Например, если Дмитриев, то Дмитрий. И так далее. А сейчас наверно и нет никакой клички... Иногда Серым называют.

- А раньше как? - улыбнулась она, ожидая.

Серёжа смутился, не зная, что сказать.

- Горло, - наконец проговорил он. - Моя фамилия Горлов.

- А я Красина, - сказала она. - Вот и познакомились… Ничего себе. - У нас в ш голе тебя бы Сэром называли, - добавила она. - И девочки тоже. А ты дружишь с какой-нибудь девочкой?

Серёжа никак не ожидал такого вопроса. Он был шокирован. И вообще не совсем понимал, что под этим обычно имеют в виду.

- Я... - сказал он, не смотря на неё. - Нет, - сказал он.

- А раньше? - допытывалась она, всё так же обхватив колени руками.

- Нет, - сказал он.

Он был уже красный как рак. Во всяком случае, было та кое ощущение.

- У нас в классе сейчас одна девочка, - добавил он, пытаясь уйти от скользкой темы.

- Какая? - непонимающе спросила Мила.

Он озадаченно посмотрел в её сторону, стараясь держать голову дальше от предательского света лампы.

- Ну, только одна девочка, - сказал он. - И десять ребят.

- Правда? - удивилась она.

- Да, - сказал он. - А в четвёртом классе я был вообще один во всём классе. В Турции.

- Ты был в Турции? - опять удивилась она.

- Да, - сказал он. - Один год.

Но на этот раз Турция осталась в стороне.

- Ты знаешь, у нас некоторые всё время вместе ходят. Неприлично, правда? - сказала она, сделав большие глаза. - Я бы постеснялась.

Серёжа не знал, что ответить. Кровь постепенно переставала приливать к лицу, но он был уверен, что она это заметила и был готов провалиться со стыда. Он стыдился, что покраснел. Наконец он снова поднял глаза на Милу и заметил, что она как-то странно смотрит на него. Пластинка как раз только закончилась и теперь слегка шипела, крутясь на диске. Девочка, не дождавшись ответа, подошла к радиоле. Пока она отвернувшись снимала пластин­ку, Серёжа с какой-то до боли щемящей и сладкой тоской глядел на её фигурку в серых носочках. Сбоку на серой юбке был разрез до колена. Он только сейчас это заметил. Она обернулась.

- Хочешь другую, Серёжа? – спросила она. - Ты любишь Битлз?

- Ну.,. более менее, - сказал он, начиная приходить в нормальное состояние. - Лучше Адамо.

- Мой папа не любит Битлов, - поделилась она. - Наверно потому что у него французский.

- А ты?

- Я тоже, - призналась она. - Но они самые модные.

- Ну и что? - сказал он, немного отодвигаясь от спинки кресла.

Он не очень-то обращал внимание на моду… кроме одежды. Мила перевернула ту же пластинку, чуть уменьшив звук, и подошла к нему, обогнув столик.

- Налить тебе ещё чаю, Серёжа? - спросила она, нагнувшись и подняв его чашку с блюдцем.

В чашке был остывший чай. Он выпил только половину. Пока она не разогнулась, голова девочки оказалась совсем рядом. На ней был пробор в тёмных волосах.

- Или ты хочешь .кофе? - сказала она, не уходя с блюдцем и чашкой. - Чего ты хочешь?

Серёжа молча покачал головой.

- А что у тебя есть? - вдруг выскочило у него, как у Винни Пуха.

- Из напитков? - сказала Мила.

Ей стало смешно.

- Пойдём посмотрим, если хочешь, - предложила она. - И заодно поедим.

Серёжа неловко поднялся с кресла. Спина немного вспотела от долгого сидения.

„Надо было как она», - подумал он без слов.

На кухне у них был большой „Розенлев». Он его не заметил в первый раз. Девочка гостеприимно раскрыла его, сказав:

- Вот всё, что у них осталось.

Серёжа заглянул внутрь. Ему было интересно всё, что касалось неё и её дома. Даже то, сколько полок в холодильнике и какой у них чайник. Он робко вытащил какую-то банку с ветчиной под взором девочки. Он любил иностранную еду, ещё с Турции. А вообще-то с Ливана, где он жил в шесть-семь лет.

