СЕЙЧАС обсуждают
ОТЗЫВЫ
Сергей Мащинов
Здравствуйте! Книгу получил. Огромнейшее спасибо всему коллективу!!! Сильно порадовали! Теперь я Ваш...)))
Андрей Белоус
Здравствуйте! Авторский экземпляр получил, за что хотелось бы выразить искреннюю признательность. Пользуясь случаем хочу еще раз поблагодарить весь коллектив Издательства,   принявших участие в издании книги. Отдельная благодарность дизайнеру рекламной заставки на главной странице   сайта, сумевшему невероятно полно отразить замысел книги.

Социальная сеть НП
Перейти в соцсеть Написано Пером
5215 участников


ЧИТАТЕЛИ рекомендуют

ТОП комментаторов:
Другое
Комментариев: 315
Писатель
Комментариев: 213
Не указано
Комментариев: 167
Дизайнер
Комментариев: 153
Другое
Комментариев: 150

Кровавые сны
Объем : 622 страниц(ы)
Дата публикации: 01.01.2016
Купить и скачать за 69,9 руб.
ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:
Оплатить можно online прямо на сайте или наличными в салонах связи итерминалах:

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...

Жанр(ы): Историческая художественная литература, Книга Написано Пером
Аннотация:

Действие исторического романа «Кровавые сны», первого в цикле «Оборотень из Флиссингена», происходит в XVI веке, том самом, когда тысячи ведьм, колдунов, оборотней и магов горели на кострах. Немного позже люди начнут сомневаться в том, все ли казненные были виновными, еще позже – назовут инквизицию преступной, а жертвы – невинно убиенными.
Но мир мальчишки XVI века был наполнен тем, что потом объявили вымыслом, его окружали колдовство и вера, сверхъестественное и чудовищное. Особенно если чудовищем, оборотнем, был он сам! Жестокие времена потребуют от героев мужества и терпения, на их долю выпадут страдания и смерти самых близких людей.
Инквизитор Кунц Гакке – убийца и каратель, верой и правдой служащий королю Филиппу Испанскому и Римской церкви, искренне считает себя поборником справедливости. Он преследует тех, кого считает опасными для добрых католиков, чьи души инквизиция призвана защищать.
Судьба оборотня Феликса сходится и расходится с идущим по его следу инквизитором на фоне войн, эпидемий, пыток и костров эпохи Возрождения.
Проработка деталей поразительно точна: в «Кровавых снах» вы не встретите небрежности, в нем действуют реальные короли, военачальники, ученые, клирики, а наряду с ними такие деятели, как царь Симеон в Москве, верховные инквизиторы Испании, кардиналы, принцы, которые до сих пор не получили своего отображения в литературе, но упоминаются в исторических хрониках и переписке. Несмотря на фэнтезийный жанр, судьбы Феликса ван Бролина и Кунца Гакке искусно вплетены в контекст эпохи, описание которой удовлетворит самых привередливых гурманов-историков. Это роднит цикл про оборотня из Флиссингена с «Сагой о Рейневане» Анджея Сапковского, эталоном жанра исторического фэнтези.
Характерной чертой «Кровавых снов» будет отсутствие в них однозначно светлых и темных тонов в описании людей. Никто из героев не безупречен: они действуют и мыслят, как живые люди (и нелюди) в достоверно прописанном мире второй половины XVI века, и главный герой иногда бывает жесток и равнодушен, а его антагонист-инквизитор – по-своему честен, и, безусловно, умен.
Вереница увлекательных приключений придется по вкусу тем, кто ценит реалистичное сюжетное действо, насыщенное живыми эмоциями и непредсказуемыми интригами.

Отрывок:

Пролог
Сегодня мы не умрем, хвала святому Николасу, капитан Якоб ван Бролин вознес про себя молитву, прислушиваясь всем существом к шепоту такелажа. Ветер поднимался, крепчал. Холодок едва ощутимо лизнул его щеку и шею – значит направление ветра сметилось на румб, возможно, два. Матросы, которых он немилосердно заставлял с утра выдраивать шканцы, еще ничего не заметили. Вот-вот они, дошедшие до отчаяния, пошли бы на бунт, это все равно ничего не меняло в тропический штиль, просто смерть пришла бы ко всем немного раньше. Шкипер «Меркурия» приказал отнести в каюту тазик морской воды, мыло со смолой полыни и помазок, – ритуал ежедневного бритья капитана внушал команде, что ничего необычного не происходит, и они вовсе не балансируют на грани жизни и смерти от жажды. Стоило посмотреть в глаза этих обреченных было моряков, когда перед спуском вниз ван Бролин небрежно скомандовал брасопить реи, постоял, оценив точность выполнения у одной мачты, а тем, кто брасопил другую, пришлось подсказывать, когда остановиться. Паруса хлопнули, раз, другой, третий, хватанули, наконец, ветер, и команда не удержалась от радостных воплей. Ими шкипер «Меркурия» пренебрег: три месяца без захода в порты, от штиля к штилю, людей можно было понять.
Два года назад сорокалетний зеландский капитан похоронил жену, которая четырежды рожала, но ни один из детей не дожил даже до трехлетнего возраста. Потеряв надежду заиметь наследника, Якоб ван Бролин ценил свою жизнь ниже любого из моряков собственной команды – большинство из них кто-то ждал во Флиссингене. Впрочем, у шкипера еще оставалась недавно вышедшая замуж сестра, о которой за последние годы он отучился думать, как о части своей семьи.
Лишь книжка «Похвала глупости» Эразма Роттердамского, как единственный старый друг, скрашивала грустные дни Якоба ван Бролина. Он даже не стал закрывать ее, когда юнга, Виллем Баренц, подобранный капитаном наполовину сирота с острова Терсхеллинг, вдруг заорал изо всех сил своих десятилетних легких:
– Земля! Земля!!!
Прибежал взволнованный помощник:
– Капитан! Земля в одном румбе слева по курсу!
Он прочитал вслух, ровным голосом, без интонации, сразу переведя на голландский1:
– У дурака, что в сердце скрыто, то и на лбу написано, то и с языка срывается, – поместил закладку из панцыря черепахи между страниц, закрыл потрепанный томик, поднял на помощника взгляд светло-серых глаз. – Я ведь еще не настолько оглох, чтобы не слышать воплей юнги из корзины.
И вновь погрузился в неспешное чтение. Любой член команды «Меркурия» был убежден, что шкипер знал заранее о ветре, наполнившем паруса, знал, что встающая на горизонте горная гряда с неизбежностью станет плодородным зеленым островом с множеством прохладных ручьев и пресных озер.
– Ламмерт, ступай с лотом на фок-руслень, – капитан ван Бролин появился на шкафуте, когда «Меркурий» уже входил в широкий залив. По бокам стали видны барашки волн, разбивающихся о рифы или камни у берегов. – Убрать нижние прямые паруса!
Моряки слаженно бросились выполнять команду.
– Дна нет! – крикнул Ламмерт, серьезный, голенастый, как цапля над водой, сходство увеличивал длинный нос и клочья светлых волос, торчащих сзади из-под выцветшей банданы.
– Не переставай бросать лот! – капитан поднялся на шканцы, вглядываясь в прибижающийся берег, в залив и высокий горный хребет, покрытый лесами. Солнце понемногу опускалось к морскому горизонту за кормой «Меркурия».
– Девять саженей! – крикнул матрос.
– Убрать марселя на гроте! – скомандовал ван Бролин.
Под одним фок-марселем «Меркурий» медленно приближался к песчаному берегу. Прилив сейчас или отлив – от этого зависело многое.
– Восемь саженей!
– Вижу бревно, – крикнул сверху глазастый юнга, – оно движется от берега! Уверен в этом!
– Спасибо, Виллем! – шкипер поблагодарил смышленого юнгу, который не забывал уроков. Значит, сейчас отлив, и можно не волноваться.
– Семь саженей!