- Это всё? - спросила она. - Нет уж, есть так есть.

Она небрежно нахватала какой-то еды и закрыла дверцу.

- Пойдём туда? - спросила она.

Серёжа было согласно кивнул, ко сообразив, что ей придётся тащить, сказал:

- Нет... давай здесь.

Он и вправду чего-то проголодался. Обычно он ел немного. Правда, в интернате почему-то всё время ходил голодный. Как и в первом классе… Какой-то закон природы. Кормили там вполне прилично. Даже чёрную икру давали пару раз.

Мила положила еду на голубой стол - как будто у него дома - и вытащила из хлебницы хлеб.

- Тебе на тарелках или по-походному? - поинтересовалась она.

Серёжа пожал плечами. Не в его натуре было кого-нибудь стеснять. Даже в малейшей степени. Особенно красивых девочек. Особенно когда он не может поднять глаза, боясь забыть, о чём его спрашивают.

- Хочешь паштета? - спросила Мила, надкусывая свой бутерброд. Она ела с аппетитом, но маленькими кусочками. - Моя мама сделала.

- Да, спасибо, - сказал он. Ему хотелось паштета, потому что Мила его ела. - А почему она в деревне?

Было странно сидеть за голубым столом, как будто у себя дома. За которым он так часто ужинал с Андрюшкой после детского сада. Верхний слой у него был из голубого стеклоплас­тика .

- Помогает капусту квасить… Просто она любит туда ездить, - сказала она. - Это недалеко, за Егорьевском.

- Егорьевском? - удивился он. - А как называется?

- Старое… село, - сказала она с набитым ртом.

- Давай выпьем, - добавила она, встав и доставая из холодильника бутылку „Байкала». Бу­тылка была уже начатая. - Это я сегодня отпила, когда уроки делала.

- А ты там была? - изумлённо спросил он.

- Да… А что? - удивилась она.

Она почему-то уже не казалась ему такой дамой из высшего общества. Хотя внешне ничего не изменилось, кроме снятых туфель на платформе.

- А в Трофимове?

- Да… Это рядом, - беззаботно сказала Мила. - А откуда ты знаешь? - спохватилась она.

- Это наша деревня, - сказал он. - Там наши родственники.

- И ты там был? - в свою очередь изумилась она.

- Конечно, - сказал он. - Но в прошлом году не был, - добавил он. - Я был в Мали.

- Да там половина деревни Горловы, - ахнула она.

- Да, - ответил Серёжа, глазея на неё.

У него захватило дух от того, что она была там так близко, когда он жил летом у тёти Нюры.

- Запруду знаешь? – спросила она. - Там нырять здорово.

- А ты умеешь?

- Я? Ещё как, - сказала она с апломбом.

- А я не люблю нырять, - сказал он. - Зато я могу достать до самого дна. Там метров шесть, не меньше.

- Правда? - сказала она, перестав жевать. - Но мы туда редко ходим, вообще-то. Вот здорово, правда? Может быть, я тебя видела.

- Надо тебя моей маме показать, - сказала девочка, откусывая от своего бутерброда. - И папе тоже.

- А когда он придёт? - вдруг неприятно кольнуло Серёжу.

Ему как-то не верилось, что отец может одобрить такого позднего гостя у дочери. Да ещё нахально жующего на кухне. Впрочем, ему трудно было об этом судить. Он и сам, вдруг подумав сейчас об этом, не мог понять, как. он здесь очутился.

- Папа? - спросила она. - Позже… Но вообще в любой момент. - Она с любопытством посмо­трела на него.

- Ну… - сказал он. - Вообще...

- Не бойся. Я ему всё расскажу, - сказала Мила, протянув свою руку к его рукаву и слегка попав локтем в паштет. Серёжа чуть вздрогнул от прикосновения. - Он не такой уж страшный. - Ой, я .кажется вляпалась. - Прости, - поправилась она, осматривая свой рукав. - Надо пойти смыть, - решила она и встав, направилась в ванную. - Я сейчас.

Но ему было неуютно.

Он знал, что отцы бывают разные, но не на своём опыте. Когда шесть человек живут в одной комнате, они знают о жизни в шесть раз больше. Из ванной послышался шум набираемой воды.

- Я его замочила, - сказала Мила, входя. Она была в тонком сером батнике с погончиками. - Всё равно здесь жарко.

- Тебе не жарко, Серёжа? - спросила она, сев обратно. - Если хочешь, сними куртку. Повесь её на спинку.

Она смотрела на него ясными и прозрачными в тени глазами.

Он только мотнул головой.

- Слушай, а ты пива хочешь? - спросила она. - У меня есть. - Мой папа ни за что бы не стал пить лимонад. Серёже нравилось пиво, но меньше, чем хороший лимонад. Вроде того, что он пил в Мали. Сок с газированной водой. Девочка стояла, ожидая его ответа.

- А он тебе даёт?

- Ты что, ненормальный?

- Нет, - выдавил Серёжа.

- Что нет? - спросила она.

- Ну... не надо.

Он был слегка уязвлён. И не очень понимал, как она может вставать и подавать ему что-то, когда ему самому страшно хотелось это сделать для неё. Только он стеснялся.

Девочка села. Он сам налил себе лимонада и сделал второй бутерброд, положив копчёной колбасы на белый хлеб с маслом.

- Я больше люблю лимонад, - сказал он. - Только иностранный. Кока-колу или оранжад.

- Правда? - сказала она. - Ты правда так думаешь?

- Конечно, - уверенно сказал он, по привычке.

Он вообще был довольно уверен в себе, когда дело касалось суждений и взглядов.

- Папа говорит, что квас лучше. - Я тоже так думаю, - добавила она.

В других обстоятельствах он бы живо уничтожил это глупое мнение, но в её устах оно было как музыка.

- А ты пила кока-колу?

- Да. Два раза, - сказала она, смущённо опустив ресницы.

Его кольнула совесть. Он не мог с ней спорить.

- Ты думаешь, у нас здесь есть хоть что-нибудь хорошее, в СССР? - всё же сказал он.

- Как? - поразилась она.

- Ну, что тебе больше нравится, новая „волга» или „ситроэн»?

- Нет, - ответила она. - Мне „победа» нравится. Она уютная. У дяди Пети „победа» раньше была. Его Васька меня всё время за косы дёргал, когда мы к ним на дачу ездили. Такой вредный…

Таких ребят он никогда не понимал. И не горел желанием.

- А ты не была заграницей?

Она покачала головой.

- Только в Варне. Там такие мальчишки...

«Любят красивых девочек», - догадался Серёжа. - „Наверно, толпой за ней ходили.»

Он был проездом в Болгарии, два раза. Но с населением не общался, кроме посольских ребят. Это его слегка кольнуло. Смуглых людей он не очень уважал. Особенно около белых девочек. В душе поднималось неприятное чувство вроде зубной боли.

- Ну понимаешь, там совсем другая жизнь. - По сравнению с нашей, - пояснил он. - Не только в Европе, а везде - Марокко, Индии, Сенегале. В любой стране, кроме социалистичес­ких. Там всё какое-то живое, натуральное - краски, запахи, музыка, газеты, еда, вещи, техника, люди. Уровень духа выше. - Всё равно как цветная картинка по сравнению с серой. Или чистая вода по сравнению с болотной. Даже природа и то лучше.

Мила хотела что-то сказать, но он не заметил, разогнавшись.

- Это и есть настоящий мир, а здесь - просто болото отгороженное. С кваканьем о миллионах. Он хотел ещё сказать, но почему-то не стал, увидев перед собой её синие глаза.

- А… ты тоже это читал, в Фантастике? - сказала Мила, дожёвывая свой бутерброд и остановившись. - А ты случайно не диссидент?

- Кто это? - спросил он.

Он встречал это слово по-французски в „Экспрессе», но не совсем представлял, что имеется в виду.