«Меркурий» шел прямо по центру залива, зеленые джунгли постепенно приближались, так что можно было разглядеть уже отдельные деревья.
– Похоже, остров необитаем, – отметил очевидное помощник. – Во всяком случае, не видно дымов и прочих следов людей.
– Шесть и три четверти!
– Отдать якорь! – скомандовал Якоб ван Бролин.
Вахта кинулась убирать паруса, якорный канат затарахтел в клюзе, ветер и отлив развернули «Меркурий», и он замер, как приветствие из Нижних Земель и Европы берегу острова или незнакомому континенту. Приветствие, оставшееся без ответа.
– Шлюпку на воду!
Вахтенные моряки с завистью смотрели на тех, кто отправляется на берег вместе с капитаном – вот-вот они напьются свежей воды, нарвут фруктов и, если повезет, добудут свежую дичь. В шлюпку спустили четыре аркебузы, пустые бочонки для воды, матросы обвешивались пороховницами, ножами и тесаками.
– Виллем, мою шпагу и пистолеты! – распорядился Якоб ван Бролин. – Ты тоже отправляешься с нами.
Мальчишка едва не завизжал от восторга, стремглав бросаясь выполнять поручение.
Он разменял пятый десяток, но так и не научился скрывать радость, впервые ступая на берега, которых еще не касалась нога европейца. Это было самое захватывающее в жизни ощущение, и таким оно оставалось, когда все уже напились из ручья, в котором игрались маленькие рыбки, и двинулись на поиски сьедобных плодов земли, животных и следов человека. Тропический лес изобиловал птицами в роскошных перьях, насекомыми и цветами, но приказ капитана был не стрелять в мелкую дичь, а попробовать найти каких-нибудь свиней, коз или оленей.
Пока ничего подобного морякам не повстречалось, и они разошлись в пяти направлениях, договорившись вернуться к ручью с пресной водой, возле устья которого оставили шлюпку, перед закатом. Бездетный Якоб ван Бролин, пользуясь капитанскими привилегиями, пошел с Виллемом, которого успел полюбить за живой и пытливый ум. Прогулка по лесу давала возможность рассказать мальчику о растениях и животных, которых встречал шкипер в своих многочисленных морских странствиях, об обычаях других народов, ритуалах, верованиях, еде и оружии. Для десятилетнего паренька, выросшего без отца, это были восхитительные моменты, пожалуй, лучшие в его короткой и нелегкой жизни.
Внезапно Виллем Баренц замер, вслушиваясь в странный шум, который приближался к ним из леса. Слух капитана ван Бролина был настроен на музыку ветра, волн и такелажа, поэтому он обратил внимание на встревоженное лицо мальчугана, и лишь после этого обернулся к зеленой чаще, из которой вдруг вылетела черная молния, едва смогла остановиться на виду у людей, и превратилась в стройную молодую пантеру. Ни опытный ван Бролин, ни, конечно, маленький Баренц, никогда не видели столь грациозного и прекрасного создания. Кровь из нескольких ран стекала по бокам животного, будто чьи-то огромные зубы ухватили пантеру, собираясь пережевать, но в последний момент выпустили.
– Киска, киска, – почему-то шепотом позвал мальчик.
Капитан ван Бролин проверил, как вынимается из ножен короткая шпага, затем сноровисто засыпал порох в оба пистолета, забил два пыжа и загнал в стволы свинцовые шарики пуль. Это было все, что он мог сделать. Его люди должны были услышать пистолетные выстрелы и поспешить на помощь, а до этого следовало какое-то время продержаться самому.
– Стань мне за спину, юнга, – отрывисто скомандовал капитан Якоб.
К его удивлению, пантера не удрала, как поступило бы любое животное на ее месте, а вздыбила шерсть, зашипела, свирепо глядя в сторону леса, и выгнула окровавленную спину. Шуршащие звуки все нарастали, отражаясь от деревьев и земли, что-то невидимое приближалось к ним, раздвигая лианы и травы. Неясная тень прочертила джунгли, и вокруг них разом стало темнее.
Капитан Якоб ван Бролин взвел курки, поднял пистолеты и стал читать «Credo»2, готовясь встретить угрозу, как подобало моряку из Нижних Земель.