- Ну, вроде Григоренко и Солженицына, - безмятежно пояснила она, с интересом смотря на него. Он вдруг заметил у неё на шее цепочку. В школе их не разрешали носить. Открыто.

- Я просто не люблю коммунизм, - сказал он, снова потеряв всякое красноречие под её испытующим взглядом. Ему показалось, что она что-то пытается понять.

- А что ты любишь? - снова сказала она, выжидающе посмотрев на него.

-Я?.. Южную Африку, - сказал он. - Ещё Израиль. Но особенно Германию, при Гитлере.Только

надо было больше истреблять.

Мила от неожиданности замерла, не отводя от него глаз.

- Правда? - сказала наконец она. – Ничего себе. Мой папа говорит, что в Южной Африке очень сильный народ. Африканеры. Я про них читала.

- Я знаю, - сказал Серёжа. - Это мой любимый народ.

Мила посмотрела на него как-то совсем по-приятельски. У него отлегло от сердца.

- У них ЦРУ президента убило, Фервурда.

- ЦРУ? - удивлённо переспросил он.

- Ага. Ты знаешь, папа говорит, Америка сейчас совсем Англию расколотила. Только хруст стоит. И Францию сильно давит. А Германию вообще уничтожила. Западную.

- Да? - Серёжа посмотрел на неё с недоверием.

Он не одобрял исторической подлости Англии, да и Америки тоже (он её меньше уважал) - но полагал, что она уже в прошлом. В основном.

- Вообще я не очень люблю политику, - сказала она. - Пойдём лучше пластинки послушаем? Ему тоже этого хотелось. Больше всего на свете... Часы из гостиной мелодично пробили двенадцать. Серёжа не помнил, чтоб они били один­надцать .

- Ой, ты спать не хочешь? - сказала Мила.

- А ты? - спросил он, удивляясь, что уже не стесняется её.

- Я? - повторила она. - Знаешь, для чего я тебя позвала?

- Не-ет, - сказал он, чуть покраснев.

- Мне тут страшно одной. Папа говорит всегда закрываться на цепочку, а мне всё равно страшно. Особенно когда свет выключен.

- А ты не выключай, - посоветовал он. - У нас в детском саду одна девочка была, так она всю ночь со светом спала, в отдельной комнате. Боялась.

- Да? - она посмотрела на него, хлопая ресницами.

Они встали и стояли снова рядом.

- А чего ты боишься? Воров или просто нечистой силы?

- Когда как, - сказала она. - У папы одного товарища зашли ночью и убили всю семью. В шестьдесят третьем году. Украли что-то для вида. - Давай тут быстренько уберёмся, а? - сказала она.

- Давай, - сказал Серёжа.

Убираться он никогда не ленился. Не мог ничего делать, пока не уберётся в квартире, после школы.

- Ты посуду, а я еду, - сказала она. - Мы всегда так делаем с папой.

- А мама?

- А мама еду готовит, - сказала она. - Вместе со мной.

Серёжа убрал в раковину две тарелки и нож, потом спросил, как гость:

- А те принести?

- Конечно, - ответила Мила.

Он принёс весь поднос и хотел положить чашки с блюдцами в раковину, когда Мила спро­сила :

- А ты чай больше не будешь пить?

- Да нет,.. - сказал он.

- А то у нас есть один знакомый, дядя Коля, так он может всю ночь чай пить и не устаёт. Правда, с ромом. Они с папой любят.

- Мой папа тоже. Только особенно с коньяком.

- Армянским?

- Ну да, - кивнул Серёжа.

Пока она убирала еду, он успел помыть все чашки и блюдца.

- А он тебе на машине даёт ездить? - Пошли, - сказала она, потянув его за рукав.

Серёжу бросило в жар от этой фамильярности. Так наверно чувствует себя пёс, когда его похлопает по шее любимый хозяин.

- Садись здесь, - сказала она, показав на просторный кожаный диван. Она подобрала с него школьную тетрадку, положив её на столик. - Жалко, сейчас передач нету, правда? - доба­вила она, тоже и как-то по-светски сев чуть поодаль от него.

Серёжа только теперь заметил в стенке с книгами телевизор.

- Я люблю мультики, - сказала она.

- Их все любят, - сказал Серёжа.

Он о чём-то подумал.

- Ты не хочешь спать, Мила? - наконец спросил он.

Часы показывали двенадцать пятнадцать. Он сам совсем не хотел. Хотя обычно ложился часов в одиннадцать. Когда надо было вставать в шесть и он ночевал один у тётки. Если бы Мила была рядом, он бы наверно мог не спать всю ночь.

- Не-а, - сказала она, посмотрев на него сбоку из глубины чёрного дивана.

Она уже успела забраться туда с ногами.

- Ты будешь слушать пластинки?

- Да, - сказал он.

- Ну поставь какую-нибудь, - сказала она. - Получше.

Серёжа, подойдя к этажерке, стал искать Адамо. Здесь их было несколько штук. Поставив пластинку, он осмотрелся и сел. Было и вправду чуть-чуть жарковато. Топили у них хорошо.

Эту песню он ещё не слышал… Им не хотелось говорить. Мила сидела, притянув колени к под бородку, и склонив голову смотрела на книжные полки. Он увидел вскользь её туманный взгляд.

Серёжа почувствовал, что не может этого выдержать.

- Мила, - шепнул он пересохшими губами.

- Что? - встрепенулась она, ответив совсем тихо и повернув к нему голову.

В её ясных глазах был вопрос.

- Ничего, - виновато выдавил он. - Я без тебя соскучился.

Она чуть улыбнулась в полусвете торшера, в углу дивана.

- Ты мне ещё этого не говорил.

- А кто говорил? - ничего не соображая, сказал он.

- Этого – никто, - сказала она. - Кроме родственников. Ближайших, - добавила она снова почти нормальным голосом.

- А что говорили? - почему-то потеряв всякий стыд, спросил он.

Он даже не чувствовал, что у него горят алым румянцем щёки.

- Всякое, - сказала она, отворачиваясь и прижав подбородок к коленям.

- А как же… если бы там другой оказался?..

- В кино?.. - она повернула к нему задумчивое лицо. - А ты думаешь, у меня здесь тысяча и одна ночь? Только первый раз ты попался.

Серёжа ещё покраснел и в полном смятении чувств никак не мог сообразить, что же это значит. Она опять отвернулась, смотря прямо перед собой на книги.

- А ты какого писателя больше всего любишь? - вдруг спросила она.

Серёже понадобилось прийти в себя и немного собраться с мыслями. Девочка терпеливо смотрела на него. Он почувствовал, что ему совсем жарко.

- Можно я сниму... - пробормотал он и скинув куртку, положил её на валик дивана.

- Открой форточку, Серёжа, - сказала Мила, не двигаясь на своём месте.

- А… .ладно, - сказал он. - Гофман, - ответил он от окна.

Занавеска осталась чуть приот­крытой. У них между стёклами было большое пространство, как у его дедушки. Бабушка использовала его вместо холодильника.

- И ещё Грин, - сказал он оттуда. - И Гамсун тоже.

- Знаешь что? Мне то же самое нравится, что и тебе. Особенно Грин, - сказала она, чуть придвинувшись к: нему от избытка чувств.

- Кроме кока-колы, - сострил он.

- Да, - сказала она. - Тут мы расходимся. Пока.

„Неужели она будет моей знакомой?» - без слов подумал он с полной благодарностью к судьбе.

- А Стивенсон? - спросила она. - Что тебе больше нравится?

- „Чёрная стрела».

- Да… А мне - „Катриона».

Серёжа согласно кивнул: „сильная вещь». Она поняла.

- А ты читала „Смерть Артура»?

- Ага, - сказала она. - Сильная вещь. Но там много лишнего. Переделка шестнадцатого века. Папа говорит, - добавила она.

- Да? - согласился Серёжа. - А ты Незнайку любишь, Мила?

Это сладкое имя.

- Хм, - сказала она.

Он оглянулся. Она смотрела на него, склонив голову.

- У тебя „В Солнечном городе» нет, - договорил он.