Глава I, в которой инквизитор Гакке совмещает удовольствие с пользой, а юный Феликс ван Бролин получает первые жизненные впечатления.
Лицо женщины в свете догорающей свечи всегда выглядит красивее, чем при ярком свете солнца. Но Хильда и в обычном освещении была хороша, а лежащая на спине среди смятых простыней, с бесстыдно выставленными вверх бледно-розовыми сосками, выглядела просто обворожительно. Эти моменты глава трибунала инквизиции Кунц Гакке особенно любил, они вызывали в нем сладкую дрожь, томление, мурашками сбегающее по спине, вызывающее сладострастный зуд в промежности. Кунц провел рукой по лицу женщины, по щеке, откинул ее светлые волосы, закрывшие ухо. Фламандка схватила его руку, покрытую шрамами от ожогов, и стала лизать эти шрамы розовым языком.
– О, как я хотела бы исцелить эти руки! – застонала она, на вкус Гакке, весьма не натурально.
Инквизитор, всегда прятавший кисти рук в перчатки, и лишь во время любовной игры снявший их, ненавидел воспоминания о том пожаре, в котором он едва не лишился жизни. Матерый колдун заманил его в огненную ловушку и сбежал, а совсем молодого тогда еще инквизитора спас из-под рухнувших стропил арестованный им же по ошибке Бертрам Рош. Всякое напоминание о том проваленном деле, ускользнувшем колдуне и адской боли от ожогов, едва не стоивших жизни неопытному Гакке, было для него сущей пыткой. Он вырвал руку и оттолкнул женщину на подушку. Затем встал, натянул брэ и шоссы, завязал тесемки, раскрыл окно и распахнул ставни. Вода в канале, на берегу которого стоял дом совсем недавно преуспевающего зеландского торговца, и здания на противоположной стороне уже хорошо различались в свете наступающего утра. Морская сырость вползла в открытое окно, инквизитор увидел, как маленькая девочка в сером шерстяном платье, белом чепчике и с хворостиной в руке гонит пятнистую корову на небольшую лужайку у самой воды. Он аккуратно закрыл снова ставни, а потом – застекленные створки окна.
– Жаль, что ты не можешь помочь нам изловить оборотня, – с некоторой грустью в голосе промолвил Кунц, оборачиваясь. – Я не сомневаюсь, что ты встречала его каждый день, ведь это кто-то из ваших соседей, горожан Флиссингена.
– Милый мой, святой отец! – слух инквизитора, привычный различать эмоции допрашиваемых по их речам, едва уловил в голосе Хильды потаенный страх, – я выдала вам собственного мужа. Я выполняла все ваши желания и доказала, что готова принести любую жертву ради блага святой матери нашей церкви.
– Это очень хорошо, моя госпожа, – Кунц уже сидел на краю постели, натягивая высокие ботинки козлиной кожи, годные как для ходьбы, так и для езды верхом. – Потому что вам еще предстоит оказать королю и церкви последнюю услугу.
Кунц встал, заправил исподнюю рубаху, надел теплого сукна вамс и перевязь. Неспешно натянул перчатки из тонкой лайки.
– Энрике! – громко позвал он. – Маноло!
Послышались торопливые шаги по скрипучей лестнице, дверь распахнулась, и на пороге возник фамильяр3 святой инквизиции, худой кастилец со следами оспы на небритом лице.
– Взять ее, – приказал Кунц, глядя в перепуганные серые глаза фламандки, – доставить в замок. Она будет участвовать в аутодафе, вместе со своим мужем, колдуном и чернокнижником. Его сожгут, а ее, вероятно, закопают живьем.
Лицо Энрике осветилось радостью – он любил, когда такие аппетитные мещаночки попадали в допросный подвал замка Соубург, который, после бегства хозяев, епископским распоряжением был передан Святому Официуму для его нужд. Кастилец схватился за льняную рубашку, которой прикрывалась женщина, стащил дрожащую Хильду с кровати на пол.
– За что, любимый! – дар речи вернулся к женщине, она, стоя на коленях, заламывала руки, пытаясь разжалобить инквизитора. – Ты не можешь так со мной поступить!
– Энрике, – Кунц перешел на кастильское наречие и немного отступил, потому что Хильда попыталась ухватить его за ногу, – перед тем, как передадите ее светским властям для казни, не забудьте сказать Карлу, чтобы отрезал ей язык.
– Но, святой отец, – поднял глаза и брови фамильяр. – Вы разве не будете проводить допрос?
– Хильда, ты можешь избежать худшей участи, если расскажешь хоть что-то полезное об этом проклятом оборотне, – по-фламандски обратился к женщине инквизитор.
– Но я не знаю ничего! – закричала она снова. – Любовь моя, не оставляй меня! Во имя всего святого!
– Вот видишь, Энрике, она ничего не знает.
Кунц Гакке подхватил плащ и стремительно спустился вниз, разминувшись на лестнице со вторым фамильяром, могучего сложения баском по имени Маноло. Оставленная женщина была вычеркнута из списка живых, и вся польза от нее осталась в прошлом. Профессия инквизитора была очень тяжелой, и служитель Святого Официума обязан был отсекать от себя эмоции обреченных, чтобы сохранить в чистоте и покое собственный дух. Были, правда, коллеги, получавшие тайную радость от мучений жертв, но Кунц таких недолюбливал, сообщая высшим иерархам обо всех известных ему случаях, когда служители, вместо заботы о вере и объективности, ублажали собственную извращенную страсть. Поскольку таковых служащих Святого Официума было немало, уместно будет заметить, что самого Кунца многие из коллег терпеть не могли, считая его заносчивым и одержимым гордыней честолюбцем.
Он вышел из уютного дома, которым, вместо зеландской семьи, теперь будет владеть его католическое величество, король Испании. С моря дул прохладный бриз, было сыро и пасмурно. Солнце уже много дней отказывалось явить свой лик зеландским островам, оттягивая приход настоящей весны. Прямо перед домом, на берегу прямого, как линейка, канала стоял компаньон трибунала под председательством инквизитора Гакке – Бертрам Рош, державший в поводу двух лошадей.