- Есть. Он в спальне, - кивнула она на дверь. - Я его перед сном читаю, - сказала она, в упор глядя ему в глаза. Он на миг потерял нить разговора.

- А ты когда ложишься?

- Я? – сказала она. - В одиннадцать часов. Примерно.

- А в школу во сколько встаёшь?

- Когда как… Обычно в пол-восьмого, а когда опаздываю - в восемь.

- У тебя мама работает?

- Нет… Но она часто в деревню ездит. А летом мы на даче. Не так далеко, двадцать пять километров. Всего час ехать отсюда.Там такие сливы отличные.

- На машине?

- Ага, - сказала она. - Мне папка даёт водить. А тебе?

- У нас нет машины, - сказал он. - То есть в Мали была. И сейчас есть. А здесь нет.

- И не было? - удивилась она. - Я сейчас, - сказала она, убежав.

Серёжа чуть озадаченно посмотрел ей вслед. В ванной хлопнула дверь. Вернувшись минут через пять, она плюхнулась на диван рядом с ним. Как видно, здесь с ним не очень бережно обращались. У неё были распущены косы.

- Хочешь конфету? - сказала Мила, протянув ему „Мишку». - Дурацкие косы, правда? Как. ты думаешь?

Серёжа смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Он вертел сунутую ему конфету, думая, что это деревяшка, и чуть не выбросил её, только вспомнив, что он не на улице.

- Ты чего? - спросила она.

Так как он не покраснел, она не совсем поняла, что с ним. Он несколько засмотрелся на неё.

- Вопрос исчерпан, - наконец сказала Мила и ещё чуть-чуть подвинулась к нему.

Пора было переворачивать пластинку. Это был настоящий французский „диск».

- Не будем переворачивать, а? - сказала девочка, посмотрев на него. - А то устанешь бегать...

Действительно, Серёжа плохо заметил, когда она кончилась. Он знал, что не надо вставать, но наперекор себе сказал из глупого упрямства: „Ничего, я поставлю», и пошёл к радиоле. Увидев у себя в руке явно растаявшую конфету, он положил её на столик под торшером, с которого началось их знакомство.

Когда он сел чуть поодаль от неё, уже почти около валика, она доедала свою.

- Серёжа, у вас в классе мальчики дерутся? - спросила она.

Как раз недавно его соседа по палате побили сообща за поползновение стать грозой класса. Правда, он не участвовал. Но это было исключение. Он не мог бить человека. Тем более целой оравой. Про другие классы он мало знал.

- Ну… не очень, - сказал он.

- У нас тоже, - сказала она. - Но иногда...

- Я не люблю драться, - сказал он, стыдясь что был скорей овцой, чем бараном.

Правда, он знал по опыту, что баран в нём только дремлет. И не знал, что богатырская сила бывает только у Ягнёнка.

- Не любишь или боишься? - спросила она. - Ты не бойся, если боишься, это просто дело привычки. В девяносто восьми случаях из ста. Так папа говорит.

- Ну… - сказал он, не зная, как оправдаться и замолчал, впервые покраснев по другой причине.

Им обоим показалось, что явственно звякнула цепочка в прихожей за двустворчатой дверью около дивана. У Серёжи похолодело в груди.

- Отец?.. - еле выговорил он.

Девочка побледнев покачала головой. Серёжа вскочил, отчаянно озираясь. Мельком увидев расширенные синие глаза, он содрал со стены над диваном одну из сабель, и вытащив её, умчался на кухню, ступая на носки и чувствуя, как будто ныряет в застылую прорубь. В коридоре был свет, но в прихожей было почти темно. Вдоль двери на цепочке виднелась светлая щель. С опаской осмотревшись, Серёжа подошёл к двери. Ему показалось, что вниз по лестнице

далеко пробежали шаги. Сердце билось как молот. Он зажёг свет и убедившись, что цепочка в порядке, захлопнул дверь. Потом позвал Милу и открыл двери в гостиную. Она ждала его у дивана с тяжёлой саблей в обеих руках.

„Бедная девочка», - подумал он с щемящей жалостью, представив, как бы он чувствовал себя сейчас здесь один.

- Там была открыта дверь? - спросила она, садясь на краешек дивана.

- Да, - сказал он. - Вроде кто-то пробежал, но я не знаю точно.

- Куда? - сказала она.

- Вниз.

Она передёрнула плечами и посмотрела на него снизу вверх.

- Ты закрыл дверь, Серёжа?

- Угу, - кивнул он. - Может быть, ты забыла?

- Не знаю... - сказала она. - А на задвижку?

- Нет, - сказал он. - Пойдём закроем. Я не знаю… Давай саблю.

Он положил её саблю на пол и проводил её в прихожую.

- Вообще-то здесь есть сигнализация, - сказала она.

Они вместе повесили назад сабли, и он прикасался к её рукам.

- А ты теперь не уйдёшь?

Он помотал головой, наслаждаясь близостью к ней во всех мыслимых смыслах. Они стояли в гостиной на ковре около дивана.

- Давай лучше вместе спать, а? - сказала Мила виновато. - Мы здесь поместмся, на диване.

От этих слов Серёже стало тепло внутри. А потом жарко… Но только на миг. Ему хотелось сидеть рядом с ней на полу.

- Нет, ты сама спи, а я здесь посижу, - сказал он, показав на мягкий ковёр у дивана.

Он был болотного цвета с розовым рисунком.

- Ладно, - сказала она, и принеся из другой комнаты две подушки с одеялом, легла на диване.

Серёжа уловил тень уже слышанного и чудесного запаха, как у его бабушки в шкатулке с ленточками и всякой мелочью.

- Это на всякий случай, - сказала она, похлопав по подушке. - Если ты захочешь спать.

Часы мелодично пробили час. Они вздрогнули, каждый на своём месте, и Мила хмыкнула от смеха. Она подвинулась к самой спинке, спиной к Серёже, и сказала: „Спокойной ночи». Он тоже сказал „спокойной ночи» и поднявшись, заботливо укрыл девочку одеялом. Тёмно-русые волосы рассыпались по белоснежной подушке.

„Вот бы здесь сейчас жить, вместо интерната», -подумал он.

Но по правде говоря, с него было довольно и этого счастья. Даже лучше. Ведь он знал теперь, что увидит её, и часто. Хоть каждую неделю.

Он ещё не знал, что ему надо видеть её каждый день.

- Серёжа, - полусонно сказала она, повернувшись. - Ты здесь?

- Ага, - сказал он.

Он как раз развёртывал свою конфету. Она уже немного охладилась и за­сохла. Но ему не показалось, что девочка боится.

- Ты знаешь, папа мне оставил пистолет, а я забыла про него... - сказала Мила.

- Тебе? - удивился Серёжа, застыв с откусанной конфетой во рту. - Он что, военный? Военных он скорее жалел, чем уважал. Кроме своего дяди Пети-подполковника и папиного

знакомого дяди Бори. И ещё отца Юрки Осипова.

- Нет, полковник КГБ.. Не мне, а просто на всякий случай. Он всегда так делает... Чтобы я не боялась. Он вон за той дверцей, на нижней полке.

Мила показала, высунув руку из-под одеяла.

Серёжа забыл, что у него во рту конфета и остался с открытым ртом. Этого он не мог ожидать. КГБ было мрачно и даже страшно. Оно было опорой этого мёртвого прогрессистского режима. Но у него был открытый ум и душа. И главное...

- Ты чего, Серёжа? - спросила девочка, увидев его растерянное лицо.

Подняв глаза, он увидел её лицо на подушке, с небесными синими глазами. „КГБ» уплыло в туманную даль сознания. Его взгляд упал на протянутую из-под одеяла руку. Она была рядом на диване.

Он чувствовал себя виноватым. Ему мучительно захотелось поцеловать эту руку в сером манжете. Но он не мог.

- Вон там, - сказала она.

Она пошевелилась, устраиваясь насовсем к нему лицом.