– Я слышал крики сверху, – сказал Бертрам, тридцатисемилетний носитель священнического сана, в монашеском одеянии, с тонзурой на седеющей голове. – Не стал подниматься, чтобы не портить утреннюю благость. Решил, вместо этого, оседлать лошадей. Фамильяры сами справятся?
– Да, друг мой, – улыбнулся Кунц. – Отвез детей без происшествий?
– Если не считать слез, особенно старшей девочки, то да, – ответил Бертрам, улыбаясь в ответ. – Зато теперь из них вырастут настоящие католички. Во всяком случае, мы будем молить Господа об этом.
– Конечно, – кивнул Кунц, подошел к лошади и взялся за повод. – И отслужим несколько молебнов о душе этой Хильды. Признаться, она не вполне заслужила такую жестокую участь. Но что мне оставалось, если она болтала кому ни попадя о том, что мы организовали доставку иконоборцев до Антверпена, а самых активных тайно обещали наградить. Пришлось распорядиться, чтобы у дурочки вырвали язык перед церемонией. Возможно, справедливей было бы оставить ее немой жить с ее детьми, ибо чернокнижничеством она себя не запятнала, в отличие от муженька. Но тогда детей придется возвращать во Флиссинген, и, вряд ли, вспоминая ежедневно об участи, постигшей отца и мать, из них вырастут добрые католики, как ты надеешься. Пусть уж все идет своим чередом.
Бертрам ничего не сказал, зная, что после неприятных моментов службы его другу необходимо выговориться. Он молча подержал стремя главе трибунала и сам забрался на коня. Шагом они направили лошадей в сторону городских ворот Флиссингена, жители которого при встрече давали дорогу инквизиторам, только неприветливо глядели им в спины, хотя и опускали глаза, если вдруг встречались взглядами. По берегу канала дорога расширялась настолько, что всадники могли держаться рядом, разговаривая достаточно тихо.
– Разве мы стремимся завладеть их имуществом и кораблями? – продолжал Гакке. – У нас просто не остается выхода. Мало у кого из еретиков достает понимания, что мы заботимся о спасении их душ. Вернитесь к свету истинной веры, и не бойтесь святой инквизиции, разве это не простое и понятное каждому послание?
– Да, послание, понятное любому, кто не погряз в еретичестве, – согласился Бертрам, – я имею в виду кощунственный догмат Кальвина о предопределенности спасения. Как добрая мать, Римская церковь каждому готова явить христианское милосердие и отпустить грехи.
– Кроме тех, кто упорствует в заблуждениях, – нахмурился Кунц.
Инквизиторы уже были в виду Мусорной гавани Флиссингена, где содержались корабли, реквизированные у еретиков и врагов Империи.
– Друг мой, – с тревогой произнес Бертрам, – как может быть, чтобы гавань пустовала?
Кунц соображал быстрее и уже пустил лошадь в галоп, компаньон устремился следом. Трупы испанских солдат были разбросаны по берегу и причалам. Один оказался еще жив, хотя и тяжело ранен.
– Проклятые гезы пришли под утро, – кровавые пузыри шли у стражника изо рта, время его кончалось. – Отпустите грехи, святой отец, – попросил он, увидев Бертрама в монашеском одеянии.
Пока компаньон, стоя на коленях, принимал исповедь умирающего, Кунц обошел всех мертвецов. Их оказалось шесть, и каждому, внимательно осмотрев раны, инквизитор закрыл глаза.
– Семеро убитых и потерянные корабли, – сквозь зубы процедил Гакке.
– Четыре.
– Что?
– Он успел сказать, что кораблей было четыре, – пояснил Бертрам, чье благообразное лицо с большим выпуклым лбом искажало неподдельное страдание. Несмотря на многолетнюю практику допросов и расследований, святой отец Бертрам умудрялся выражать сочувствие даже сознательным еретикам.
– Это не забота Святого Официума, – произнес Кунц, мрачно-спокойный, оглядываясь по сторонам. – Все местные попрятались. Неужели гарнизон этого проклятого городка еще ничего не знает?
– Думаю, жители ближайших к пристани домов не могли не знать о нападении, – сказал Бертрам, оглядывая наглухо закрытые ставни прилегающих аккуратных двух и трехэтажных домиков. – То, что они не известили гарнизон, делает их соучастниками. А как убиты солдаты?
– Раны колотые и рубленные, пулевых нет, это и понятно, гезы не хотели поднимать шум. Но главное – нет рваных следов на шеях, как у предыдущих, – ответил Кунц. – Я тоже в первую очередь об этом подумал. – Инквизитор перекрестился и двинулся к привязанным лошадям. – Но здесь оборотень не появлялся. Обычный налет морских разбойников, брат Бертрам. Нам нечего тут делать.
***
Первое, что в жизни своей помнил Феликс ван Бролин, было уверенное мужество отца его, когда обезумевшая толпа ломилась в церковь святого Якоба, а малое число католиков укрылось внутри, молясь о милости у святого покровителя и непорочной девы Марии. Лишь трое или четверо встали с Якобом ван Бролином у притвора, и одним из этих немногих был Виллем Баренц, рожденный на островке у берегов Дании, крещенный по лютеранскому обряду. В тот августовский день anno domini 1566 Виллем встал против своих же реформатов, защищая капитана-католика, первый помощник его на судне, самый близкий друг и соратник в жизни.
– Опомнитесь, флиссингенцы, – выкрикнул капитан голосом, каким в самый свирепый шторм повелевал он команде зарифлять паруса и рубить оборванный такелаж, – разве видите вы перед собой не братьев ваших, а врагов? Разве не вместе мы одна община? Разве не предки наши вырывали у океана польдеры, которые охраняют построенные нашими руками дамбы? Разве не добрый наш эшевен Эд ван Кейк сидит вот у этой стены с разбитой головой, а камень, нанесший ему увечье, направила не рука ли одного из вас?

Внимание толпы реформатов теперь оказалось уже не на церкви, а на уважаемом всеми старом эшевене, чье лицо было залито кровью, и подле которого стояли два ребенка – Дирк ван Кейк восьми лет и пятилетний Феликс ван Бролин. Нельзя сказать, чтобы толпу иконоборцев было так уж легко утихомирить, однако пятидесятилетний капитан ван Бролин уверенно продолжал:
– Вы думаете, что сами пришли к этому храму, движимые христианской праведностью, а я говорю вам, это заговор! Вашу ярость раздувают, отправляют убивать и калечить ваших братьев, разбивать святые иконы, а потом Гранвелла и кастильские инквизиторы разожгут костры по всей Голландии, Фландрии и Зеландии!
Частое дыхание Якоба ван Бролина стало хриплым, но силы голос его не потерял:
– Вы пришли сюда рушить, жечь и уродовать красоту, в то время, как в городской тюрьме томятся ваши братья, арестованные по наветам шпионов кардинала Гранвеллы и проплаченных инквизицией глипперов4!
Тут пятилетний Феликс увидел, как покачнулся его отец и ухватился за плечо молодого Виллема, а мимо них проскочили в храм несколько типов из толпы, правда, тронуть стоящих у притвора защитников никто из иконоборцев не решился.
– Вы хотите ввода имперских войск? – крикнул Виллем Баренц. – Хотите, чтобы испанская, итальянская и немецкая солдатня вошла в ваш город? Чтобы поубивали вас, а ваших жен и дочерей вываляли в грязи? Этой судьбы вы хотите Зеландии? Ступайте к тюрьме, добрые граждане Флиссингена, если уж вам так угодно являть свой гнев и непокорность, делайте это, верша благое дело, а не уродуя храм божий.
– Это храм антихриста! – раздались голоса, правда, уже не столь многочисленные. – Идолопоклонники! Паписты!
– В нем молились ваши отцы и деды! – крикнул Якоб ван Бролин, выхватывая из-за пояса пистолет. – Кто первый из осквернителей рискнет переступить эту паперть? – глаза старого капитана горели, а лицо покраснело так, что стало цветом напоминать кусок говядины, вывешенный на крюк в мясной лавке. Никогда прежде маленький Феликс не видел отца таким.
Эд ван Кейк, старый эшевен города, нашел в себе силы, чтобы встать и двинуться к толпе, опираясь на двух маленьких детей. То ли вид этих малышей и окровавленного старика между ними утихомирил погромщиков, то ли угроза, исходившая от защитников церкви, направила помыслы толпы в другое русло, но многие, в самом деле, отправились к тюрьме, расположенной в цитадели у городской стены, а другие, такие же обыватели-флиссингенцы, решили передохнуть и промочить горло, уставшее от криков и ругани. И так случилось, что кое-кто из этих людей помогал Виллему Баренцу проводить старшего ван Бролина до его двухэтажного каменного дома, смотрящего аккуратным фасадом на рыночную площадь, а двумя окнами боковой стороны – на узкую маленькую улицу Вестпортстраат. За одним из этих окон находилась спальня, видевшая рождение маленького Феликса. Туда вечером следующего дня Якоб ван Бролин велел привести единственного наследника. Увидав перед собой жену свою и сына, а также нотариуса, которого по распоряжению больного привел Виллем, капитан велел поправить ему подушку так, чтобы он мог полусидеть на широкой кровати, застеленной льняным бельем с шерстяными одеялами поверху.
Хоть был он бледен, слаб, и губы его казались обескровленными, но слова доносились четко:
– Ты можешь доверять во всем двум людям, – напутствовал сына ван Бролин старший, – оба они сейчас рядом с тобой, и первая из них твоя мать, которую слушай во всем и никогда не сомневайся в ее любви к тебе. Второй же Виллем Баренц, который в надлежащий час возьмет тебя на борт нашего корабля и выучит всему, что должен знать зеландский моряк, как в свое время научил его я сам. – Отец перевел дыхание и добавил совсем тихим голосом: – Что касается веры, путеводного маяка души человеческой, то не столь важно, какую именно стезю поклонения Господу ты выберешь. Заботься лишь о том, чтобы никогда не предавать Иисуса Христа, мальчик мой.