Он поднялся и подошёл к книжной стенке. Девочке казалось, что он всегда был здесь и даже вырос вместе с ней. Но ей было с ним очень интересно. И ещё как-то...

- Нет, за той дверцей, правее, - сказала она.

Серёжа открыл её и увидел большой пистолет, гораздо больше, чем газовые пугачи у его папы.

- Можно посмотреть? - спросил он, оглядываясь.

Она всё так же смотрела с подушки синими глазами.

- Ага, - сказала она. - Только ничего не трогай, а то нам достанется.

Первый раз в жизни он держал настоящий пистолет. Он был в два раза тяжелее, чем Серёжа ожидал. Он повертел пистолет, послушно ничего не трогая, и положил на место.

- А ты всем показываешь? - спросил он.

- Кому это?

- Ну, товарищам.

- Нет, что ты, это нельзя. Серёжа кивнул.

На подушке и с распущенными тёмными волосами у неё было какое-то домашнее лицо, не такое, как в капюшоне и стылой мгле под жёлтыми фонарями. - А если бы ты была одна? - вспомнил он.

- Ну и что? Позвонила бы дяде Васе. Он здесь на нашем этаже живёт. Не беспокойся, мне папа все указания дал.

- А ты умеешь стрелять?

- Ага, - сказала она. - Мне папка показывал.

Серёжа вернулся на своё место, сев на ковёр рядом с ней. Мила подвинулась к нему, переместив голову на ближнюю подушку.

- А ты вправду не хочешь спать? - спросила она.

Он покачал головой.

- И я тоже, - сказала девочка.

- Как же ты завтра в школу пойдёшь?

- Посмотрим, - беспечно сказала она. - Может, прогуляю первый урок.

- А папа?

- А он у меня не очень строгий... Когда как, - поправилась она. - Заставляет в тапочках ходить, и вообще…

„Всё ясно, - подумал Серёжа, вспомнив серые носки. - Хотя здесь не холодно».

Мила снова зашевелилась.

- Серёжа, - позвала она, приподняв голову. Он смотрел в тёмное окно за приоткрытой зана­веской.

- Что?

- Можно, я в пижаму переоденусь?.. А то так неудобно.

- Конечно, - быстро сказал он, чтобы её не стеснить.

Он не понял, почему она спросила.

- А ты выйдешь на кухню? - спросила Мила, свесив с дивана ноги в носочках.

В пижаме она была не такая красивая. Так ей казалось.

Он вскочил.

- Угу, - сказал он.

Уходя, он увидел, как Мила встала, оглаживая длинную узкую серую шерстяную юбку. Она была снова почти совсем как светская девушка. Он посочувствовал. Он сам наверняка не мог бы спать в одежде.

В кухне Серёжа стёр со стола и домыл посуду. На голубом столе остался только „Пиф» и вазочки с сахаром и печеньем.

- Пора! - крикнула Мила из комнаты.

Она сидела, облокотясь на подушку, и совсем не хотела спать, Пижама была белая с синими василь­ками. Она натянула на себя пышное одеяло, до воротника пижамы.

- Хочешь мои марки посмотреть? - спросила она.

- А ты собираешь?

- У меня десять альбомов.

- А у меня два, то есть три было, - сказал он. - Но теперь я их продал, в седьмом классе.

А у тебя наши или иностранные?

- Всякие… Какие папа приносит, такие я и кладу. Но я люблю собирать зверей, ещё с семи лет.

- А я колонии собирал, - сказал он. - И страны разные. Некоторые по пятьдесят копеек.

- Ты сам покупал? - удивилась она.

- Ну да, - сказал он. - Мы с товарищем в центр ездили, около Детского мира.

- А ты далеко живёшь?

- В Ховрино.

Мила слегка прыснула. Ей это показалось смешным.

- А где это?

- По Дмитровскому шоссе, знаешь?

- Не-а.

- Ну, отсюда час ехать.

- На метро?

- Да, - сказал он. - До Войковской, а потом на автобусе.

- А, Войковская, - кивнула она. - А на автобусе сколько?

- Полчаса.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/X4lWp35liZnR4ojL9ilwvceyT
Встреча - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...