В другой день спросил бы Феликс, как научиться различать предателей Христа, но промолчал, потому что не мог сформулировать вопрос коротко, а говорить долго не хотел. Его детскому разумению представлялось непонятным, отчего верующие в одного и того же Бога люди разделились и называются по-разному, отчего ненавидят друг друга реформаты и католики. Непонятные еще слова «лютеране», «кальвинисты», «меннониты», «анабаптисты», вместе с прочим знанием об основах мира, вторгались в сознание рожденного в то время человека, неся с собой раскол, ненависть и – если человек умел мыслить – множество противоречий и вопросов. Между тем, Якоб ван Бролин оглашал свою последнюю волю:
– До совершеннолетия Феликса все наше недвижимое имущество, склады вместе со всем описанным содержимым, домашний скарб и скот пусть находятся в распоряжении моей возлюбленной Амброзии, – ласковый взгляд светло-серых глаз умирающего задержался на женщине, которая искривила губы, чтобы не разрыдаться, и поправила белый чепец. А ван Бролин продолжал: – Оба корабля, принадлежащих мне, «Эразмус» и «Меркурий», передаю в распоряжение находящегося здесь Виллема Баренца. Половину доходов от перевозок и всех иных морских предприятий пусть вносит он в антверпенское отделение генуэзского банка Святого Георгия, где откроет счет на имя Феликса ван Бролина, совершеннолетие которого исполнится через 9 лет.
Несколько глубоких вдохов помогли Якобу восстановить дыхание, он попросил воды, а после продолжил:
– Тебе, Феликс, нужно учиться, чтобы в назначенное время поступить в Левенский университет на курс канонического права. Знай, что если не в мореплавании суждено тебе найти призвание, то душа моя возрадуется, видя твое будущее на посту городского советника, либо судьи, в общем, на почетной и прибыльной должности, отцом семейства и всеми уважаемым человеком. Лишь одного стерегись, мой возлюбленный сын – воинской доли, ибо сказал наш великий земляк Эразм из Роттердама, что война, столь всеми прославляемая, ведется дармоедами, сводниками, ворами, убийцами, тупыми мужланами, не расплатившимися должниками и тому подобными подонками общества, но отнюдь не просвещенными философами. А более всего, мальчик мой, я мечтаю о твоем жизненном пути, направляемом любовью, освещаемом разумом, а там где правит разум – не место войне и смуте.
Маленький Феликс вновь не знал, следует ли ему сказать что-то, и поэтому, когда отец замолчал, не проронил ни слова. Мать увела его в детскую комнату, где оставила одного, и Феликс, покинутый всеми, плакал, пока не заснул. А наутро ему сказали, что отца больше нет.
Следующее воспоминание Феликса относилось к тому дню, когда в кофейню, которую содержала Амброзия ван Бролин на паях с теткой Феликса по отцу, внезапно вошли несколько важных и богато одетых господ во главе с высоким красавцем, перед которым склонились в поклоне мать и тетушка Марта, а посетители, сидевшие за столами, повставали, всем видом выражая почтение.
– Говорят, здесь подают напиток, после которого можно скакать без устали день и ночь, – с улыбкой произнес этот красивый человек, широкоплечий, с гордой прямой осанкой, чей висящий на поясе кинжал, украшенный драгоценными камнями, вмиг привлек живейшее внимание Феликса.
– Для нас величайшая честь предложить вам его, ваше сиятельство бургграф! – сказала тетка Марта, и обе женщины попятились к жаровне, чтобы не повернуться к знатному посетителю спиной.
– Присядем, господа, – сказал этот человек, подавая пример и усаживаясь за самый большой стол, и его спутники устроились рядом с ним. Феликс, на которого никто не обращал внимания, осмелев, приблизился к гостям и незаметно дотронулся до рукоятки кинжала.
– Похоже, храбрый воин вырастет из юноши, которому так понравился твой кинжал, Виллем! – молодой человек в синем бархатном берете с огромным оранжевым пером вдруг прервал своим восклицанием разговор за столом, и восемь или десять пар глаз внезапно сосредоточились на Феликсе.
Мальчик отступил на шаг, спрятал за спину руки, потупился, всем видом выражая признание вины.
– Ты сын хозяйки, малыш? – улыбнулся тот, кого назвали Виллемом.
– Да, – тихо произнес Феликс, но при этом поднял голову, без боязни глядя на взрослых мужчин желто-зелеными глазами.
– Следует говорить «Да, Ваше Сиятельство», – наставительно сказал высоколобый господин, чья голова, казалось, лежала на блюде накрахмаленных брыжей.
– Филипп, не будь таким строгим к будущему рыцарю, – сказал Виллем. – Ты ведь хочешь быть рыцарем, малыш?
– Я хочу стать капитаном корабля, Ваше сиятельство, как мой отец, – молвил юный ван Бролин, которому понравился приветливый Виллем.
– Он сын вашего верного подданного, зеландского капитана Якоба ван Бролина, ваше сиятельство, – мать сгрузила с подноса несколько чашек фарфора с дымящимся темно-коричневым напитком. – А я вдова и мать этого мальчика.
– Он погиб в прошлом году, когда разоряли церкви? – припомнил Виллем. – Если я не ошибаюсь, во Флиссингене?
– Строго говоря, капитан ван Бролин скончался в собственной постели, – напомнил высоколобый. – Он пытался помешать погромщикам, и его сердце не выдержало.
– Я знал капитана Якоба, – пробасил богато одетый здоровяк, бородатый, похожий на добродушного медведя. – Это был муж великого достоинства и отваги. Я сам придерживаюсь догматов Кальвина, однако в тот день встать рядом со старым ван Бролином было бы честью для меня.
– Замечательно сказано, граф, – одобрительно кивнул высоколобый.
– А я не помню его, – сказал юноша с оранжевым пером и такой же перевязью.
– Ты, Людвиг, в Германии провел времени раз в десять больше, чем во Фландрии, – заметил Виллем. – Откуда тебе помнить наших достойных моряков? Во всяком случае, я вижу теперь того, кто когда-нибудь, как его отец, встанет за штурвал и поведет наш флот к далеким берегам.
Снова все посмотрели на Феликса, и это внимание смутило мальчика, пока он не заметил, что мать его взволнована сильнее обычного и, вроде бы, хочет что-то сказать. Она, в самом деле, открыла рот, но произнесла не то, что собиралась вначале:
– Я сделала напиток таким, как обычно для господина де Сент-Альдегонде. Если кому-то захочется более сладкий, я добавлю сахара в чашку.
– Спасибо, добрая женщина, – сказал Виллем, отпивая. – Очень непривычный вкус, и я, право, не знаю, хочу ли я каких-то изменений в нем, или нет. Ваши прекрасные чашки ведь из мастерской Гвидо де Савино, не так ли?
– Да, ваше сиятельство, мы работаем с Гвидо уже много лет, – улыбнулась хозяйка. – Чашки бывает, бьются, и, в отличие от частных покупателей фарфора, мы такие клиенты, которые приносят мэтру де Савино постоянный доход.
– Чудесный, немыслимый город, – задумчиво произнес Виллем, – в нем каждый может найти все лучшее, что произведено руками людей, а, если еще вспомнить самую большую в мире типографию моего любезного Кристофера Плантена, то и все, что явила миру человеческая мысль. Как жаль расставаться с Антверпеном!
– Ваше сиятельство, – решилась Амброзия ван Бролин, видя благосклонность бургграфа, – с вашего позволения, можно ли спросить…
– Спросите меня, – вмешался тот, которого назвали Людвигом. – С радостью отвечу прекрасной хозяйке, прибывшей из невероятной дали, чтобы украсить собой Антверпен.
– Спасибо, ваша светлость, – улыбнулась Амброзия, сверкнув диким черным глазом. Похоже, любезность вельмож помогла ей перестать волноваться. – Вы ведь покидаете Антверпен, а сюда идут имперские войска. Что ждет нас, простых жителей, что ждет Брабант, Зеландию и все Нижние Земли?
На некоторое время в кофейне воцарилась тишина, нарушаемая только звуками глотков и доносившейся снаружи возней слуг и верховых лошадей у коновязи.
– Мы остаемся верными подданными нашего возлюбленного короля, – сухо сказал Виллем, отодвинув от себя недопитую чашку. – Не думаю, что горожанам следует чего-либо опасаться, если они ходят к мессе. Повесьте на стены еще пару-тройку картин с сюжетами из житий святых, и, полагаю, здесь отбоя не будет от офицеров маршала де Толедо.

Наверх...

ПРОГОЛОСОВАЛО:
МЕНЕЕ 10
ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ:

На портале принята 12-балльная шкала рейтингов, которая помогает максимально точно отразитьвпечатление от прочитанной книги.Выставляя рейтинг, руководствуйтесь следующим соответ- ствием между качественной оценкой ичислом.

Понравилось? Поделись ссылкой!
/upload/image/_4613286.jpg
Кровавые сны - Литературный портал Написано пером.
Вы должны войти на сайт, чтобы иметь возможность комментировать и оценивать материалы.

Ваш комментарий может стать первым.

Читать отрывок...

Читать комментарии...

Читать рецензии...

Наверх...